Сверхъестественное: кровь охотника

Элли Беннет никогда не думала, что её жизнь — это что-то особенное. И знаете что? Это было охренительно. Она проснулась в своей кровати, в своей квартире, которую снимала с подругой в пригороде Лоуренса, штат Канзас. За окном светило солнце, где-то на кухне грохотали кастрюлями — Мэгги опять решила приготовить завтрак, хотя готовить она не умела от слова «совсем». Элли потянулась, хрустнув позвоночником, и улыбнулась своему отражению в зеркале на тумбочке. У неё были тёмные, почти чёрные волосы, которые она носила распущенными или собирала в небрежный пучок на макушке. Большие карие глаза с длинными ресницами, острые скулы, тонкие брови, которые она постоянно хмурила или, наоборот, удивлённо поднимала. Губы — чуть полноватые, с характерным изгибом, который делал её улыбку то милой, то дьявольски насмешливой. Она не была красавицей в классическом понимании. Она была интересной. Той, на которую оборачивались на улице не потому, что она модельной внешности, а потому что в ней было что-то цепляющее. Что-то, что заставляло запоминать. — Элли, твою мать, вставай, яичница подгорает! — заорала из кухни Мэгги. Элли закатила глаза, натянула первую попавшуюся футболку — чёрную, с выцветшим принтом какой-то группы — и пошлёпала босиком на кухню. Мэгги, её лучшая подруга с первого курса меда, стояла у плиты с видом человека, который только что совершил военное преступление. Яичница и правда горела. Чёрным дымом. — Серьёзно? — Элли подошла, выключила конфорку и выкинула сковороду в раковину. — Ты убьёшь нас до того, как мы получим дипломы. — Зато весело, — Мэгги ничуть не расстроилась и полезла за хлопьями. Элли улыбнулась. Вот такой была её жизнь. Простой. Нормальной. Студенческой. Она училась на третьем курсе медицинского, специализация — хирургия. Родители гордились. Мама, Сара Беннет, работала медсестрой в городской больнице. Папа, Томас Беннет, был архитектором, строил мосты или что-то такое сложное, о чём Элли никогда особо не вникала. Они жили в милом двухэтажном доме в получасе езды от города. Любящие, поддерживающие, иногда слишком заботливые. В общем, идеальная семья с придурковатой дочерью, которая вместо того, чтобы зубрить анатомию, таскала с собой фотоаппарат и фотографировала всё подряд. Фотоаппарат у неё был старый, плёночный, «Зенит», доставшийся от деда. Элли его обожала. В её сумке всегда лежали две-три запасные плёнки и сам аппарат, потёртый, с потрескавшимся кожухом, но работающий как часы. Она фотографировала не пейзажи и не улыбающихся людей на фоне достопримечательностей. Нет. Элли фотографировала моменты. Как Мэгги ржёт с бокалом вина, опрокинувшись на диван. Как одногруппник Том засыпает лицом в учебник на третьей паре. Как бродячий кот на остановке вылизывает лапу. Как её собственная тень на стене в тёмной комнате. Странноватые фото, да. Но живые. Её любимый снимок висел над кроватью — Мэгги и ещё две подруги, все в пижамах, со следами маски для лица на рожах, корчат чудовищные гримасы в объектив. На заднем плане — Элли, которая целится в них пультом от телевизора, как из пистолета. Она смеялась каждый раз, когда смотрела на него. Сейчас, сидя на кухне с миской хлопьев и листая ленту в телефоне, Элли чувствовала — день будет хорошим. Лекции начались в десять. Сначала анатомия, потом патологическая физиология. Вечером они с Мэгги планировали заскочить в бар, где играл местный кавер-бэнд, а потом, возможно, затусить до утра. — Слушай, — Мэгги, жуя хлопья и глядя в телефон, вдруг подняла голову. — Ты сегодня к родителям поедешь? — Ага, — Элли кивнула. — Папа звонил, сказал, что у мамы выходной, они хотят семейный ужин замутить. Ты как, со мной? — Не, у меня дедлайн по эссе. Но передавай привет. И скажи маме, чтобы снова не пихала в меня пирог, у меня весенний сезон, я в купальнике буду через два месяца. Элли рассмеялась. — Она всё равно пихнёт. — Знаю. Поэтому я приду злой и с набитым животом. Они посмеялись, собрались и вышли из дома. Университетский городок шумел, пахло кофе и осенью. Элли накинула кожаную куртку поверх футболки — утро было прохладным. В кармане — фотоаппарат. Всегда с собой. Она сделала пару кадров по дороге: парень с гитарой на скамейке, девушка, которая споткнулась на ровном месте и теперь делала вид, что так и надо, облака, похожие на дракона. Обычный день. Обычная жизнь. Элли не знала, что это последний обычный день в её жизни. *** Пары тянулись медленно. Анатомия — это всегда трупный запах, формалин и холод. Элли нравилось, честно. Она не боялась крови, не боялась мёртвых тел. Ей было интересно, как работает этот сложный, хрупкий механизм — человеческое тело. — Беннет, ты слушаешь? — преподаватель, пожилой мужчина с вечно недовольным лицом, ткнул указкой в её сторону. — Да, профессор, — Элли мило улыбнулась. — Топографическая анатомия плечевого сплетения. У вас отличная лекция, я конспектирую. Она действительно конспектировала. Но параллельно рисовала на полях маленького скелета в шляпе и с сигарой. Кто сказал, что учиться нельзя с юмором? Мэгги, сидевшая рядом, закатила глаза, увидев рисунок, и ткнула её локтем. К пяти часам они освободились. Элли заскочила домой, переоделась в чистые джинсы и тёплый свитер — вечера в конце сентября уже были холодными — и поехала к родителям. Дом встретил её запахом жареного мяса и пирогов. Мама носилась по кухне, папа сидел в гостиной с газетой (да, он до сих пор читал бумажные газеты, это было странно и мило одновременно). — Элли! — мама выбежала из кухни, обняла её, чмокнула в макушку. — Как учёба? Как Мэгги? Ты худая, как щепка, ешь нормально? — Ма-а-ам, — Элли закатила глаза, но улыбнулась. — Я ем. И я не худая, у меня вес в норме. — В норме у скелетов, а ты девушка, — мама уже тащила её за руку к столу. — Садись, ужин через пятнадцать минут. Папа отложил газету, посмотрел на неё поверх очков и усмехнулся. — Дайте угадаю. Опять ночевать не останешься? — Пап, у меня завтра первая пара, — Элли села рядом с ним, чмокнула в щёку. — Я на метро быстрее доеду. — На метро, — папа покачал головой. — В твоём возрасте я уже в мастерской ночевал, чтобы проект сдать. — В твоём возрасте не было метро, там динозавры ещё бегали, — парировала Элли. Мама из кухни гаркнула: — Томас, не начинай! — Я молчу, — папа поднял руки. — Я просто констатирую факт. Ужин прошёл тепло, по-семейному. Мама наготовила целую гору еды, будто ждала голодающую армию. Элли ела, болтала, рассказывала про универ, про Мэгги, про то, как они вчера ходили в кино и фильм оказался полным дерьмом. — А фотографии? — спросил папа. — Показывай. Элли достала фотоаппарат, включила режим просмотра на маленьком экране — да, старая модель, но жить можно. Пролистала. — Вот это мы в прошлые выходные на пикнике. Мэгги пытается поймать бутерброд ртом. Не поймала. — Ужас, — мама засмеялась. — А это кто? — Это какой-то мужик на набережной кормил голубей. У него было такое лицо... ну, будто он этих голубей ненавидит, но делает вид, что любит. — Ты странная, Элли, — папа покачал головой, но в глазах у него была гордость. Она знала. Они всегда ею гордились. И она гордилась ими. После ужина Элли помогла маме помыть посуду, поцеловала родителей и поехала домой. В метро было пусто, она сидела, прислонившись к холодному стеклу, и смотрела на мелькающие огни. Фотоаппарат лежал в сумке. Она сделала снимок туннеля — длинного, тёмного, с размытыми фонарями в конце. Почему-то ей показалось, что это важно. Что это будет последним нормальным снимком в её жизни. Чёрт, если бы она знала. *** Дома Мэгги уже спала — вырубилась с телефоном в руке, на экране горел какой-то сериал. Элли улыбнулась, накрыла её пледом, забрала телефон, поставила на зарядку. Сама легла, но уснуть не могла. Что-то зудело под кожей. Тревога? Или просто кофе на ночь? Она взяла наушники, включила музыку — что-то тяжёлое, с гитарами и рыком — и наконец провалилась в сон. Утром было воскресенье. Утром она проснулась от того, что Мэгги уже ушла на свою подработку, оставив записку на холодильнике: «Я в кафе, вернусь к вечеру. Хлопья на верхней полке. Не сожги квартиру». Элли усмехнулась, сварила кофе, залила хлопья молоком, включила музыку. Собралась. Родители ждали её к обеду. Мама сказала, что испекла яблочный пирог, и если Элли не приедет, она лично приедет за ней в город. — Еду, еду, — написала Элли в ответ. Она вышла из дома в четыре часа. Осень уже чувствовалась — ветер, запах увядающих листьев, серое небо. Элли надела куртку поплотнее, замотала шарф. Фотоаппарат — в сумке. Плёнка — почти новая, оставалось кадров пятнадцать. — Сделаю пару снимков родителей, — подумала она. — Мама будет позировать, папа делать вид, что ему не нравится, а потом попросит распечатать и в рамочку. Она улыбнулась своим мыслям. Метро, переход, автобус. Привычный маршрут. Дом показался из-за поворота — двухэтажный, с красной крышей, с яблоней во дворе, которую папа посадил в год её рождения. В окнах горел свет. Элли вышла из автобуса, поправила сумку на плече и пошла к калитке. *** Внутри было тихо. Слишком тихо. Обычно мама включала телевизор на кухне, пока готовила. Папа возился в гараже или в своём кабинете. А тут — тишина. — Мам? — крикнула Элли, снимая куртку в прихожей. — Пап? Никто не ответил. Странно. Она прошла на кухню — пусто. Пирог стоял на столе, накрытый полотенцем. Тарелки были разложены. Три прибора. Значит, ждали. — Мам? — громче, уже с ноткой беспокойства. Она достала телефон — никаких сообщений. Связь есть. И тут она услышала звук. Тихий, приглушённый. Из гостиной. Та самая комната, куда она и шла по коридору, но теперь она замерла. Что-то упало. Потом — глухой удар, будто мокрое месиво шлёпнулось об пол. Наушники болтались на шее — она слушала музыку по дороге и забыла вытащить. Сейчас в них всё ещё играло что-то бессмысленное, ритмичное, но она быстро сняла их, намотав провод на пальцы. Тишина. А потом — снова звук. Громче. Будто что-то тяжёлое волокли по полу. Элли двинулась дальше по коридору. Медленно. Стараясь не шуметь. Паркет слегка поскрипывал под её носками. Гостиная была прямо по коридору, дверь приоткрыта. Она заглянула в щель. И мир остановился. В гостиной стояли люди в чёрном. Трое. Может, четверо. Она не могла сосчитать — не могла сфокусироваться, потому что в центре комнаты, в воздухе, висел её отец. Чья-то рука — нет, не рука, ладонь, сжатая в кулак — держала его за шею. Он не кричал. Не дёргался. Его лицо было багровым, глаза выпучены, но он был в сознании. Смотрел на кого-то внизу. Элли перевела взгляд. Мама лежала на полу, у дивана. На боку. Глаза открыты. Губы приоткрыты. Она не дышала. Элли сразу это поняла — она же училась на хирурга, она видела мёртвых, она знала, как выглядит смерть. Но это была её мама. Тихий хруст. Отец дёрнулся — и его голова повернулась под неестественным углом. Слишком далеко. Слишком легко. А потом его тело рухнуло на пол, и голова стукнулась об паркет с глухим, тошнотворным звуком. Элли закричала. Не красиво, не по-киношному. Нет. Она заорала — отвратительно, громко, срывая голос. Крик вырвался из неё сам, без её воли, будто её тело знало, что делать, когда разум отказывался верить. Чёрные фигуры развернулись. Они были с лицами. Обычными лицами — мужчины и женщины, разного возраста, разной внешности. Но когда они посмотрели на неё... Глаза. Чёрные. Не просто тёмные — чёрные. Без белков, без радужки. Две бездонные дыры в человеческих лицах. Элли замерла. Мозг отказывался обрабатывать информацию. Она стояла, вцепившись в дверной косяк, и смотрела в эти глаза. — Ещё одна, — сказал один из них. Голос был обычным, человеческим, но в нём было что-то... скользкое. — Оставьте её. Она ничего не знает. — Приказ? — спросил другой. — Приказ — убрать всю семью. Тот, который говорил первым, двинулся к ней. И тут страх отпустил. Не потому что она стала храброй. Нет. Просто её тело вспомнило, что оно живое и не хочет умирать. Элли рванула назад, к чёрному ходу. Дом она знала как свои пять пальцев — в этой кухне прошло её детство. Чёрный выход вёл во двор, а со двора можно было перелезть через забор к соседям. Но они были быстрее. Чья-то рука вцепилась ей в волосы, рванула назад. Элли заорала от боли, вывернулась, сбросив куртку, и побежала дальше, к полке с ключами. Схватила первое, что попалось — тяжёлая керамическая кружка, подарок маме — и запустила назад. Попала в кого-то. Послышался короткий рык, но не боли, скорее — раздражения. Она влетела в кладовку, захлопнула дверь, задвинула щеколду. Двадцать секунд. Может, тридцать. В окне кладовки — маленькое, под потолком. Узкое, но она пролезет. Элли вскарабкалась на стиральную машину, распахнула окно и вывалилась наружу, расцарапав живот о край рамы. Ноги коснулись земли — холодной, мокрой, осенней. Босиком. Она только сейчас заметила, что дома сняла кроссовки. На ней были только джинсы, тёплые носки и свитер. Но бежать надо было сейчас. Элли бросилась к забору, перемахнула — спасибо школьным урокам физкультуры — и упала в кусты. Колючие ветки хлестнули по лицу, она почувствовала, как по щеке потекла тёплая кровь. — Беги, беги, беги, — пульсировало в голове. Она бежала. Босиком по холодной земле. По асфальту. По гравию. Ноги раздирало в мясо, но она не чувствовала боли. Только холод. Только ужас. Вокруг было темно. Уличные фонари горели через один — экономия, мать её. Элли бежала, спотыкаясь, падая, поднималась и снова бежала. Она не знала, куда бежать. Не знала, где искать помощь. Но впереди, в сотне метров, замаячил жёлтый свет — круглосуточный магазин. Вывеска мигала, обещая горячие хот-доги и кофе. Элли побежала туда. *** Дверь звякнула колокольчиком. Она ввалилась внутрь, тяжело дыша, и опёрлась о стойку. За кассой сидел парень. Худощавый, с прыщавым лицом и наушниками в ушах. Лет восемнадцати, не больше. Он поднял взгляд, и его лицо вытянулось. — Чёрт... — выдохнул он. Элли видела себя в зеркале на стене за его спиной. Её лицо было в порезах, из одного на скуле всё ещё текла кровь. Свитер — в тёмных пятнах. Волосы спутаны, торчат во все стороны. Ногти сломаны, в грязи и крови. Но это было неважно. — Позвони в полицию, — сказала она. Голос дрожал. — Набери 911. Быстро. — Что... что случилось? — парень уже тянулся к телефону. — Позвони, мать твою! Он набрал номер. Прижал трубку к уху. И в этот момент колокольчик над дверью звякнул снова. Элли обернулась. Трое. В чёрном. Стояли на пороге. Их глаза были нормальными. Карие, голубые, зелёные. Человеческие. Но она знала. Чувствовала. Они пришли за ней. Она метнулась к кассе, упала на колени и заползла под стойку. Парень замер, глядя на вошедших с открытым ртом, телефонная трубка болталась в его руке. Элли прижала палец к губам. Тише. Молчи. Пожалуйста, молчи. Парень кивнул. Сглотнул. — Эй, — один из вошедших, высокий брюнет, подошёл к стойке. — Ты не видел девушку? Молодая, тёмные волосы, в свитере? — Д-девушку? — голос парня дрожал. Он старался звучать ровно, но выходило у него хреново. — Нет, никого не было. Только... только вы зашли. — Серьёзно? — брюнет наклонил голову. — А чего ты тогда в телефон дышишь? — Я... я заказ принимал. Доставка. — Понятно. Брюнет посмотрел на стойку. Потом — под стойку. Элли затаила дыхание. Она видела его ноги в чёрных ботинках в двух сантиметрах от своего лица. — Врёшь, — сказал брюнет спокойно. Почти ласково. — И врёшь плохо. Парень открыл рот, чтобы что-то сказать, но не успел. Брюнет даже не двинулся — просто сделал жест рукой, и голова парня дёрнулась назад. Хруст. Элли не видела подробностей, но услышала, как тело съехало со стула и упало на пол. Телефонная трубка ударилась об плитку — короткие гудки. Она вылезла из-под стойки. Не думая. Не планируя. Просто вскочила, схватила со стойки стойку с чипсами и швырнула в брюнета. Пакеты разлетелись, кто-то выругался. Элли побежала к выходу, но дверь уже перекрыл второй — невысокий, коренастый, с бритой головой. — Куда, милая? Она развернулась — третий стоял у витрины с напитками, загораживая путь к чёрному ходу. В ловушке. Элли схватила бутылку с полки — дешёвое красное вино — и разбила её о край стеллажа. Острый край стекла. Кровь с вином смешались на её руках. — Подойди, — сказала она, скалясь. — Я тебе горло перережу, урод. Коренастый рассмеялся. — А у неё есть яйца. Жаль, что не надолго. Он двинулся на неё, и Элли полоснула стеклом — наугад, отчаянно. Попала по руке, чёрная кровь брызнула на пол. — Ах ты сука! — заорал он. Но она уже бежала. К выходу. Потому что третий отошёл от витрины, и путь стал свободен. Вылетела на улицу. Холодный воздух ударил в лицо. Сзади — топот. Они бежали за ней. Элли свернула к лесу. Там темно, там можно спрятаться. Она бежала, продираясь сквозь кусты, падая в грязь, сдирая кожу о ветки. Где-то сзади слышались голоса — спокойные, насмешливые. Они не торопились. Они знали, что она никуда не денется. Но она бежала. Долго. Пока лёгкие не начало жечь огнём. Пока ноги не превратились в сплошную рану. Пока перед глазами не поплыли чёрные круги. А потом лес кончился. Она вылетела на дорогу — пустую, тёмную, с разметкой, которая блестела от недавнего дождя. И в этот момент из-за поворота вылетели фары. Машина — большая, чёрная — неслась прямо на неё. Элли замерла. Не успела даже закричать. Всё, что она смогла — зажмуриться и сжаться в комок, готовясь к удару. Но удара не было. Визг тормозов — противный, долгий, с запахом жжёной резины. Машина остановилась в каких-то сантиметрах от неё. Элли открыла глаза. Фары слепили, но она видела, как открылись передние двери. Две фигуры — одна высокая, почти огромная, вторая чуть пониже, но тоже немаленькая — вышли из машины. — Твою мать, ты что, охренела? — заорал тот, что пониже. Голос злой, хриплый. — На дорогу выскакивать под колёса — это новый вид самоубийства? Элли смотрела на них. На их лица. На то, как они двигаются. Второй — высокий — шагнул ближе и вдруг замер. — Дин, — сказал он тихо. — Посмотри на неё. Дин — тот, который орал — подошёл ближе и присмотрелся. Его лицо изменилось. Злость ушла, сменившись чем-то другим. Настороженностью. — Чёрт, — сказал он уже спокойнее. — Ты в порядке? — пауза. — Глупый вопрос. Ты вся в крови. Элли не могла говорить. Язык не слушался. Она стояла, дрожа всем телом, и смотрела на них. — Что случилось? — спросил высокий. Голос у него был мягче, чем у брата — она уже поняла, что они братья. — Кто тебя так? — Люди... — прошептала она. — Там... дом... родители... они убили... чёрные глаза... чёрные... Она тараторила, слова сливались в кашу. Парни переглянулись. — Слушай, — Дин подошёл ближе. — Ты можешь говорить нормально? Мы не понимаем ни хрена. — Дин, — высокий осадил его. — Посмотри на неё. Она в шоке. — Я вижу, Сэм, не слепой. Но мы не можем помочь, если не поймём, что случилось. Сэм. Сэм и Дин. Имена ничего не говорили Элли, но она смотрела на высокого — на Сэма — и почему-то ей стало чуть спокойнее. Что-то в нём было. Надёжное. Или она просто была на грани и готова была довериться кому угодно. — Нам нужно убраться с дороги, — сказал Дин, оглядываясь. — Если те, кто это сделал, ещё рядом, они могут вернуться. — Они... они в лесу, — Элли показала рукой назад. — Они бежали за мной. — Чёрт, — Дин выругался. — Сэм, тащи её в машину. Сэм шагнул к Элли, протянул руку. — Пойдём. Мы не сделаем тебе плохо. Обещаю. Элли отшатнулась. — Нет. Вы... вы такие же? Глаза... у вас глаза нормальные? — Какие — такие же? — не понял Сэм. — У них были чёрные глаза, — выдохнула Элли. — Чёрные, как... я не знаю. Как дыры. Они убили моих родителей. Убили парня в магазине. Они... — Демоны, — сказал Дин тихо. Сэм резко обернулся к нему. — Дин, не сейчас. — Что? Она всё равно увидела. Раз у неё есть глаза. — Демоны? — Элли рассмеялась — нервно, истерично. — Вы серьёзно? Демоны? Это не демоны, это... это люди. Просто с чёрными глазами. Больные. Психи. Дин и Сэм переглянулись. Какой-то безмолвный разговор, понятный только им. — Слушай, — Сэм снова заговорил, медленно, как с ребёнком или с душевнобольным. — Сейчас не важно, кто они. Важно, что они хотят тебя убить. Давай с нами. Мы отвезём тебя в безопасное место, а завтра разберёмся. Хорошо? Элли посмотрела на него. На его глаза — зелёные, ясные, без единого намёка на черноту. Потом на Дина — тот смотрел настороженно, но без враждебности. Она кивнула. — Хорошо. Сэм открыл заднюю дверь чёрной машины — «Chevrolet Impala», старую, но ухоженную. Элли забралась внутрь, и запах кожи и мужского одеколона ударил в нос. Она вдруг поняла, что не чувствует ног. И руки трясутся. И во рту — привкус крови. — Её нужно в больницу, — сказал Дин, садясь за руль. — Нет! — Элли дёрнулась. — Не надо больницы. Они... они могут быть и там. Я не знаю. — Она права, — Сэм сел рядом с ней на заднее сиденье. — Не сейчас. Дин хмыкнул, завёл двигатель, и «Импала» рванула с места. Элли смотрела в окно на тёмный лес, который медленно исчезал за поворотом. Там, в глубине, мелькнули огни — фонарики? Или... она не хотела знать. Она прислонилась лбом к холодному стеклу и закрыла глаза. Слёз не было. *** Четыре часа спустя Мотель назывался «Придорожный отдых». Дешёвый, грязноватый, с вывеской, у которой не горели несколько букв. Идеальное место для тех, кто не хочет, чтобы их нашли. Дин заселился, заплатив наличными и назвав какое-то чужое имя. Элли не запомнила какое. Она просто шла за ними, механически переставляя ноги, и старалась не смотреть на свои ступни — потому что они выглядели так, будто она прошла по битому стеклу. В номере было два дивана, продавленная кровать и маленькая ванная. Дин сразу ушёл в душ — смывать с себя дорожную пыль. Сэм остался с ней. — Садись, — сказал он, указав на кресло у окна. — Я посмотрю, что с твоими ногами. Элли села. Молча. Сэм опустился перед ней на корточки, осторожно взял её за лодыжку. — Чёрт, — прошептал он, разглядывая распухшие, содранные ступни. — Как ты вообще бежала? Элли не ответила. Сэм достал из своей сумки аптечку — старую, потёртую, но хорошо укомплектованную. Перекись, бинты, пластыри. — Это будет больно, — предупредил он. — Мне уже больно, — сказала Элли тихо. Он обрабатывал раны аккуратно, но всё равно жгло так, что она закусила губу до крови. Ни звука. Сэм покосился на неё. — Ты можешь кричать, если надо. — Я не надо. Закончив с ногами, он поднял голову и посмотрел на её лицо. Порезы, ссадина на скуле, рассечённая бровь. — Головой не ударялась? — Не помню. — Зрачки вроде нормальные, — он посветил фонариком в глаза. — Сотрясения нет. Но завтра покажешься врачу. Настоящему. — Я сама врач, — сказала Элли. — Учусь на третьем курсе. Сэм удивлённо поднял бровь. — Тогда ты знаешь, что я прав. Элли не ответила. Из душа вышел Дин, вытирая волосы полотенцем. Он взглянул на них, на забинтованные ноги Элли, на её лицо, и хмыкнул. — Выглядит как дерьмо. — Спасибо, доктор, — сказала Элли ровно. Дин нахмурился. — Я не хотел... — Всё равно спасибо. Повисла тишина. Дин достал из холодильника пиво, открыл, сделал глоток. Сэм сел на диван напротив. — Рассказывай, — сказал Дин. — Что случилось? С самого начала. Элли открыла рот, но слова застряли в горле. Она попыталась ещё раз. — Я пришла домой. К родителям. Дверь была открыта. Я... я услышала звуки из гостиной. Пошла посмотреть. — Сколько их было? — спросил Сэм. — Трое. Или четверо. Я не... — она замолчала. — Они держали папу за шею. В воздухе. Просто взяли и... — её голос дрогнул. — Свернули голову. Как курице. А мама уже лежала на полу. С открытыми глазами. Сэм отвернулся. Дин допил пиво залпом. — Потом они увидели меня, — продолжала Элли. — Глаза у них были чёрные. Совсем чёрные. Я убежала. Сначала в магазин. Там был парень за кассой. Я просила вызвать полицию. Но они пришли. Убили его. Потом я бежала через лес. А потом вы. Она замолчала. — Чёрные глаза, — тихо сказал Сэм, глядя на Дина. — Ты уверена? — Я не слепая, — огрызнулась Элли. — Я знаю, что видела. — Мы не сомневаемся, — быстро сказал Сэм. — Просто... это многое объясняет. — Что именно? Что в этом мире есть люди с чёрными глазами, которые сворачивают головы голыми руками? — Это не люди, — сказал Дин. — Мы же сказали. Демоны. Элли уставилась на него. — Ты серьёзно? — Абсолютно. — Демонов не существует. Дин усмехнулся — невесело, с горечью. — Я тоже так думал. Лет пятнадцать назад. Элли перевела взгляд на Сэма. Тот молчал, но в его глазах было что-то — знание. Уверенность. — Вы охотники? — спросила она вдруг. Сэм и Дин переглянулись. — Откуда ты знаешь это слово? — спросил Дин. — Не знаю, — честно ответила Элли. — Просто... из головы. Такое чувство, будто я уже слышала его раньше. Но не помню где. Они снова переглянулись. — Слушай, — Сэм подался вперёд. — Завтра мы поедем в твой дом. Посмотрим, что там. Возможно, найдём что-то, что объяснит, почему они напали. — Я поеду с вами. — Исключено, — отрезал Дин. — Ты в таком состоянии, что... — Я поеду с вами, — повторила Элли, и в её голосе вдруг прорезалась сталь. — Это мои родители. Это мой дом. И я хочу знать, почему их убили. Дин открыл рот, чтобы возразить, но Сэм перебил. — Хорошо. Но ты делаешь только то, что мы говорим. Никакой самодеятельности. Элли кивнула. Повисла тишина. Дин допил второе пиво, Сэм ушёл в душ. Элли сидела в кресле, подогнув ноги, положив руки на колени, и смотрела в стену. Она слышала, как шумит вода. Как Дин перекладывает что-то в сумке. Как за окном проезжают редкие машины. А потом её лицо начало мокнуть. Слёзы пришли тихо. Без рыданий, без всхлипов. Просто текли по щекам — тёплые, солёные, бесконечные. Она не вытирала их. Просто сидела и смотрела в никуда. Дин заметил. Подошёл, протянул упаковку бумажных платков. — Держи. Элли не взяла. Он положил платки ей на колени и отошёл. Сэм вышел из душа, посмотрел на неё, хотел что-то сказать — но промолчал. Лёг на диван, отвернулся к стене. Дин забрался на кровать, выключил свет. Элли сидела в темноте и плакала, пока слёзы не кончились. А потом просто сидела. Всю ночь. *** Утро Солнце пробилось сквозь грязные шторы около восьми. Элли не спала ни минуты. Её веки были красными, опухшими, но глаза смотрели ясно. Слишком ясно. Сэм проснулся первым. Посмотрел на неё, на кресло, которое она не покидала, и тихо вздохнул. — Ты не спала? — Нет. — Нужно. — Успеется. Дин заворочался, выругался и сел. — Есть хочу. И кофе. Потом поедем. Элли встала — ноги болели, но терпимо. Прошла в ванную. Зеркало показало ей чужое лицо. Распухшее, исцарапанное, с корочками запёкшейся крови. Она долго смотрела на себя, а потом отвернулась. Душ помог. Не морально — физически. Горячая вода смыла грязь, кровь, чужой страх. Она вышла, замотанная в полотенце, и замерла — поняла, что переодеться не во что. Её одежда была в пятнах крови. Дин, не глядя, бросил на кровать чёрную футболку и какие-то шорты. — Сэма майка, мои шорты. Футболка оказалась огромной — Сэм был под два метра ростом, а Элли едва доставала ему до плеча. Шорты Дина висели на бёдрах, как юбка, и держались только на завязках. Она выглядела чёрт знает как, но какое это имело значение? Собрались быстро. Дин купил кофе и бутерброды в автомате у стойки регистрации. В машине Элли сидела на заднем сиденье, вцепившись в ремень безопасности. — Твой дом далеко? — спросил Сэм. — Двадцать минут. — Расскажи о родителях, — попросил он. — Кем они работали? Было ли в семье что-то необычное? — Обычная семья. Мама медсестра, папа архитектор. Они... они были нормальными. Любящими. Ничего такого. — А ты? — спросил Дин, глядя на неё в зеркало заднего вида. — С тобой никогда не случалось ничего... странного? — Например? — устало спросила Элли. — Например, ты видела вещи, которые не могли видеть другие. Или сны — слишком яркие, пророческие. Или... — Нет, — перебила она. — Я просто обычная студентка меда. У меня хобби — фотография. Я пью слишком много кофе и сплю по четыре часа в сутки. В моей жизни не было ничего сверхъестественного до вчерашнего вечера. Дин хмыкнул. — Было. Ты просто не замечала. Элли не ответила. Дом встретил их полицейскими лентами и тремя машинами местной полиции. Жёлтый кордон, хмурые копы, запах крови, который чувствовался даже на улице. — Стой здесь, — сказал Сэм, выходя из машины. — Я сказала, что поеду с вами. — Ты поехала. Но сейчас ты ждёшь здесь. Элли хотела возразить, но Дин уже вышел и что-то говорил полицейскому, протягивая корочку. — ФБР, — услышала она. — Специальные агенты, — он обернулся на машину. — Со мной напарник и стажёр. Полицейский — пожилой, с усталым лицом — посмотрел на машину, на Элли, которая выглядывала из окна, и покачал головой. — Стажёр? Похожа скорее на бомжа. — Тяжёлая ночь, — Дин ухмыльнулся. — Пропустите. Полицейский пропустил. Но смотрел скептически. Элли вылезла из машины. Ноги болели при каждом шаге, но она шла. В дом. Запах ударил в нос мгновенно — железо, смерть, что-то сладковатое. Она прошла в гостиную. Тела уже увезли. Но очертания на полу, тёмные пятна, мебель, сдвинутая с мест — всё это кричало о том, что здесь случилось нечто ужасное. Сэм и Дин ходили по комнате, осматривая всё с профессиональным спокойствием. Элли стояла на пороге, смотрела на пятно на ковре — там, где лежала мама — и чувствовала, как внутри что-то сжимается. — Эй, — Дин подошёл к ней. — Ты как? Она посмотрела на него. Взяла себя в руки. — Нормально. — Врёшь. — А ты эксперт по вранью? Дин сузил глаза, но ничего не сказал. — Нашёл что-то? — спросил Сэм, поднимаясь из-за дивана. — Сера, — Дин показал на подоконник. — На подоконнике, на полу. Много. — Сера? — переспросила Элли. — При чём здесь сера? — Демоны оставляют следы, — сказал Сэм. — Когда появляются или исчезают. Сера — верный признак. Элли хотела сказать, что это бред, но закрыла рот. Она видела чёрные глаза. После этого вера в демонов уже не казалась такой безумной. Сэм тем временем осматривал книжный шкаф у стены. Провёл рукой по корешкам, нажал на что-то — и сзади раздался щелчок. Полка сдвинулась, и из тайника вывалилась книга. Огромная. Древняя. Кожаный переплёт, потрескавшийся от времени. На обложке — символ, которого Элли никогда не видела. — Что это? — спросил Дин, подходя ближе. Сэм открыл книгу. Страницы были жёлтыми, хрупкими. Текст — на латыни, с примесью какого-то другого языка. — Это... чёрт, я не знаю, — Сэм провёл пальцем по строчкам. — Здесь что-то про охотников. Про семью. Про кровь. — Дай сюда, — Элли протянула руку. Сэм отдал книгу. Она пробежалась глазами по тексту. Латынь она знала — медицинские термины, анатомические названия, рецепты. Этого было достаточно, чтобы понять общий смысл. — «Кровь Беннет...» — прочитала она вслух. — «... течёт в жилах потомков древнего рода... способна уничтожить любое порождение тьмы... один укол — и демон падёт...» Она подняла голову. — Что за хрень? Сэм и Дин смотрели на неё странно. — Беннет, — медленно сказал Дин. — Твоя фамилия? — Да. Беннет. — Ты когда-нибудь слышала об этом? О том, что твоя семья... не совсем обычная? — Нет! — Элли почти выкрикнула. — Мои родители не были охотниками! Моя мама работала медсестрой в больнице! Мой папа строил мосты! Они... они не... Она замолчала. Потому что вдруг вспомнила. Папины долгие командировки. Мамины ночные смены, которые почему-то всегда совпадали с папиными отъездами. Странные шрамы на теле отца, которые он объяснял неудачными падениями с лестницы. Мамин взгляд, когда в новостях показывали очередное жестокое убийство. — Нет, — прошептала она. — Нет, нет, нет. — Элли, — Сэм подошёл ближе. — Твои родители скрывали это от тебя. Возможно, чтобы защитить. — От чего? От демонов? — она рассмеялась — зло, горько. — Я всю жизнь жила в неведении, а теперь они мертвы, и я даже не знаю, за что! — Зато теперь знаем мы, — сказал Дин. — Книга. Если там написано, что твоя кровь убивает демонов, то это объясняет, почему они напали. Кто-то узнал. Кто-то решил уничтожить всю семью, пока не поздно. — Или наоборот, — добавил Сэм. — Может, твои родители кого-то убили. И пришли за местью. Элли прижала книгу к груди. — Я хочу знать всё. Что они делали. Кого убивали. И кто это сделал с ними. — Это может быть опасно, — сказал Дин. — Мне уже насрать на опасность, — Элли посмотрела ему в глаза. — Они убили мою семью. Убили парня, который просто работал в ночную смену. И они хотели убить меня. Так что — мне насрать. Дин хотел возразить, но Сэм его перехватил. — Мы тебе поможем, — сказал он. — Но на наших условиях. — Каких? — Ты едешь с нами. Учишься. И не лезешь вперёд батьки в пекло. — Я не умею охотиться, — сказала Элли. — Научишься, — пожал плечами Дин. И в этом слове прозвучало что-то окончательное. Она ехала с ними. --- Неделю спустя Она узнала многое. Что такое демоны. Как их изгонять. Что есть другие твари — призраки, оборотни, вампиры. Что её семья — Беннеты — были охотниками поколениями. И что её кровь действительно была особенной. Сэм провёл какой-то тест — каплю её крови смешали со святой водой, и та закипела, как в кислоту. — Никогда такого не видел, — сказал он тогда. — Она буквально испепеляет всё демоническое. — Значит, я ходячее оружие? — спросила Элли. — Ты — то, за чем охотятся, — ответил Дин. Они не ладили. С самого начала. Элли отвечала колкостями на его подколы, Дин бесился, потому что она не боялась его и не лебезила. А она бесилась, потому что он вёл себя как мудак. — Тебе не место в этой жизни, — сказал он ей на третий день. — Ты ничего не умеешь. Только ноешь и плачешь. — Я не плакала ни разу при тебе, — ответила Элли. — И я научусь. Быстрее, чем ты думаешь. — Мечтай. — О, я мечтаю. Например, о том, как заклею тебе рот пластырем. Сэм вздыхал и разводил их по разным углам. Но постепенно, очень медленно, что-то менялось. Элли училась стрелять. Дин учил — с рычанием, с проклятиями, но учил. Сэм учил её латыни — не медицинской, а настоящей, той, что используют в экзорцизмах. Она была быстрой. Злой. И слишком умной для новичка. — У неё талант, — сказал Сэм однажды Дину. — Или кровь сказывается. — Или просто везение, — буркнул Дин. — Везение? Она второй день стреляет, и её группа на мишени — лучше твоей. — Заткнись. Элли слышала этот разговор, стоя за углом. И улыбнулась. Смерть родителей всё ещё жгла её изнутри. Но теперь к боли примешивалось что-то ещё. Жажда. Желание найти тех ублюдков с чёрными глазами и посмотреть, как они будут корчиться, когда их будут убивать её руками. Она поклялась себе в ту ночь, сидя в кресле мотеля, глядя в стену. Она убьёт их. Всех.