Моя сладость

***

Мне этот мир уже понятен, ебать. Я сижу на подоконнике, одной рукой сжимаю вторую банку «Монстра», второй — листаю ленту. За окном какой-то стандартный закат, который все постят в сторис с подписью «эстетика». Розовые патчи на висках уже начали отслаиваться, но мне лень их поправлять. Пусть торчат. Как и всё во мне, если честно. Три часа ночи. Желудок напоминает о себе ноющей пустотой. На тумбочке — пустая пачка от «Марсов», две конфеты «Скитлс» выкатились под батарею, а ещё вчера кончилась Nutella, и я так и не купил новую. Пиздец. Листаю. Тикток, твиттер, снова тикток. Всё одно и то же. Эти лица, эти тренды, эти фейковые улыбки людей, которые продают курс «Как стать счастливым за 2 дня». Не, серьёзно. Ебаный стыд. А потом я натыкаюсь на короткое видео. Парень в белом фартуке, руки в муке, на заднем плане противни, миски, какие-то формы для кексов. Он не говорит ни слова. Просто смотрит в камеру и аккуратно, будто боится разбудить всё вокруг, поливает шоколадом корж. Ни музыки. Ни голосовой нарезки. Только звук ложки о миску и глухое напряжение. Я проматываю. Почему-то возвращаюсь. Проматываю. Возвращаюсь. Лицо какое-то… другое. Не накрашенное, без этой гипертрофированной радости. Усталое. Живое. Я залетаю в профиль. Ник — @hhj_bake. Сто двадцать подписчиков. Ноль рекламы. Ноль «подпишись и получи скидку». Просто фото тортов, пирожных, макарунсов неестественно ровных цветов — лавандовых, мятных, лимонных. Пальцы сами начинают гуглить. «Хёнджин кондитер». Ничего. «Хёнджин торты». Тишина. «Хёнджин […]» Выскакивает старая запись с какого-то форума для пекарей-любителей. Комментарий под ником hhj_23: «если сделать ганаш на тёмном шоколаде с щепоткой морской соли, он не будет приторным даже для тех, кто ненавидит сладкое». Тыц. Ещё один коммент на том же форуме: «принимаю заказы в пределах города. доставка вечером. анонимно — могу хоть в коробке без обратного адреса. мне всё равно, кто заказывает, лишь бы не боялись экспериментов». Вот это уже разговор. Я пролистываю его архив. Торт «Опьяневшая вишня» — бисквит с бурбоном. Торт «Солёная карамель и грусть» — остроумно, блять. Торт «Без названия» — чёрный зеркальный глазурь, золотая крошка, и подпись: «вкус, когда хочется плакать, но нечем дышать». Я облизываю губы. Вспоминаю, как в семь лет стащил со стола пол-«Наполеона», пока мать вышла курить. Как в двенадцать купил на карманные деньги коробку «Рафаэлло» и сожрал за один присест, а потом блевал. Я падок на сладости. Падок, как наркоман на иглу. И этот Хёнджин — или кто он там — пахнет настоящим. Не этой ванильной хуйнёй из супермаркета, где сахар заменяет вкус. Он знает, что делает. Я пишу в личку форума. Без шапки, без приветствий, без смайликов. «Торт на заказ. Не важно какой. Чтобы я облизал тарелку. Анонимно. Завтра в 8. Адрес дам при подтверждении». Отправляю. Откидываюсь на стекло. За окном уже не закат, а чернота. Розовый хвост волос щекочет плечо. Через четырнадцать минут приходит ответ. «Хорошо. Без надписей. Без свечей. Только вкус. Я позвоню когда буду у подъезда. Номер не узнаю — скрою». Я ухмыляюсь. Выключаю телефон и чувствую, как в груди разливается что-то тёплое и липкое. Не сахар. Гораздо опаснее.

***

На следующий день я просыпаюсь в три часа дня с телефоном в руке и засохшей слюной на щеке. Волосы торчат во все стороны, розовые пряди слиплись. На экране — уведомление с форума: «Торт готов. Выезжаю в 20:00. Скину локацию за час». До восьми ещё целых пять часов. Пиздец. Я никогда не жду. Перекатываюсь на живот, тыкаю в профиль Хёнджина снова. Там за ночь появилось новое фото — корпусные десерты квадратной формы, и каждый с какой-то ёбаной магией внутри. Один разрезан пополам: нежно-розовое суфле, прослойка из клубничного кули, а в центре — целая ягода, будто застывшая в смоле. Называется «Клубничное облако». Подпись: «воздушный, как первое “прости”». У меня текут слюни. Я серьёзно. Листаю дальше. Ещё один десерт — «Кардамоновый поцелуй». Карамелизированная корочка сверху, внутри — молочный ганаш с нотками перца. Я не знаю, что такое ганаш, но мне уже хочется засунуть туда язык. А третий вообще без названия. Просто тёмно-шоколадный квадрат с золотой крошкой и подпись: «этот заставит тебя зажмуриться. обещаю». Обещает он. Я сую лицо в подушку и ору от бессилия. Семь часов вечера. Я уже дважды переоделся. Сначала хотел выйти в чёрном — худак на молнии, цепь, брюки карго. Потом решил, что это слишком пафосно для встречи с челом, который привёз мне торт. Переоделся в растянутую футболку с дырами на плечах. Посмотрел в зеркало — выгляжу как бомж, который случайно разбомбил магазин краски для волос. Оставил футболку. В 19:58 приходит сообщение: «Я внизу. Чёрная толстовка. Стою у третьего подъезда. Не выходи сразу, подожди минуту». Я спускаюсь на лифте и всё равно выхожу сразу. Потому что я не умею ждать. Парень стоит под фонарём. Худой, плечи чуть опущены, в руках — белая коробка, перевязанная простой бечёвкой. Без бантиков. Без блестящих наклеек. У него тёмные волосы, уложены небрежно, и лицо такое… спокойное. Как будто он каждую ночь развозит торты незнакомцам и ему это просто в кайф. — Ликс? — спрашивает он тихо. — Феликс, — поправляю я. Потому что «Ликс» звучит как кличка для чихуахуа. — Это ты Хёнджин? — Ага. Он протягивает коробку. Я беру — она тёплая. Не горячая, не холодная. Живая. — Там внутри инструкция, — говорит Хёнджин и делает шаг назад. — Не ешь всё сразу. Ну, если хочешь почувствовать. — А если я хочу всё сразу? Он улыбается уголком губ. Не широко, не фальшиво. Так, будто услышал что-то предсказуемое, но ему приятно. — Тогда не жалуйся потом, что мир понятен. И уходит. Просто разворачивается и идёт к старой «Солярису», хлопает дверью, уезжает. Я стою с коробкой в руках, смотрю вслед и понимаю, что даже не спросил, сколько должен. В лифте я почти вскрываю коробку, но сдерживаюсь. Захожу в квартиру, падаю на диван, ставлю коробку на колени. Открываю. Внутри лежит он. Воздушный торт с клубникой. Бисквит — бледно-розовый, как мой былой цвет волос год назад. Крем — взбитый, но не жирный, он тает ещё до того, как попадает в рот. Клубника — не дольками, а целыми ягодами, и они не кислые, а какие-то августовские, солнечные. Сверху — прозрачная глазурь, которая блестит в свете лампы, будто торт только что вынули из утренней росы. Я отрезаю вилкой кусок. Отправляю в рот. И закрываю глаза. Потому что это не торт. Это что-то неприличное. Мякоть распадается на языке, крем обволакивает нёбо, ягода лопается, и по всей челюсти разливается сладкая волна. Кажется, что кто-то гладит меня по позвоночнику изнутри. Я чувствую, как мышцы на шее расслабляются, как плечи падают, как я забываю, что вообще дышал до этого куска. — Ебать, — выдыхаю я в пустоту. Рядом в коробке нахожу три корпусных десерта. Каждый в своей бумажной форме. Подписей нет, но я узнаю их по фото. Первый — клубничное облако. Беру пальцами, не вилкой. Надкусываю — и корпус хрустит, а внутри всё мягкое, влажное, воздушное. Суфле тает быстрее, чем я успеваю его проглотить. Кули тёплое, хотя откуда там тепло — он же должен быть холодным. И в центре — та самая целая ягода. Когда зубы входят в неё, я почти стону. Ну серьёзно. Оргазм — это громко сказано, но где-то между рёбер точно стреляет. Второй — кардамоновый поцелуй. Карамель трещит на зубах, а внутри… блять. Внутри что-то пряное и сладкое одновременно. Язык горит, но приятно. И перца нет, но он есть — просто где-то в конце глотка. Такой, знаешь, удар после нежности. Я облизываю пальцы, а они уже липкие от шоколада. Третий. Тёмный квадрат. Беру дрожащей рукой. Потому что уже понимаю — это будет финал. Кусок заходит в рот. И сначала ничего. Просто шоколад. Горький. Тягучий. Я думаю — ну и всё? А потом — взрыв. Какао, сливки, соль, карамель, что-то ореховое, что-то похожее на виски, но не виски. Всё это сворачивается в ком, бьёт в нёбо, и я зажимаю рот ладонью, потому что звук, который я издаю, не предназначен для чужих ушей. Колени сами сжимаются. Веки тяжелеют. Я откидываюсь на спинку дивана и смотрю в потолок. — Обещал же, — шепчу я. — Зажмуриться. Потом я сижу в тишине, облизываю коробку, как последний алкаш. В голове одна мысль: «Какой же ты, Хёнджин, нахуй будущий кондитер. Ты уже тот самый». Достаю телефон. Пишу на форум. «Торт сожран. Десерты тоже. Мир стал понятнее, но не сильно. Повторим завтра. Выезжай в восемь. И сделай клубничного облака две штуки. Мне мало». Отправляю. Ставлю телефон на зарядку. Закрываю глаза и ещё полчаса чувствую на языке клубнику. Ответ приходит в 23:47. «Завтра не смогу. Но в пятницу сделаю тебе кое-что новое. С сюрпризом внутри. Не гугли рецепт». Я улыбаюсь в темноту и понимаю, что, кажется, только что вляпался во что-то гораздо большее, чем просто заказ десертов.

***

В пятницу я просыпаюсь в шесть утра. Сам не знаю, какого хера. Просто открываю глаза и понимаю — спать больше не буду. Всю неделю пересматривал его профиль. Там появились новые фото: «Лимонный тарт с безе, которое хрустит как первый снег», «Шоколадный фондан с жидким сердцем — не перепекаю, не волнуйтесь», и одно личное. Не десерт. Просто Хёнджин сидит на подоконнике, в руках чашка, на пальцах мука, а за окном дождь. Без подписи. Я сохранил это фото. Не буду врать. Телефон пиликает в 8:03. «Выехал. Буду через двадцать минут. На этот раз стучать буду в дверь, а не стоять под фонарём. Надоело мёрзнуть». Я срываюсь с кровати, как ужаленный. В ванной разбираю свои розовые патлы — сегодня они лежат почти идеально, потому что я потратил сорок минут на укладку. Надел новую футболку — чёрную, с разодранными рукавами, открывает ключицы. Цепи две. Кольцо на среднем пальце. Смотрю в зеркало — вроде достаточно неформально, чтобы выглядеть собой, но не так, будто я жду гостя с тортом в трусах. Стук в дверь в 8:27. Открываю. На пороге стоит Хёнджин. Сегодня он не в толстовке, а в чёрной рубашке с закатанными рукавами. Под мышкой — две коробки. Одна белая с бечёвкой, вторая — крафтовая с окошком из прозрачного пластика, и в ней что-то румяное, слоёное. — Привет, — говорит он тихо. — Ты, наверное, думал, я не приду. — А ты думал, я спать буду в шесть утра? Он заходит, оглядывает мою берлогу. На журнальном столике — пустые банки из-под энергетика, зарядка, наушники, грязная кружка. Я резко сгребал всё в кучу, но как-то без фанатизма. — Садись, — говорю и киваю на диван. — Или ты только торты раздаёшь и уходишь? Хёнджин садится. Осторожно ставит коробки на стол. Открывает сначала крафтовую. Оттуда пахнет сливочным маслом, корицей и чем-то яблочным. Внутри — слоёные улитки с карамелизированными яблоками, глазурь стекает по бокам, а сверху крошка из орехов. — Это не торт, — говорит он. — Это утренний эксперимент. Ты писал, что тебе мало. Вот тебе мало. Я беру одну улитку, не отрывая взгляда от его пальцев. У него красивые кисти. Тонкие, с аккуратными ногтями. Кондитерские руки. Откусываю. Слоёное тесто хрустит, ломается, карамель тянется ниткой, яблоко внутри ещё тёплое, мягкое, чуть кислое. И орехи — грецкие, кажется — дают такую горьковатую ноту, что я зажмуриваюсь. — Ну как? — спрашивает он. Без фальшивой скромности. Просто любопытно. — Хёнджин, — говорю я с набитым ртом. — Ты опасный человек. Он смеётся. Первый раз за всё время. Негромко, но искренне. У него смех какой-то закрытый — будто он удивился, что вообще смеяться умеет. Вторая коробка — воздушный торт с клубникой, повтор первого заказа, но выглядит иначе. Крема больше, ягоды нарезаны слайсами, уложены веером. И бисквис в этот раз не розовый, а белый, как облако. — Доставай вилки, — командую я. Иду на кухню, возвращаюсь с двумя. Одну протягиваю ему. — Я не ем свои десерты, — качает головой Хёнджин. — А я говорю — ешь. Мне нужен свидетель. Он смотрит на меня секунду, потом берёт вилку. Отрезает крошечный кусочек. Отправляет в рот. Я вижу, как его веки опускаются. Как он на секунду замирает. — Вкусно? — спрашиваю. — Должно быть. — А на самом деле? — На самом деле — клубника сегодня сочная, я взял на рынке у бабки, которая ругалась с продавцом помидоров. Бисквис пропёкся ровно. Крем не перевзбил, — перечисляет он. А потом тихо добавляет: — Да, вкусно. Мы едим молча. Ну, точнее, я ем как голодный пёс, а он отщипывает по крошке, но уже не откладывает вилку. Это прогресс. Доедаем. Я откидываюсь на спинку дивана, глажу живот. Смотрю на него. На чёрную рубашку, на тёмные волосы, на родинку возле ключицы, которую я только что заметил. И меня пробивает. Рискни. — Слушай, — начинаю я, и голос звучит слишком громко для этой комнаты. — Давай так. Ты готовишь мне десять десертов. Десять. Разных. Не повторяешься. Если мне нравится каждый из них — каждый, понял? — ты идёшь со мной на свидание. Хёнджин замирает с вилкой в руке. Кладёт её на край коробки. — И что значит «идёшь»? — спрашивает осторожно. — Один день. Один десерт. То есть торт — не считается, торт я сам попросил. Начинаем с завтрашнего дня. Первый десерт — суббота. Если он мне нравится — ты приходишь с новым в воскресенье. И так десять раз. Десять дней. Десять десертов. На десятый — идём гулять. В кино. В парк. В музей хлеба, я хз. Куда захочешь. — А если какой-то не понравится? — Ты серьёзно? — я смеюсь, даже не весело, а как-то нервно. — Ты видел, как я жрал твою улитку? Я облизывал пальцы, Хёнджин. Мне не понравиться может только если ты начнёшь готовить дерьмо с сахаром. Он молчит. Смотрит куда-то в район моих коленей. Пальцы его лежат на столе ровно, но я вижу — большой палец гладит край коробки. Туда-сюда. Туда-сюда. — Десять десертов — это много, — говорит он наконец. — Я не каждый день пеку. У меня учёба. Заказы. — А я не каждый день предлагаю парням поебать с моими рецепторами, — парирую я. Потом понимаю, что звучит грубо, но перефразировать поздно. — Я серьёзно. Ты… — я запинаюсь. Тру затылок. — Ты делаешь штуки, от которых у меня в башке что-то ломается. И я хочу понять, если это только еда или там вообще всё сложнее. Хёнджин поднимает глаза. В них нет удивления. Нет страха. Там какая-то спокойная, тёмная внимательность, будто он знал, что этот разговор случится, просто ждал, когда я созрею. — Десять, — повторяет он медленно, пробуя слово на вкус. — А если я соглашусь, но при одном условии? — Каком? — Ты не просто говоришь «нравится». Ты описываешь. Каждый раз. Что именно тебе зашло. По текстуре, по вкусу, по ощущению во рту. Без слов «вкусно» и «охуенно». Детали. Я смотрю на него. На этого парня в чёрной рубашке, который привозит мне торты в час ночи и требует рецензию на свою выпечку. — Ты странный, — говорю я. — Ты первый предложил десять свиданий через десерты, — парирует он. — Принято. Детали так детали. Он кивает. Встаёт. Поправляет рукава, собирает пустые коробки, ставит одну на другую. У двери оборачивается. — Завтра в двенадцать. Не спи до обеда. Привезу что-то с фисташкой. Ты фисташку любишь? — Я не знаю, — честно отвечаю. — Я энергетики пью с чипсами. Он улыбается той своей маленькой улыбкой — уголок губ вверх, один, второй чуть позже. — Узнаешь. Дверь закрывается. Я стою посреди комнаты, смотрю на пустые коробки, на крошки от улитки на столе, на вилку, которую он не убрал — лежит на моём диване, с отпечатками его пальцев на ручке. Я поднимаю вилку. Рассматриваю. И вдруг понимаю, что вляпался не в десерты. Я вляпался в человека, который смотрит на мир сквозь муку, взбитые сливки и градусы духовки. Которому не похер, понравится тебе или нет. Который ждёт не денег, а слов. Ебать, Хёнджин. На часах ещё нет десяти, а я уже хочу завтрашнее утро. И фисташку, какую-то хуйню, которую я никогда не пробовал. Я беру телефон. Пишу ему в личку, не на форум, а тот номер, что он вчера скинул для «экстренных вопросов по доставке». «Вилку забыл. Привезешь завтра новую или мне эту мыть?» Через три минуты ответ. «Эту не мой. Она теперь твоя. В память о первой улитке. Завтра будет вторая посуда. Коллекционируй». Я смеюсь в голос. Розовые патлы падают на лицо. На кухне закипает чайник, хотя я его не включал — наверное, соседка сверху. Но мне кажется, что это сам мир разогревается, подготавливаясь к завтрашнему фисташковому пиздецу. Завтра первый десерт. Осталось девять. А потом — свидание. Господи, вкусные торты он делает.

***

Субботнее утро начинается с того, что я просыпаюсь в девять и первым делом лезу в телефон — не в чат с Хёнджином, а в Midjourney. У меня там в очереди шесть промтов висят ещё с ночи, когда я не мог уснуть и всё прокручивал в голове его «ты описываешь детали». Я — Феликс, мне двадцать три, у меня розовые волосы, я ношу цепи даже в душ (ладно, почти), и я создаю арты с помощью нейросетей. А ещё я верстаю сайты для маленьких проектов, которые никогда не взлетают, и рисую в фотошопе обложки для подкастов, которые никто не слушает. Творческая личность — так это называется, когда не можешь объяснить маме, чем ты зарабатываешь. На самом деле у меня есть три постоянных заказа: сайт для пекарни (иронично, да?), баннеры для одного бьюти-блогера с накрученными подписчиками и рассылка для магазина свечей. Денег хватает, чтобы не работать в офисе. А большего мне не надо. Но арты — это моя настоящая страсть. Я генерирую их по ночам, когда мир засыпает, а мне становится слишком тесно в собственной голове. Я пишу промты как поэмы: «парень с розовыми волосами сидит на подоконнике, дождь за окном, на пальцах мука, стиль — неоновая нуар-эстетика, аниме-реализм, слегка размыто, как воспоминание». Нейросеть выдает картинку. Я смотрю на неё и понимаю — это он. Это Хёнджин. Хотя лица не совпадают, волосы не те, и муки нет. Но это он. Я сохраняю арт. Он у меня в папке называется «фисташка_ожидание.jpg». В двенадцать ноль ноль стук в дверь. Я открываю — и выдыхаю. Потому что Хёнджин сегодня не в чёрном. Он в белой футболке, джинсах, с лёгкой щетиной и такой… домашний, что ли. В руках — крафтовый пакет, из которого торчит край пергамента. — Ты чего такой? — спрашивает он, заходя. — Какой? — Тихий. — Я не тихий, — вру я. — Я выспался. Он ставит пакет на стол. Достаёт квадратную форму. Внутри — десерт бледно-зелёного цвета, нежно, как первый лист на деревьях в апреле. Сверху — крошка из фисташек и блестящая глазурь, которая течёт по краям и застывает прозрачными каплями. — Фисташковый чизкейк без выпечки, — говорит он. — С малиновым кули внутри. Фисташки молотые я сам, чтобы не было слишком сладко. Я сажусь напротив него. Сегодня он садится без приглашения. Устраивается на диване, поджимает ногу под себя. Смотрит, как я беру ложку. Отрезаю уголок. Отправляю в рот. И закрываю глаза. Потому что это не просто чизкейк. Это бархат. Это что-то густое, но при этом лёгкое, как взбитые сливки, которые боятся стать маслом. Фисташка даёт ореховую глубину — не сладкую, а такую, знаешь, земляную, что ли. А малиновое кули внутри вдруг взрывается кислотой и свежестью, и я чувствую, как челюсть сводит от этого контраста. — Ну? — спрашивает он. Я жую. Думаю. Он же попросил детали. — Тут есть момент, — говорю медленно. — Где фисташка заканчивается, а малина только начинается. Между ними где-то полсекунды пустоты. И в эту пустоту проваливаешься. Он сглатывает. Я замечаю, как движется кадык. — Продолжай. — И когда кули уже на языке, тебе кажется, что сейчас будет приторно. Но нет. Оно кислое, почти злое. А фисташка сверху — она как оправдание. Чтобы ты не чувствовал себя виноватым за то, что хочешь ещё. Я открываю глаза. Хёнджин смотрит на меня. Не на десерт, не на ложку. На меня. — Ты умеешь, — говорит он тихо. — Что? — Говорить. Про еду. Я думал, будешь мычать. Я усмехаюсь. Отрезаю ещё кусок. Ем уже медленнее, растягиваю удовольствие. — Я много чего умею, кондитер. Ты просто не спрашивал. — А что ты умеешь? — он подаётся вперёд. Я ставлю тарелку на стол. Достаю телефон, открываю папку «арты_последнее». Протягиваю ему. — Вот. Он листает. Сначала быстро. Потом медленнее. Останавливается на одном — тот самый, с подоконником, дождём, неоном. На парне, похожем на него. — Это… — он поднимает взгляд. — Ты это сделал? — Нейросеть сделала. А я придумал слова. — Какие слова? Я смотрю в сторону. Потому что внезапно становится стыдно. Я, который никогда не стеснялся, сейчас сижу и краснею как девственник на первом свидании. — «Парень, который пахнет мукой и почему-то домом», — цитирую я. Хёнджин не смеётся. Он смотрит на экран ещё долго. Потом возвращает телефон. — А ещё? — спрашивает. — Что ты ещё делаешь, Феликс? — Сайты верстаю, — выдыхаю я. — Мелкие заказы. Интернет-магазины, портфолио. И баннеры для одной дуры с тиктока, которая красит брови в зелёный. Не суди. — Я не сужу. — Нет, судишь. Я вижу. Он улыбается. Настоящей улыбкой, во весь рот. — Ладно. Сужу немножко. Но только потому, что ты мог бы делать что-то красивое. Арты у тебя красивые. Я не знаю, что ответить. Отодвигаю пустую тарелку. — Первый десерт. Мне понравилось. Засчитываю. — Осталось девять. — Девять. Он встаёт. Собирает форму, убирает в пакет. У двери замирает. — Феликс. — М? — Завтра будет десерт с грушей. И карамелью. И тимьяном. — С чем? — С тимьяном. Пряная трава. Ты удивишься. — Я уже удивлён, что дошло до третьего десерта и ты ещё здесь. Хёнджин смотрит на меня поверх пакета. Смотрит так, будто хочет что-то сказать, но не решается. Вздыхает. Открывает дверь. — До завтра, розовый. — До завтра, кондитер. Дверь закрывается. Я стою и чувствую, как внутри всё переворачивается. Как эта мягкость, которую я так долго прятал за цепями и розовыми волосами, вылезает наружу. Я становлюсь… что ли, воздушнее. Как его бисквиты. Иду к ноутбуку. Открываю фотошоп. Потому что в голову пришла идея — сделать для него сайт. Не за деньги. Просто так. Сайт называется «hhj_bake». Главная страница — белая, как пергамент. В центре — та самая анимация, где парень посыпает торт фисташками. Я работаю до вечера. Пьём Monster, перебираю шрифты, мучаюсь с адаптивом. В семь пишу Хёнджину сообщение. «Как ты смотришь на то, чтобы после десятого десерта у тебя появился сайт с портфолио? Бесплатно. Просто потому что мне надоело, что ты рекламируешься на форумах для бабушек». Ответ приходит через две минуты. «Ты серьёзно?» «Я никогда не был серьёзнее, кондитер». «Тогда после десятого десерта ты покажешь, что там наверстал. И мы обсудим цветовую гамму за мороженым. Мороженое не входит в пари, я угощаю». Я улыбаюсь. Встаю, подхожу к зеркалу. Розовые волосы растрёпаны, под глазами круги, на футболке пятно от Monster. Но внутри — тихо. Спокойно. Мягко. Ебать, куда катится этот мир, если я — Феликс, который никогда ни к кому не привязывался, жду воскресенья ради груши с тимьяном и человека, который смотрит на меня так, будто я тоже десерт. Я иду доделывать сайт. Потому что если есть что-то, что я умею лучше, чем есть торты — это делать красиво. Хотя после Хёнджина я уже не уверен.