Цикл

      Мать взяла своего новорожденного сына в руку – он был таким маленьким, что помещался на одной когтистой ладони. Его овальное скукоженное тельце содрогнулось, морда с мелкими зубками сморщилась и надрывистый крик заполнил родильную камеру. Не’рац родился под гул материнского корабля и с тех пор никогда не слышал тишины.              Весь мокрый, беспомощный и слепой он напоминал скорее не Яутжа, а какое-то жалкое подобие червя. Но это первое время.              Не’рац рос быстро, несмотря на то, что родился мелким. Он запомнил запах матери раньше, чем увидел свет: терпкий запах трав, чешуи и ткани. Самосознание пришло к нему в десять лет и тогда жизнь для него перестала сопровождаться бессмысленными действиями. Появились не слова, а вопросы: «Мама, а почему…», «Мама, а зачем…» и все в таком духе. Но познание окружающего мира происходит не только через маму, но еще и через беганье по коридорам детского зала, нюханья и облизывания стен и пола, игры со своими сверстниками.              Но игры закончились так же быстро, как и начались. Когда мальчишке было двенадцать мать стала активно обучать его наукам и почитаемому Кодексу чести и стало уже не до игр. Возможно тогда он не совсем понимал, что это и для чего, ведь пока не придет время – ребенку не удастся осознать тяжесть взросления.              А взросление у Яутжа происходит быстро, и вот сейчас в свои сорок юношеских лет Не’рац стоит на стыковочном узле кораблей. На одном он прожил свое детство: научился ходить, говорить и бодаться с такими же как он, а на другом ему придется войти во взрослую жизнь, как мужчине. Переходя границу в мужскую часть своего клана, он обернулся на провожающую его мать. Ее вечно хмурый взгляд придал будущему охотнику силу сделать еще несколько шагов вперед и встретить своего первого наставника-мужчину.              Казалось, что еще вчера мальчишка царапал матери руки, которыми она скармливала ему куски мяса, а сейчас он уже с копьем на перевес в кехрите под ор наставника изматывает своего противника – такого же мальца, как и он сам, возможно тот бы чуть младше. Через несколько месяцев его не стало. Загрызли на охоте.              С попаданием в клан к мужчинам Не’рац утопал в тоске. Запах чужих тел и застоявшейся крови въелся в обонятельные рецепторы так, что он уже перестал чувствовать самого себя. Однотипная пресная еда спустя двадцать лет кажется отравой, которой ты себя пичкаешь.               В детстве каждый день был разным. Здесь каждый день – копия предыдущего. Сотня одинаковых рассветов на чужой планете. Сотня одинаковых закатов в корабельном иллюминаторе. Разница только в том, кто из твоих соседей не проснулся утром.       Иногда ему казалось, что он умер ещё в детстве, а сейчас просто движется по инерции. Тело живёт, а внутри пусто.              Старый наставник, уже слепой на один глаз, талдычит про то, что учиться – это важно, что путь у них такой.       

Век отсрочки от смерти. Кто спешит – умирает молодым.

      Многих, что были с ним в отряде он знал еще с детства, они росли в одних яслях. Тогда мальцы были под строгим взором матерей, но даже те не казались такими дотошными, как жизнь здесь. С самого рождения мальчишки Яутжа делят друг с другом спальные места. Ведь здесь нет ничего раздельного: спите вместе, жрете вместе, моетесь тоже вместе. И на фоне играющих гормонов нахождение друг с другом сутками кажется настоящей пыткой – всех своих хочется попередушить пока они спят. Особенно тошно становится после ряда охот, когда половина отряда приносит неиспорченные шкуры животных, а те, кто за охоту только считали ворон используют эти шкуры как захотят. Ведь у неокрапленных нет ничего своего, всё общее.              Года тянутся как задубевшая резина. В конце концов он перестал их считать, теперь, казалось, они сами считают его. А в завершении каждого охотничьего года мужчины возвращаются в клан к женщинам. Там начинаются новые жизни.              В это время неокрапленные такие как Не’рац остаются на сорок суток один на один с чужой планетой. Очередная охота, только затяжная. Их у Не’раца было уже пятьдесят девять и следующее число не должно наступить, ведь теперь он идет на Священную охоту. Она отличается лишь тем, что здесь особая добыча. Жесткое мясо решит пройдет ли он это испытание в своей жизни и станет ли Кровавым.              Тех двоих учеников, что отправили с Не’рацом уже растерзали, и теперь он единственный кто сможет выйти отсюда либо с выжженной меткой на усыпанном иглами лбу, либо останется утопать во взрыве, стирающим след неудавшегося Яутжа.              За век обучения Не’рац понял, что все товарищи и враги рано или поздно умрут. Кого-то заберет старость, кого-то клинок. После пятого потерянного соотрядовца не особо уже и хочется трепаться с кем-то языками. Не потому что дело в привязанности или что-то вроде того, Яутжа все равно не умеют дружить. Но когда находишь своего сообщника – надеешься на его помощь, вопреки всем правилам Яутжа. А если надеешься на помощь – значит проявляешь слабость. Слабость искореняется в обществе быстро и без сожаления.              Потому Яутжа не заводят друзей и не геройствуют. Только если должны кому-то, и то по ситуации.              Не’рац должен только своей матери и наставнику.              Перебирая сплетенные вместе позвонки на его поясе, Не’рац переводил дух. Каждый из них – чья-то прервавшаяся жизнь: первая добыча, самая крупная дичь и даже тот, кого он убил, когда сам уже почти умер. Всех их он не поскупился сохранить таким способом за неимением трофейной стены.              Сто лет он учился не умирать. Из них шестьдесят лет он смотрел, как умирают другие. А теперь настала его очередь.              Выживет ли он? Наверное это глупый вопрос. Яутжа не выживают – они просто умирают позже, чем остальные. Либо сегодня, либо через сто лет. Какая разница, если в храме сейчас тихо, а сердце стучит как у перепуганного детеныша? Мать говорила: «Бояться – значит признать себя слабым». И он боится, но все равно пойдет дальше, потому что если не пойдет – для чего тогда потратил этот век? Зачем тогда мать смотрела ему вслед на стыковочном узле? Он глубоко выдохнул, сжал пальцы на древке копья и поднялся. Кислота ждала где-то в темноте…              Не’рац умирал не от клыка и даже не от когтя, а от того, что замешкался. Один неверный удар, одна секунда, когда забыл, чему учили. Странно – сто лет жизни, а кончилось всё за мгновение. И даже не больно, только обидно. Мать лишь вздохнет, узнав о смерти сына и будет возиться дальше со следующим поколением. Наставник продолжит и дальше тренировать юнцов без будущего. А он останется здесь, в чужой темноте, которую так и не успел победить. Не'рац закрыл глаза. Корабль гудел где-то далеко, но он уже не слышал.       

Не спешил. Не пережил.