карамельные комнаты

Машина Бишопа выплёвывает Мэдди на черный влажный асфальт, и какое-то мгновение ей все кажется слишком: фонари режут сетчатку на контрасте с темнотой, влага в воздухе удушает, волоски на теле вздыблены и хватают застывший над ней ток. Он ползет по ее потной коже под одежду и заканчивается где-то в хрустнувших коленных суставах. Мэдди чувствует себя бабочкой, запутанной в нитях накалах, — с опаленными крыльями, переломанными лапками, но каким-то ебаным чудом — все ещё живой. — Надеюсь, мы больше не встретимся, — монотонно прощается Бишоп. Его лицо напоминает маску божка; и да пребудет с вами Его милость. Мэдди сухо сглатывает. — Спасибо, — она чувствует во рту вкус крови. Машина оставляет ее у подъездной дорожки, пролегающей через маленький выцветший сад. Дом Джейкобсев своего рода памятник американской мечты — аляповатый, нелепый, принесший его владельцам лишь горе и погибель. Каблуки Мэдди ступают по искусственному гравию, и тот податливо хрустит, лишь подтверждая свою ненастоящесть; мимо розовых роз; мимо пластиковых хризантем; мимо светящихся как фольга пионов. Она возвращается домой, и при каждом шаге ее ноги, холодные и в крапинках чужой крови, не гнутся, — как и полагается настоящей Барби. Дверь со скрипом отворяется и застывает. Внутри горит свет. Напоминает сценку из ужастика. Свежая краска карамельного цвета сводит живот от голода и лёгкого раздражения, — Кэсси выбирала, разумеется, поэтому цвет стен придает им ломкости и сводящего зубы сахара. Мэдди устало закидывает сумку на комод и снимает обувь. Босиком ступает по холодному граниту, но холода отчего-то совсем не чувствует. Он где-то истаял по пути, пока Бишоп вез ее в машине, пока Снежинка весело тявкала в руках непривычно тихой Китти, пока Мэдди думала о том, что полчаса назад ее чуть не отправили в ад, и оставил на месте ее статного силуэта крошечные капельки воды. Если бы у нее были силы, Мэдди бы почувствовала кислое унижение. Но сейчас ей надо подняться наверх; как там девочки поднимают кукол по лестнице? Просто прыжками двух сведенных вместе ножек наверх или переставляя каждую? Надо вспомнить. Она подходит к первой ступеньке и выдыхает. Это было близко; она все ещё чувствует шеей горячие вздохи Аламо и его руку в дорогом пиджаке. Смерть дышит в затылок, словно пьяный мужик в очереди в супермаркете, и главное тут — вежливо послать его нахуй и пробить свой товар, а потом свалить. Мэдди смешит это сравнение, но внешне она остается стоически-кукольной. Скользя рукой по периллам, она считает петли на белых узорах; Кэсси как-то поделилась, что их выбирал Нейт; кто-то из его друзей-золотых воротничков подсказал ему, что узбекские узоры сейчас в тренде. Надо поменять их. Надо не бояться оставлять что-то позади. Шаг за шагом, по ступеньке, от худшего к лучшему, от плохого к удобоваримому. Ее пластиковые пальцы поворачивают золотую дверную ручку, и вот она, конечно, ждёт, идиотина, ее же просили лечь спать и не дожидаться, но когда она хоть что-то делала, включая мозг? Кэсси. Боже. Кэсси не спит. Кэсси сидит на постели — огромной и ярко-розовой, что скрипит при любом движении как в тех дешёвых кукольных домиках, — и смотрит на нее. Плакала. Вечно у этой дуры глаза на мокром месте. — Мэдди? — тонко бормочет она и встаёт с места. Выражение ее лица меняется с радостного на встревоженное, как только она осматривает Мэдди. — О боже, что случилось? У тебя кровь! — Тяжёлый день, — улыбается она — после чего сгибается пополам и рыдает в голос, почти не чувствуя перехвативших ее поперек талии теплых рук. Кэсси ловит ее крепко и незамедлительно. На ней розовая пижама в клетку, пахнущая ванильным кондиционером для белья и ее собственным телом — запах, от которого тошнит, но в то же время наступает резкое, почти сногсшибательное облегчение, ведь все закончилось. Кэсси не спит, и все закончилось. Кэсси дождалась ее, и все закончилось. Наконец-то все закончилось, о боже, боже, боже. Мэдди не помнит как ее утянули на постель, и не помнит как стащили пиджак и юбку, — Барби слишком глупые, чтобы помнить такие вещи. Как убрали колючие шпильки из волос и стерли салфеткой кровь вперемешку с макияжем нежными, мягкими движениями. Но она помнит тихое бормотание, отдающее молитвой к Деве Марии, куда-то над ее ухом и в сердце, и пшеничный локон, щекотнувший ей лоб, когда кто-то прижался ближе и очень крепко обнял, пряча от всех на свете. Она знает этот запах и мягкость тела, наверное, каким-то кровным знанием, на генетическом уровне, — она избила его однажды с ненавистью, и рухнула в него так же яростно, едва появилась малейшая возможность. Она за секунду осознает, сколько же они пережили — гору трупов, предательство, потерю друг друга и странное, пошлое, воняющее деньгами и тоской приобретение. Теперь дом Кэсси и ее мертвого мужа — ее дом, ибо нет у нее другого; а Кэсси ждёт ее из самого ада, не смыкая глаз. И, кажется, это то, чего они обе хотели с самого начала больше любого красивого парня и денег. — Все хорошо. Я здесь. Я никуда не уйду, — шепчет Кэсси, гладя ее волосы, кутая в себя вместо одеяла. Мэдди утыкается в нее, растворяется в ее тепле и запахе. Она вспоминает о матери. О школе. О ночевках, в которых все казалось таким же искусственным и тупым, а позади петляла дорожка из слез и крови. Но тогда все закончилось — и сегодня тоже. Завтра начнется новый день в реальном мире. С ее руками вокруг себя.