Социальная дистанция

Ощущение дистанции было не чуждо Отогири Тоби, а даже наоборот: роднее и понятнее, чем любое другое чувство из всех, что он едва ли мог осознать как одну неделю назад, так и тысячу. Безусловно, очень давно в его жизни было время, когда он чувствовал свою принадлежность к кому-то. Но это оказалось так мимолётно и так лживо, что стойко ассоциировалось лишь с разъедавшим тело голодом, гулом промышленных вентиляторов и заливавшей глаза и рот тьмой. Тоби чувствовал себя грязно, когда думал о том ощущении отсутствия дистанции с кем-то. Не с кем-то, с ним, это он. Тоби не смог бы объяснить, что значит это «грязно», если бы кто-то спросил, если бы кто-то узнал (а никто бы не узнал: Тоби не любил трепаться об этом, да и смысла не видел), но никто не знал и не спрашивал, а ему самому для жизни не требовалось знать о себе всего, поэтому случайное резкое желание помыться и привкус желчи на языке могли остаться без чётко сформулированных объяснений. А дистанция была никакой. Ни слишком горячей, ни слишком холодной. Ни слишком тесной, ни слишком просторной. Никакой. Тоби слышал, что слепые люди описывают свой мир не как беспросветно чёрный, а как пустой. Они не видят ничего, даже темноты. Вот и дистанция была пустотой. Комфортной, как небольшой пружинящий пузырь (вроде водных шаров из детского парка аттракционов, куда их с другими воспитанниками приюта однажды водили). Пузырь простирался вокруг Тоби, и он всегда оставался в его центре, куда бы ни пошёл. Неприкасаемый. Ну, пока дистанция не начала уменьшаться. Что, надо сказать, происходило так медленно и постепенно, что Тоби даже не понял, в какой момент его безопасный и привычный пузырь сдулся и растворился, оставив его практически голым (потому что спустя годы та тонкая незримая мембрана стала ему как вторая кожа). Он оказался в ловушке, как лягушка, посаженная в банку с медленно доходящей до кипения водой. Оглядываясь назад, можно было сказать, что предпосылки к этому имелись уже давно, ещё во времена, когда он почти ничего не знал о себе и Баку. Однако Тоби совсем не заметил, как очутился настолько близко к другому человеку, насколько когда-то наотрез отказался (навсегда, больше никогда). Но, к его удивлению, эта близость отличалась от той, которую он помнил и от которой хотел выцарапать сердце из своего полого нутра. Находиться близко к кому-то могло быть тепло, как в велюровой толстовке, но не горячо, как держась за нагревшуюся ручку чугунной сковороды или завернувшись в пуховое одеяло посреди июля. Чужие руки могли держать его и держаться за него, но не удерживать и не сковывать. Тоби не знал, что так может быть. Он не был научен принимать что-то такое за данность, не был создан для контакта с тёплым и живым существом, но не мог не свыкнуться с тем, что так оно теперь и будет. Потому что у него появились люди, которые в нём нуждались. Люди, которые без него бы не справились. Точнее, их и до этого было полно, никто ведь не отменял нехватку кадров в «Цветочной лавке», но это совсем иной вид нужды. Если бы появился кто-то, кто мог бы сражаться, уничтожать и спасать так, как он, он и не был бы так сильно необходим всем тем, кто даже не знали о его существовании и борьбе. Но если бы появился кто-то, кто мог бы готовить Рюко столько же, сколько Тоби, и заботиться о Фучи так же сильно, как он, он всё равно остался бы им нужен. Потому что они видели его и нуждались в нём рядом с собой. Или Тоби так думал.

***

Земля продолжала вращаться. Фучи неделю провалялся с температурой после того неудачного рождественского заплыва, но оно и хорошо: с его-то здоровьем всё могло быть гораздо хуже. Хирума, совсем недавно появившийся в его жизни, обхаживал его, как кошка новорождённого котёнка. Он в экстренном порядке завершил процедуру оформления опеки (Тоби задавался вопросом, за сколько ниточек для этого пришлось потянуть — очевидно, Хирума не испытывал никаких проблем с налаживанием самых разных связей) и перевёз едва выздоровевшего Фучи жить к себе. Тоби не нравился Хирума, но было приятно знать, что теперь за Фучи присматривала ещё одна пара глаз. Однако что-то всё ещё не давало Тоби покоя. Он понял это, когда обнаружил себя просыпающимся почти каждую ночь с рефлекторным желанием позвонить другу, чтобы просто услышать его заспанный голос и убедиться, что всё хорошо. Что Хирума справляется, не уходит в запои и не оставляет родственника достаточно надолго, чтобы тот мог совершить непоправимое. — Почему ты так себя ведёшь? Это глупо, ложись спать, — однажды отчитал его Баку, вынужденный отговаривать хозяина от очередной ночной проверки. Но это не было глупо. Отнюдь. Тоби видел в своём поведении логику: он ведь не мог точно знать, что Фучи снова не уедет на пляж, или не возьмётся за нож, или не завяжет свой последний узел на верёвке, верно? Разумеется. Потому он и подрывался посреди ночи с этими «а если…», потому и названивал. Глупо ли было проверять, жив ли его друг? Совсем нет, очень даже умно. Раздражало ли это Фучи? Вероятно, потому что мало кому понравится просыпаться среди ночи ради того, чтобы послушать чьё-то ворчание по телефону. Раздражало ли это самого Тоби? О да. Если что-то и казалось ему глупым, то это то, насколько сильно он беспокоился о Фучи. Тоби беспокоился о нём так, что иногда аж трясло. Особенно когда не знал, куда он пошёл. Особенно когда ни он, ни Хирума не отвечали на сообщения и звонки (Тоби скрепя сердце разблокировал красную гниду, чтобы спрашивать, как дела у Фучи). Особенно когда он казался слишком вялым, или слишком весёлым, или слишком молчаливым, или слишком щедрым. Тоби не умел распознавать намёки и читать между строк. Он знал, что в попытках вовремя углядеть тревожные звоночки придирался к каждой мелочи и находил глубинный смысл даже в незначительных мелочах, но не знал, что именно из этого мелочи, а что серьёзно и значимо. Тоби это не нравилось. Он чувствовал, что пересекает черту. Он никогда так себя не вёл, ни о ком так много не думал, даже о своём лживом брате, поиски которого когда-то были смыслом его жизни. Фучи больше не был один, он жил со своим опекуном, который регулярно вытаскивал его на улицу, кормил домашней едой, помогал поддерживать чистоту дома и личную гигиену, и Тоби не понимал, почему не мог успокоиться теперь, когда не от него одного зависит жизнь его лучшего друга. Тоби как никогда скучал по пузырю дистанции вокруг себя, по тому времени, когда всё было проще, когда не надо было разбираться в такой сложной вещи, как отношения между людьми. Но что-то пекло внутри, когда он думал об этом. Что-то подсказывало ему, что хотеть отдалиться неправильно. И это пугало.

***

Как ни странно, именно Хирума стал отправной точкой на пути к возвращению старой доброй дистанции вокруг Тоби. Оказалось, что он был не просто ублюдком, бабником и пьяницей, а весьма умелым и умным парнем. Он спрашивал, принял ли Фучи лекарства, до того, как Тоби успевал открыть рот. Он готовил вкусную еду на них всех, используя только остатки несвежих продуктов из недр холодильника. Он на раз-два заплетал Рюко замысловатые причёски, которые девочка могла тихо, неподвижно и с восхищением разглядывать в зеркале по полчаса. Он сильно помог Тоби с домашним заданием и даже уговорил Фучи начать готовиться к поступлению (конечно, пообещав ему руководство «Махиру-сэнсэя»). Невозможно не восхищаться тем, насколько Хирума хорош в общении с людьми, насколько хорошо он понимал их и улавливал все потайные смыслы, которые летели мимо Тоби. Тоби нехотя, чувствуя кислинку на языке, признавал, что Хирума лучше него во всём, что касалось социума. Но это не волновало его. Не волновало, пока однажды Тоби не поймал себя на мысли, что ему уже не так тепло, как раньше. Рюко обожала Хируму. Он называл её принцессой, подмечал и учитывал каждую её особенность, и всего за несколько месяцев стал понимать и управляться с ней лучше, чем Тоби. Фучи, будучи у Хирумы под опекой и живя в одной квартире, проводил с ним много времени. Они много и быстро узнавали друг о друге, чем при встречах Фучи делился с Тоби, и это было ожидаемо, но они проводили всё больше времени вместе даже тогда, когда Фучи мог бы провести его с Тоби или в одиночестве (как часто делал раньше, чтобы восстановить социальную батарейку). Фучи не казался измождённым и обременённым Хирумой. Всё чаще он извинялся в ответ на предложения Тоби сходить куда-то и говорил, что уже запланировал что-то с Хирумой. Они переносили встречи на другое время, и, вроде бы, проблем никаких быть не должно, но Тоби чувствовал себя… пусто. Он чувствовал дистанцию. Вокруг медленно, но верно снова надувался пузырь из незримой мембраны, и внутри неё, такой никакой, знакомой и родной, Тоби впервые за всю жизнь почему-то стало холодно. Он смотрел, как люди, за которых он был ответственен, переставали нуждаться в нём. Люди, которые сдули его пузырь и заставили привыкнуть к ощущению тепла на голой коже, каждый день бросали… Бросали? Но когда Тоби успел сравнять их и… — Прости, Тоби-кун, я уже зарезервировал своего младшего братишку на сегодня! Но ты можешь поискать компанию по своему уровню на детской площадке, — рассмеялся Хирума, приобняв за плечи слегка согнувшегося Фучи. Ах, это всё объясняет. Нахмуренные брови Тоби вернулись в обычное положение, руки расслабленно повисли по бокам. Он вяло цыкнул. — Идите уже, пока я тебе не врезал. Мембрана его дистанции незримо засияла на солнце. Тоби больше не чувствовал холода.

***

В парке было прохладно и малолюдно, один или два малыша чуть младше него. — Тоби, хочешь покачаться на качелях? Они сидели на лавочке. Большая рука, обжигающе горячая по сравнению с воздухом вокруг, обнимала его за плечо. — Там занято. — Но занято же только одно место, а их всего два. Ты не хочешь качаться рядом с той девочкой? — Нет. Тоби прижался ухом к груди, вибрировавшей от раздавшегося над головой мягкого смеха. — А вдруг вы подружитесь? Что, не хочешь? Тоби покачал головой и протянул руки. Его с готовностью встретили крепкими объятиями. — У меня уже есть братик. Мне больше никто не нужен. Брат хмыкнул и прижал его ближе к себе. Ближе некуда, только внутрь. Между ними не осталось ни капли дистанции.