прилив подчинения

Тёмные воды доков Йокогамы хранили много секретов, но этот был самым личным. В подвальном этаже штаба мафии, куда не ступала нога рядового члена, находилась комната, оборудованная самим Мори. «Для переговоров с особо строптивыми», — говорил босс, но Чуя знал другое: это место Дазай использовал, чтобы ломать его. Сегодня всё началось с обычной ссоры на задании. Чуя, взбешённый тем, что Дазай специально подставил его под пули, ворвался в кабинет напарника. Схватка была короткой — слишком короткой. Потому что Дазай только улыбнулся, коснулся его запястья и активировал «Безлюдность». Сила Колеса Смерти исчезла, оставляя Чую обычным, слабым человеком. — Ты… — прошипел рыжий, но стальные тросы уже захлёстывали его руки. — О, чуть не забыл, — мурлыкнул Дазай, таща сопротивляющегося парня вниз по лестнице. — Ты же обещал в прошлый раз, что я смогу делать с тобой что угодно, если я выполню свою часть сделки. А я выполнил. Твоя очередь, собачка. Купание с принуждением Комната встретила их паром. Посредине стояла большая купель из чёрного камня, наполненная водой, от которой пахло травяным концентратом — он расслаблял мышцы, но не давал утонуть. Дазай легко, будто с мешком картошки, спустил Чую по ступеням. Одежда — чёрная рубашка, жилет, брюки — намокла мгновенно, прилипая к телу. — Не дёргайся, — выдохнул Дазай, заходя следом и прижимая Чую к бортику спиной к груди. — Я всего лишь хочу сделать тебя чистым. Ты весь в крови. Моей? Нет, в чужой. Он намылил жёсткую щётку и принялся водить ею по телу Чуи, специально задерживаясь на чувствительных местах. Нарвался на поцелуй в шею. Чуя зашипел и попытался ударить затылком, но Дазай легко уклонился. — Если будешь брыкаться, засуну тебя в воду с головой и буду держать, — пообещал он ласково. — Ты же знаешь, я не шучу. Чуя замер. Ему четырналцать лет, он исполнитель, он король разрушения, но здесь, без способностей, в этой тёплой, дурманящей воде, он чувствовал себя… куклой. Дазай раздел его полностью, не спрашивая, не церемонясь, и его пальцы, скользкие от масла, изучали каждый мускул. Пеленание и тентакли. После купания Дазай вытащил обмякшее тело на холодный каменный пол. И тут Чуя увидел это. Из щелей в стенах начали выползать чёрные, маслянистые щупальца — не живые, а словно сотканные из тени и чужой воли. Дазай щёлкнул пальцами, и они послушно обвили лодыжки и запястья Чуи. — Что… это? — прошептал рыжий. — Мой новый эксперимент. Мори-сан разрешил использовать их для «расслабления» непослушных членов организации. — Дазай развернул широкий кусок мягкой, влажной кожи, больше напоминавший пелёнку для младенца, только чёрную и с ремнями. — А теперь — этап первый: полное обездвиживание. Он действовал умело и быстро. Щупальца поднимали Чую, разводили его руки в стороны, позволяя Дазаю туго запеленать его от плеч до щиколоток в эту скользкую, плотную ткань. Чуя чувствовал, как его всего сжимает — тепло, душно, унизительно. Он мог лишь беспомощно извиваться. Но щупальца проникали и под пелёнку, скользя по животу, по груди, сжимая соски до боли, обвивая член, заставляя его непроизвольно твердеть. — Не надо… Дазай… — хрипло выдохнул Чуя, когда особенно тонкое щупальце обвило его яйца, сжимая с идеально мучительной силой. — Надо, — безэмоционально ответил Дазай, садясь на корточки. — Помнишь, ты кричал мне в лицо, что я «ничто без своих трюков»? Сейчас ты — ничто без своей силы. Лежишь в мокрой тряпке, кончаешь от прикосновения тени. BDSM и принуждение. Дазай достал кожаный ошейник — с шипами внутри. Чуя замер. Он знал этот ошейник. Дазай надевал его на него дважды: в первый раз Чуя сломал ему два ребра в ответ; во второй — заплакал от унижения. — Открой рот, — скомандовал Дазай. Чуя сжал губы. Щупальца немедленно полезли в нос, заставляя задыхаться. Пришлось открыть рот. Кляп с отверстиями — жестокий, не оставляющий шанса на слюни — занял своё место. Дазай закрепил ошейник, и шипы мягко впились в шею, оставляя красные следы. — Красиво, — выдохнул он, поглаживая Чую по щеке. — Ты даже сейчас, беспомощный, прекрасен. И мой. Полностью. Принуждение было тотальным. Дазай не торопился. Он раздвигал складки пелёнки, открывая взгляду то грудь, то бёдра, и играл с Чуей, как с инструментом. Щупальца внутри него — а Чуя чувствовал, как одно скользкое, тонкое и бесконечно длинное входит в задний проход — выгибали спину дугой. Всхлипы, сдавленные кляпом, эхом разносились по комнате. Дазай взял плётку. Четыре удара — на бедрах, на животе, на внутренней стороне руки. Чуя дёрнулся, и ещё одно щупальце проскользнуло в мочеиспускательный канал, заставив мышцы сжаться в судороге. Оргазм наступил мгновенно — мучительный, сухой, без спермы, только спазмы и мокрый след на пелёнке. — Ах, вот как, — улыбнулся Дазай. — А теперь много спермы. Финальная сцена. Он убрал кляп. Чуя задышал, хрипя. Дазай расстегнул брюки, высвобождая стоящий член, и сел сверху, прямо на запеленатое тело. Щупальца подчинялись его воле, приподнимая голову Чуи и раскрывая его рот. — Глотай, — приказал Дазай, входя в горло резко, глубоко. — Всё до капли. Чуя не мог отстраниться. Щупальца держали голову, не давая дышать, заставляя принимать всю длину. Дазай кончал долго — порциями, обильно, заливая горло, рот, щёки, волосы. Сперма текла по подбородку, смешиваясь со слезами и слюной. Потом Дазай отошёл, но щупальца не отпустили. Их стало больше. Десять, двадцать, тридцать — они ласкали, проникали, выжимали. Чуя кончал снова и снова, бессильно дёргаясь в пелёнке, и каждая порция спермы оказывалась на его же животе, лице, на полу. Брызги летели в стороны. Тело выгибалось в судорогах, мышцы сводило, но щупальца не останавливались. Дазай стоял над ним, наблюдая, и его глаза были пусты. Только на миг, когда Чуя, потеряв голос, беззвучно прошептал «Осану-сама… пожалуйста…», Дазай моргнул, отвернулся и коротко щёлкнул пальцами. Щупальца исчезли. Пелёнка ослабла. Чуя рухнул на камень, весь мокрый, дрожащий, в сперме, синяках и следах зубов — откуда? он не помнил. Дазай молча поднял его на руки, закутал в сухое полотенце и понёс наверх, в свои апартаменты. — Отмойся, — бросил он, открывая дверь душевой. — Завтра в семь утра рейд. Опоздаешь — повторяем. Чуя, стоя на подкашивающихся ногах, лишь кивнул. И ненависть снова превратилась в тошнотворную, запретную благодарность. Потому что только так, по-скотски, он чувствовал, что вообще существует для этого безумца.