Двойная нагрузка

      Выпал из окна? Да ну, бред. Отец заставил пойти на экономический? Неважно. Сейчас Олежа стоял посреди комнаты, нервно поправляя воротник своей безупречной голубой рубашки (он и после смерти продолжал следить за внешним видом — не какой-то там замухрышка-призрак). На столе дымилась кружка с молочным улуном, на ногах красовались шерстяные носки с лисичками — пока ещё у Олежи не пропали ноги. Жизнь, даже загробная, должна быть эстетичной.       — Дима, ты опять плачешь? — спросил он с лёгкой укоризной, хотя в голосе сквозило беспокойство. Душнов мог быть серьёзным, мог высказать всё, что думает, но по-настоящему злиться на этого вечно несуразного любимого... ну, получалось с трудом.       Дмитрий никогда не был героем. Ну серьёзно. У него сердечный приступ случился после банки энергетика, а не в драке. Он боится чаек, воды и особенно того, что скажет бабушка, когда узнает, что её правнуки — болотные-гибриды антонята, но сейчас он лежал на кушетке, поглаживал свой шароподобный живот и чувствовал, как изнутри его пинают лапками маленькие склизкие создания.       Дима, распластавшийся на кушетке с огромным животом, всхлипнул:       — У меня внутри болотные, блять, БОЛОТНЫЕ! АНТОНЯТА! ЕБАННЫЕ АНТОНЯТА! Они, сучары, шипят как бомбы! — Побрацкий не врал. В животе действительно кто-то шипел. И квакал. И, кажется, пытался завести хор. — Они меня сожрут изнутри! — заорал Дима в реальном ужасе, и от этого крика в животе заквакало громче.       — Язык, — машинально одёрнул Олежа, подходя ближе. Он бережно, стараясь не задевать слишком сильно, но и почувствовать хоть что-то рукой, приложил ладонь к животу Димы и услышал оттуда влажный звук, похожий на хлюпание, какое-то амфибийное «ква», отчего глаза его резко расширились.       — Боже, — выдохнул Душнов, забыв на минуту, что альфы не должны выглядеть такими ошарашенными. — Смесь моей ДНК, Жени и... Антона? — Он быстро взял себя в руки. — Как это вообще произошло?        — Вы двое меня трахали 3 часа подряд! — взвыл Побрацкий.       Душнов покраснел. Глупая привычка, от которой не избавила даже смерть. Он закашлялся, отвернулся, сделал вид, что поправляет стопку конспектов и документов.       — Технически, — начал он, и в голосе зазвучали лекционные нотки, — вероятность перекрёстного оплодотворения при наложении запахов минимальна. Я, если помнишь, вообще мёртв, а… ну… в обычных условиях…       — Олежа, блять, — простонал Дима.       — ...но в условиях омега-физиологии возможно всё, — он вздохнул, закрыл глаза и на секунду позволил себе расслабить маску спокойствия. — Я... я просто волнуюсь.       В это время из угла вышел Женя:       — Ничего позорного или страшного в этом нет, — произнёс Селезнёв мягко и погладил Диму по голове. — Болотные антонята — тоже дети. Омеги, конечно... но наши.       — Я не хотел омег! — Дима всхлипнул. — Я хотел нормальных альф, как в журналах! Чтобы с крыльями и в доспехах!       — Ты смотришь странные журналы, — заметил Олежа.              — А ты всегда волнуешься, — буркнул Дмитрий, но уже тише.       — Да. — Душнов подошёл, осторожно, как к чему-то очень хрупкому, погладил Димин живот. — Потому что это мои дети тоже. И даже если они... болотные. Они будут в носках с лягушками. И я отправлю их на актёрское.       Из живота донеслось одобительное кваканье.       — Ты не носишь носки с лягушками, — фыркнул Дима.       — Ношу, — обиделся Олежа. — Ты просто не смотрел в мой ящик. Третий ряд, снизу. Рядом с носками «Спокойной ночи, малыши».       В этот момент у Димы отошли воды. Зеленоватые, с тиной, они растеклись по полу, и из лужи начали выкарабкиваться маленькие мокрые существа, похожие на головастиков с лапками. Антонята радостно заквакали.       — Позор, — выдохнул Дима. — Омежьи дети… Олежа, убей меня.       Душнов подошёл, взял его за руку — бережно и спокойно.       — Не убью, — сказал он так, словно объяснял что-то важное. — Во-первых, нам хватит и одного трупа. Во-вторых, Ты носишь мою метку. А метка — навсегда.       — Даже если эти... — Дима кивнул на ползающих антонят, — ...квакают?       — Особенно если.       Дима разревелся снова — но уже от облегчения. Потому что кто бы мог подумать, что заучка Олежа, который краснеет от слова «секс», окажется самым надёжным альфой на свете.       — Я их назову, — прошептал Дмитрий, поднимая одного антонёнка. — Квакун, Буль-буль и Жаба.       — Это ужасные имена, — сказал Душнов, но улыбнулся.       — Это мои ужасные имена, — отрезал Дима и прижал мокрых щенков к груди. — И они будут самыми лучшими болотными омегами в мире. Потому что Побсеночкины не сдаются.       — Это уже что-то новое, — прокомментировал Олежа.       — Я только что придумал, — признался Побрацкий. — Круто, да?       — Круто, — сказал Олежа. — Очень круто, Дима.       Дверь распахнулась с такой силой, что едва не слетела с петель...

***

      На пороге стоял Антон. Красный, мокрый от пота, но при этом сияющий так, будто не отмотал девять месяцев в СИЗО, а выиграл в лотерею.       — Рожать! — рявкнул он с порога, поглаживая огромный живот. — Начинается!       — Ты сбежал из тюрьмы??! — ахнул Женя, подскакивая.       — Меня выпустили под расписку о невыезде, потому что у меня, Scheiße — схватки! — отмахнулся Антон. — Но сначала было весело. Я там одному полицейскому ребро сломал.       Олежа, который уже привык к такому повороту — его ничего уже не удивляло после того, как однажды Антон явился к ним в два часа ночи с дыркой в плече и требовал зашить, потому что «скорая слишком долго едет» — «спокойно» — ну... как смог — поинтересовался:       — Как протекли твои девять месяцев в СИЗО?       Антон гордо усмехнулся, перехватывая очередную схватку:       — Докапывались постоянно. Они думали, раз я омега в положении, то слабый. А я голыми руками... ай! — он схватился за живот, — ... голыми руками им камеру разнёс.       — А кто отец? — не удержался Женя, хотя, кажется, уже знал ответ.       — Ты и Олежа, разумеется, — фыркнул Антон и прошелся взглядом по Жене. На секунду в его глазах мелькнуло что-то мягкое, почти виноватое, но он тут же спрятал это за очередным рыком. — Но вам, альфам, лишь бы кончить, а мне теперь двоих вынашивать. И они, кстати, дерутся уже       — Кто дерётся? — не понял Дима.       — Мои дети, — просто ответил Антон и расстегнул куртку.       На голом животе проступили очертания: с одной стороны пинался чёткий, агрессивный силуэт. С другой — что-то чешуйчатое, подозрительно виляющее хвостом.       Олежа тут же подскочил к нему, забыв о всяких приличиях. Осторожно, профессионально ощупал живот, проигнорировав болезненный рык Антона.       — Наши. — Любезно поправил Душнов лёгкое недоразумение в предложении Антона. — Двойня. Девочка-альфа и сын-рептилоид. Девочка необычная, без явного отцовства. Скорее всего — гомункул.       — Оля, — сразу сказал Антон. — Дочь назову Олей. А сына... — он задумался на секунду, потом усмехнулся, — пусть будет Ящер. Или вкусный суп…       — Ты не можешь назвать сына Ящер, — устало сказал Женя.       — А вот могу! Я девять месяцев сидел, дрался с полицейскими и нюхал жуткую вонь! — в голосе Антона послышались знакомые командирские нотки. — Я имею право назвать сына Ящер. И не спорь со мной, Женя, а то я сейчас... ай, сука, опять.       Он скривился, схватился за косяк, но даже в таком состоянии умудрился подмигнуть Жене — дерзко, нагло, словно не он тут самая беременная омега во всей Москве. Антон никогда не умел быть слабым. Хотя, вообще-то умел, просто «слабый» — это слабость, фу.       — Мы поедем в роддом на пару? — спросил он у Димы, морщась.       — А как же, — кивнул Женя, вставая рядом. — У нас бронь на две палаты. Вы рядом будете рожать, а мы с Олежей — держать за руки.       — Держать за руки? — Антон хмыкнул. — Лучше держите полицейских, если они сунутся меня задерживать прямо во время родов.       Он посмотрел на Женю в упор — долгим, тяжёлым взглядом, который говорил больше, чем любые слова. «Ты же знаешь, что я не простой омега, за мной охотятся. И ты всё равно здесь».       Женя выдержал этот взгляд. Кивнул.       — Буду держать и тех, и других, на все сто.       Антон усмехнулся — на этот раз почти ласково — и позволил себя увести.

***

      Женя стоял в стороне, пряча руки в карманы, и молча смотрел. В очках отражался весь этот хаос: Олежа с Димой, Антон на пороге, слёзы, ругань, беременные животы. Грубо говоря — безумие. Он всегда так делал — наблюдал. Замечал мелочи, которые другие упускали.       Вот Олежа нервно теребит воротник — значит, волнуется сильнее, чем показывает. Вот Дима всхлипывает, но в глазах уже умиление — значит, болотные щенки ему на самом деле нравятся. Вот Антон рявкнул на весь коридор — но руку положил на живот так бережно, словно держит всё сокровище мира.       Женя вздохнул. Он никогда не умел быть громким. В полиции его зажимали начальники, на улице — гопники. Даже сейчас, когда он официально альфа.       — Жень, — вдруг позвал Антон, обернувшись уже в дверях. — Ты со мной?       — Да, — быстро ответил Женя и подошёл ближе.       — Только без соплей, — предупредил Антон, но сам схватил его за руку так крепко, что побелели костяшки. — Я боюсь, — добавил он тихо, так, чтобы никто не услышал.       Женя кивнул. Он понимал. Он вообще много чего понимал про Антона. Даже то, что тот никогда не скажет вслух.       — Всё будет хорошо, — тихо произнёс Селезнёв. — Я здесь. С тобой.       — Обещаешь?       — Обещаю.       Антон выдохнул — и снова превратился в того самого дерзкого Дипломатора, с которым не справилась вся полиция Москвы.       — Тогда погнали. И если кто-то из врачей скажет мне «тужьтесь погромче», я этому врачу голову откручу.       — Я запишу, — серьёзно кивнул Женя и достал блокнот, которым, правда, не воспользовался, ведь они уже пошли к выходу.       Он придерживал Антона за локоть, хотя тот рычал, что «сам в состоянии» (только вот из живота доносилось шипение — рептилоид готовился к выходу в мир).       — Ящер? — переспросил Женя, вспомнив имя.       — Ящер, — твёрдо сказал Антон.       — Хорошее имя, — улыбнулся Женя. — Детям в садике понравится.       — Ты не будешь водить его в этот садик, — тут же испугался Антон.       — А куда?       — В садик для рептилоидов. Если такого нет — открою.       — Ты не можешь открыть садик для рептилоидов.       — А вот могу!       Женя вздохнул, поправил очки и подумал: «Господи, за что я их всех люблю?»       Ответа он не знал. Но точно знал, что ни на кого другого не променял бы этот цирк.       Олежа вздохнул, накрыл их всех — Диму, антонят, лужу зелёных вод — своей альфа-аурой, и на секунду в комнате стало тихо. Даже антонята перестали квакать.

***

      Радостно квакая, антонята, Ящер и Оля пожирали кашу, с любовью приготовленную Димой. Потом Антон собирал всех их в детский сад, который сам и открыл. Женя же собирался на работу, в этот самый сад. А Олежа… Олежа просто был рад, что его семья счастлива.