Попутный ветер

Съёмочная площадка «Только друзья 2», Бангкок, сегодня. Гул разогретой толпы статистов, резкий запах краски и кофе. Фёрст поправляет воротник рубашки и краем глаза ловит движение у входа в павильон. Гавин. Он идёт, чуть прихрамывая после утренней беговой тренировки, и что-то увлечённо говорит ассистенту. Смеётся — запрокидывая голову, как тогда, на съёмках «Not Me», когда они тайком репетировали сцену у стены и Гавин всё время сбивался. Два года. Нет, почти три. С тех пор, как GMMTV развели их по разным блокам. Ни одного совместного проекта. Ни одной сцены. Только редкие «привет» на корпоративах, которые они оба научились делать короткими и безболезненными. — Йок, — вдруг слышит Фёрст знакомый голос. Гавин подходит и останавливается в метре, не ближе. — Точнее… Сенд. Прости. Ты теперь для меня Сенд из нового сценария. В его глазах — привычная тёплая насмешка, но что-то ещё. Какая-то заминка в улыбке. — А ты — Туа, — отвечает Фёрст и вдруг понимает: они оба назвали чужие имена. Не свои. Потому что свои настоящие они давно не произносили вот так — в тишине, без камер. — Давно не виделись, — выдыхает Флюк. Фёрст кивает. В горле пересохло. Три года назад, на последнем съёмочном дне «Not Me», они просидели в гримёрке до двух ночи. Гавин тогда рисовал на его запястье чёрной гелевой ручкой какой-то дурацкий цветок. Фёрст смотрел на его склонённую голову и думал: «Скажи ему. Скажи сейчас. Или никогда». Сказать он так и не решился. А наутро пришёл продюсер с новостью: пару разбивают. У Фёрста — новый шип с Кхаотангом. У Гавина — соло и будущие проекты с другими. Они оба улыбнулись тогда. Слишком вежливо. Слишком профессионально. И больше эту тему никогда не поднимали. Сейчас. — Ты изменился, — говорит Гавин, прищурившись. — Повзрослел. — А ты — нет. Всё так же забываешь снять худи, когда жарко, — Фёрст показывает подбородком на его рукава. Гавин смеётся, но в смехе — нотка грусти. Он опускает взгляд на несколько секунд дольше, чем нужно. А когда поднимает — Фёрст замечает в его зрачках ту самую осторожную нежность, которую прятал за шутками три года. Он тоже не сказал. — Слушай, — Гавин неожиданно берёт его за локоть. Легко, как будто проверяет, не исчезнет ли Фёрст, если отпустить. — После съёмок… может, кофе? По-настоящему. Не в гримёрке между дублями. Вокруг громко объявляют «Мотор!». Режиссёр зовёт их на площадку. У Фёрста под рёбрами разливается жаркое, почти болезненное тепло — такое же, как в тот вечер с гелевой ручкой. — Кофе, — он кивает, чувствуя, как кончики пальцев немеют от волнения. — Да. Давай. Гавин выдыхает — будто всё это время не дышал. Они ещё не знают, что скажут через час в маленьком кафе за углом. Не знают, что одно «ты тоже помнишь тот цветок?» разобьёт все их страхи вдребезги. Но сейчас, на шумной площадке, под светом софитов, их пальцы встречаются — случайно или нет, кто разберёт. И оба понимают: это никогда не забывалось. Оно просто ждало своего часа.