Моя Катюша

Казань, 1988 год.

      — Турбо, мать твою, ты труп!       Асфальт под ногами Турбо пульсировал. Голос Стилета резанул по ушам острее стекла. Шестеро «суперов» из враждебной группировки «Хади Такташ» вытекали из подворотни, как гной из прорванного прыща.       Восемнадцать лет, козырная спортивка «Адидас», мятая «Прима» за ухом и нож в кармане, который пахнет сталью и страхом.       — У тебя выбора нет, — Стилет улыбнулся, перекосив рот.       — Сегодня мы тебя закапаем за гаражами.       Турбо сплюнул вязкую слюну на растрескавшийся асфальт. Горло драло от жажды и злости.       — Выбор есть всегда, падла. Например, не быть куском мяса на поводке у старших.       Удар пришёл сбоку. Кулак, твёрдый, как булыжник, врезался в скулу. Свет в глазах взорвался, но Турбо не упал. Качнулся, выхватил нож, и сталь тускло блеснула в полутьме июльской ночи. Мир сузился до пляшущих теней, мата и хруста костяшек. Кровь, солёная и густая, залила разбитую губу. Счёт потерялся на первом же выбитом зубе.       Турбо перекатился по шершавому асфальту, впитывая спиной тепло ночного города. Чей-то ботинок просвистел над ухом, повезло, мимо, но воздух вздрогнул. Он вскочил, вытирая разбитые губы тыльной стороной ладони, и сквозь кровавую пелену увидел, как Стилет поднимает оброненный кастет. Металл тускло блеснул, как глаз дохлой рыбы.       — Кончай дрыгаться, — процедил Стилет, поигрывая опасной игрушкой, — легче будет.       Турбо ухмыльнулся, чувствуя, как треснутая губа расходится шире. Вкус железа и соли на языке был привычнее материнского молока.       — Легко только ссать в прорубь. А ты, я смотрю, подгузники сменить забыл.       Глаза Стилета сузились в две ледяные щёлочки. Он шагнул вперёд, но Турбо уже не было на месте. Корпус ушёл вниз, нога подсекла колено, и «супер» рухнул, выронив кастет, который со звоном покатился по асфальту, словно брошенная монетка. Остальные пятеро замешкались. Секунда – вечность в уличных боях.       Турбо рванул к подворотне, грудью врезаясь в спёртый воздух закоулка. Стены сжимались, дыхание рвалось из лёгких рваным флагом. Но сзади уже топотали, шесть голодных зверей, чующих кровь.       Он вылетел на параллельную улицу и нос к носу столкнулся с ней.       Девчонка в кожаной куртке, с высоким хвостом, широко открыв глаза, смотрела на парня.       Девушка не шарахнулась. Не взвизгнула, как куклы из параллельных классов. Она просто сузила глаза, скользнув взглядом по разбитой губе Турбо, по ножу в его руке, по теням, что вываливались из подворотни следом.       — Беги, дура, — выплюнул Турбо, хватая её за плечо, пытаясь отшвырнуть в сторону.       Она не сдвинулась. Девчонка явно прибывала в неком состоянии шока.       — Отвали, — её голос был тихим, но твёрдым. Она не отстранилась, а наоборот, шагнула ближе, почти вплотную, так что Турбо мог чувствовать жар тела сквозь тонкую ткань куртки. Её взгляд, до этого испуганный, теперь был острым, изучающим.       — Ты не понимаешь, — Турбо попытался снова оттолкнуть девчонку, но она удержала его руку. В её ладони ощущалась едва заметная дрожь, но хватка оставалась сильной.       — Они выбьют из тебя всю дурь.       — Моя дурь – это моё дело, — девочка усмехнулась, и в глазах мелькнул огонёк, который Турбо видел лишь у себя самого перед дракой.       — А ты, похоже, сам только что из неё вылезал.       Двое из преследователей уже показались из подворотни. Их силуэты маячили на фоне тусклого света уличного фонаря. Стилет, судя по всему, оправился от подсечки.       — Ты серьёзно, Турбо? — на этот раз вопрос был адресован ему, а не девушке.       — Зачем ты хочешь утащить кого-то с собой в могилу, думаешь, одному там будет скучно?       Турбо развернулся, вскинув нож. Девушка не запаниковала, она просто оказалась рядом, готовая принять удар, который, казалось, должен был обрушиться на неё. Глаза, внимательно следящие за ситуацией стали чуть темнее.       — Как ты сюда попала? — процедил Турбо, не отводя взгляда от наступающих.       — А ты как? — парировала она, голос девчушки звучал удивительно спокойно, несмотря на очевидную опасность.       — Ты, который пошёл с ножом против толпы?       — Это не твоё дело, — юноша наклонил голову, давая понять, что не собирается уходить.       — Моё дело: выжить.       — А моё: не быть трусливой курицей, — она улыбнулась, и в этой улыбке было больше вызова, чем страха.       — Ты меня в эту переделку завлёк, а теперь хочешь бросить?       Турбо замер. Слова, сказанные с такой внезапной уверенностью, пронзили его насквозь. Молодой человек привык к страху, к отчаянию, к безысходности. Но не к такому. Не к этой странной, дерзкой смелости, которая отражалась в её глазах.       — Ты не понимаешь, — повторил парень, но уже без прежней уверенности.       — Это не игра. Это смерть.       — Я вижу, — она кивнула, глаза скользнули по Стилету, который уже вышел вперёд, держа в руках тот же кастет.       — Но я не собираюсь стоять и смотреть, как ты умираешь.       Шесть неровных силуэтов выстроились в ряд. Стилет, с перекошенным ртом, шагнул ближе. В его глазах плескалась холодная ненависть. Остальные стояли, нетерпеливо переступая с ноги на ногу. Турбо почувствовал, как адреналин пульсирует в висках, как подрагивают пальцы.       — Значит, будем умирать вместе, — сказал он, направляя нож в сторону Стилета.       Девушка не отошла. Она встала рядом, плечом к плечу, крепко сжимая кулаки. Турбо почувствовал её присутствие, готовность. В этот момент, столкнувшись с неминуемой гибелью, они больше не были чужими. Они были двумя пылинками, занесёнными ветром на арену уличной войны, готовые драться до последнего.       Турбо рванул вперёд, нож описал дугу, целясь в плечо Стилета. Лезвие скользнуло по коже, вспоров рукав кожаной куртки. Юноша взвыл, отшатнувшись, и в следующий миг кто-то из его шестёрки врезался Турбо в бок, сбивая с ног. Земля ударила в спину, из лёгких выбило воздух. Над ним нависла тень сапога.       Девчонка метнулась быстрее, чем Турбо успел моргнуть. Она поднырнула под замахнувшуюся руку и врезала локтем парню в солнечное сплетение. Тот сложился пополам, выронив монтировку, и она подхватила железку с земли, замахнулась, удар пришёлся второму по коленной чашечке. Хрустнуло, и он рухнул, завыв, вцепившись в ногу.       Турбо вскочил, чувствуя, как кровь заливает глаз из рассечённой брови. Стилет снова шёл на него, кастет блестел в потной ладони. Удар Турбо блокировал предплечьем, кость отозвалась тупой болью. Второй удар пришёлся в печень, и мир потемнел на мгновение. Юноша согнулся, хватая ртом воздух, и в этот миг девчонка оказалась между ними.       Девчонка стояла, широко расставив ноги, монтировка в руках, глаза горят.       Стилет усмехнулся, облизнув разбитую губу.       — Щенок нашёл сучку. Весело. Порешу обоих.       Бой скрутился в клубок, в месиво из мата, хруста и лязга металла. Турбо работал ножом коротко, экономно, целя в руки и ноги: не убить, а вывести из строя. Девчонка держалась рядом, прикрывая спину, и когда Турбо чуть не пропустил удар сзади, она встретила падающий кулак сталью монтировки, раздробив нападающему пальцы. Визг разрезал ночь.       Через минуту, которая длилась час, на асфальте корчилось пятеро. Стилет стоял на коленях, держась за сломанное ребро, и плевал кровью. Турбо прислонился к стене, тяжело дыша. Девчонка вытерла пот со лба, размазывая чужую кровь по скуле.       — Ты как? — спросила она, бросив взгляд на его разбитое лицо.       — Бывало хуже, — выдохнул Турбо, пряча нож в карман.       — Кто ты вообще такая?       — Катя, — коротко ответила она, и в её голосе не было дрожи.       — И я, кажется, только что вписалась в дерьмо по самые уши.       Молодые люди пошли прочь из этой гиблой подворотни, шли молча, пока не преодолели хоккейную коробку во дворе, где обычно проводятся сборы «Универсама».       — Ты живёшь в этом дворе? — удивленно спросил Турбо.       — Ни разу тебя не видел.       — Мы недавно сюда переехали, — дернув плечами, пробормотала девчушка.       Турбо прислонился к ржавой сетке хоккейной коробки, чувствуя, как каждая клетка тела пульсирует болью.       Он вытащил из-за уха помятую «Приму», прикурил дрожащими пальцами. Дым смешался с кровью на губах, оставляя горький привкус.       Катя стояла рядом, прислонившись к деревянному бортику, и смотрела на тёмные окна панельных девятиэтажек. В её глазах отражался тусклый свет единственного работающего фонаря.       — Ты хоть знаешь, на кого нарвалась? — спросил Турбо, выдыхая струю дыма в ночное небо.       — Это «Хади Такташ». Они просто так не отстанут. Теперь ты у них на карандаше.       — А ты? — она повернулась к нему, и в её лице не было страха, только любопытство.       — Ты за кого?       — «Универсам», — с гордостью ответил парень.       Девушка кивнула, принимая информацию, — почему они вообще за тобой гнались?       Валера качнул головой, — у нас с этой группировкой тёрки, вот они, крысы, решили по одному нас вылавливать и толпой гасить.       Катя хмыкнула, поправила сбившийся набок хвост. — Героическая история. Прямо как в пацанских романах. Только слюни и кровь настоящие.       По асфальту зашаркали шаги. Мимо прошла пьяная компания, глянула на парня с разбитой рожей и девчонку с монтировкой, и ускорилась, прижав головы к плечам. Здесь, в этих дворах, лучшее, что можно сделать: не видеть, не слышать, не вязаться. А если стал свидетелем чего-то ужасного – молчи.       — Пойдём, — Турбо раздавил окурок о штакетину и сунул руки в карманы спортивных штанов.       Паренёк двинулся вдоль гаражей, в обход световых пятен. — Через полчаса тут будет вся их шайка.       Катя догнала его в два шага. Она шла рядом, не отставая, поглядывая по сторонам с настороженностью зверька, привыкшего к опасности. — Куда идём?       — Ко мне. Или у тебя есть варианты лучше?       Она промолчала. И это молчание было ответом. Они петляли дворами, перелезли через две ограды, прошли сквозь арку, где воняло кошками и мочой, и вышли к старой пятиэтажке. Турбо толкнул подъездную дверь плечом, замок не работал уже лет пять. Подъезд встретил их запахом сырой штукатурки, капустного духа из какой-то квартиры и тусклой лампочкой, которая мигала, как умирающий светляк.       — Второй этаж, — бросил он, начав подниматься по выщербленным ступеням.       Квартира была обычной для окраин Казани конца восьмидесятых: дешёвые обои в цветочек, скрипучий паркет, запах старого табака и варёной картошки. На кухне горел свет. Из комнаты доносилось шипение телевизора, где какой-то диктор вещал про перестройку и ускорение.       — Мать дома, — коротко сказал Турбо.       — Ты представишься подругой. Она привыкла, что я привожу сюда людей. Только про драку ни слова.       Катя скинула кеды у порога, огляделась. На вешалке висела старая фуфайка, на полу лежал половик, связанный из тряпок.       — Нормально, — сказала она. — Я врать умею.       Из комнаты вышла женщина в халате, с усталым лицом и седыми корнями крашеных волос. Она глянула на сына, на его разбитую губу и заплывший глаз, потом на Катю, и ничего не сказала. Только вздохнула, поправила халат и ушла на кухню ставить чайник.       Турбо провёл Катю в свою комнату: узкую клетушку с продавленным диваном, стенкой-горкой, заваленной книгами и кассетами, и плакатом «Кино» на стене.       Он сел на диван, вытер лицо грязной ладонью и вдруг усмехнулся.       — Ну что, моя дорогая Катюша. Добро пожаловать в настоящую жизнь. Тут кормят редко, бьют часто, а друзей проверяют большой кровью.       Катя стояла в дверях, сложив руки на груди, и смотрела на него долгим, изучающим взглядом. Потом шагнула внутрь, закрыла дверь и села на пол, прислонившись спиной к стене.       — Я не просилась в герои, — тихо ответила она.             — Но если уж вписалась, то отступать некуда. Так что рассказывай, Турбо. Какие у вас тут правила?       Парень усмехнулся, — лет тебе сколько?       — Семнадцать, — замешкавшись, ответила девчонка.       — С кем ходишь? — Напирал юноша.       — Ни с кем. — Ответ последовал незамедлительно.       Валера сощурился, поджав губы, — так отвечать нельзя. Ты лицо на районе новое, да и девка, в принципе, видная. Скажешь так кому-нибудь, сразу увезут, а что за этим последует, думаю, и сама в состоянии понять.       Девушка опустила взгляд, конечно, она догадалась, не глупая ведь. Но верить в слова Турбо очень не хотелось.       Парнишка согнулся, облокотившись на свои колени, — запомни, если вдруг задатут такой вопрос, твой ответ – «Универсам».       Катерина изогнула бровь, — но я ведь не часть вашей группировки. И это правда мне поможет?       Валера усмехнулся, — Да. Разрешить пользоваться своим именем, к сожалению, не могу. Но ты вляпалась в эту ситуацию из-за меня, поэтому хоть как-то хочу тебе помочь.       Турбо откинулся на спинку дивана, скрипнув пружинами. В комнате висел густой полумрак, разбавленный оранжевым светом уличного фонаря, пробивавшимся сквозь тюль. Он смотрел на неё исподлобья, облизывая разбитую губу, и в его взгляде мелькнуло что-то. Не то любопытство, не то голод.       — Семнадцать, значит, — протянул парень, растягивая слова, как жвачку.       — А выглядишь младше. Но метка у тебя есть.       Катя качнула головой, поправляя сбившийся локон, прилипший к потной виске. — Какая ещё метка?       — Ты на «Хади Такташ» монтировкой махала, — усмехнулся Турбо, потирая скулу, где уже начинал расползаться синяк.       — У них память хорошая. Они тебя не забудут. Теперь ты для них «девка с Универсама», даже если сама того не хочешь.       Девчушка подтянула колени к груди, обхватив их руками. В её прекрасных глазах мелькали тени и блики, как на дне колодца. — Я ничего не подписывала. Я просто шла домой, а они выскочили из-за угла, как тараканы.       — Неважно, — Валера вдруг подался вперёд, оказавшись в опасной близости от неё. От него пахло табаком, потом и той уличной грязью, что въедается в кожу после драк.       — Теперь ты в игре. Хочешь ты того или нет. Вопрос только один: ты будешь пешкой или…       Он замолчал, нависая над девушкой, и в тишине комнаты было слышно, как на кухне мать гремит чашками. Звук далёкий, почти нереальный, как из другого мира.       — Или? — Выдохнула Екатерина, чувствуя, как забилось сердце где-то в горле.       Турбо опустил взгляд на её руки, сжатые в кулаки, потом на губы, потом снова в глаза. В его улыбке было что-то волчье, хулиганское, опасное.       — Или ты станешь нашим человеком. Не просто девкой, что прикрывается именем улицы, а той, за кого «Универсам» будет драться. Таких, как ты, среди баб – раз-два и обчёлся. У нас Казань пацанская, девки либо при группировке как пустое место, либо… — он сделал паузу, — либо сами становятся авторитетом. Хочешь попробовать?       Катя молчала долго, так долго, что тишина начала давить на барабанные перепонки. Её пальцы теребили край вытянутой кофты, и она смотрела куда-то сквозь него, возможно, в стену, в прошлое, в свои мысли.       — А что взамен? — Спросила девушка тихо.       — Взамен? — Турбо хохотнул, хрипло и коротко. — Взамен мы не дадим тебя в обиду. И, может быть, когда-нибудь ты мне пригодишься. По-настоящему.       Он встал, подошёл к стене с книгами и вытащил из-за корешка какого-то тома помятую фотографию: чёрно-белую, с выцветшими краями. На ней было несколько парней, все молодые, в спортивных костюмах, с злыми лицами. Он ткнул пальцем в одного с наглым взглядом.       — Меня тогда перевели в другой возраст, сделали «супером». Думал, если выживу, то всё смогу.       Катя взяла фото, провела пальцем по глянцевой поверхности. Её дыхание стало ровнее, а в голосе появилась сталь, которой не было раньше. — А что мне нужно делать?       — Первое – не дрейфить. — Турбо сел рядом, на пол, плечом к плечу.       — Второе – слушаться меня, пока не разберёшься, что к чему. Третье… — он повернул голову, и их лица оказались в нескольких сантиметрах друг от друга, — никогда не ври мне. Враньё на улице убивает быстрее ножа.       В комнате повисло напряжение, густое и липкое, как патока. Катя могла бы отодвинуться, но она не двигалась, смотрела в его глаза, и внутри неё закипало что-то. Не страх, не злость, а странное, дикое возбуждение от неизвестности.       — У меня к тебе встречное условие, — сказала она вдруг, и Турбо удивлённо моргнул.       — Ты тоже никогда не ври мне. Иначе я уйду. И тогда ты меня не найдёшь.       Он усмехнулся, провёл рукой по волосам, приглаживая растрёпанную чёлку. — Договорились.       Из кухни донёсся голос матери, — Валера, чай стынет!       — Идём, — скривился Турбо, поднимаясь. Юноша протянул Кате руку, грубую, с мозолями от уличных драк и турников. Девочка взяла её. И в этом прикосновении было больше смысла, чем в любых словах.       На кухне пахло мятой и старой заваркой. Мать поставила на стол два гранёных стакана, тарелку с сушками и бинты с зелёнкой.       Она глянула на сына, потом на Катю, и покачала головой. — Вечно ты, Валера, тащишь в дом всякое отребье, — проворчала она, но без злобы, скорее по привычке.       — А эта хоть ест?       — Ест, — ответила Катя вместо Турбо и села за стол. Взяла сушку, откусила кусочек, запила горячим чаем, чувствуя, как тепло разливается по груди.       Внезапно девушка поймала на себе взгляд Турбо, юноша смотрел на неё, и в его глазах мелькнуло то, что нельзя было назвать просто интересом. Катя отвела взгляд, но от этого взгляда у неё по позвоночнику пробежал электрический разряд. Она поняла: эта ночь – только начало. И что-то подсказывало ей обратной дороги больше нет.       Мать ушла в спальню, оставив их вдвоём на кухне. Турбо молча пил чай, глядя в одну точку на стене, где отклеивались обои. Катя сидела напротив, сжимая стакан ладонями, чувствуя, как тепло от чая медленно проникает в пальцы, затекшие от холода и напряжения. Девчонка смотрела, как Валера морщится, когда глотает, и как его рука всё ещё дрожит, когда он подносит стакан ко рту. Внезапно ей стало жаль его, но она тут же прогнала это чувство. В этом мире жалость была роскошью, которую нельзя себе позволить.       — Что теперь будет? — спросила она, разбивая тишину.       — Завтра. Послезавтра. Через неделю.       Турбо поставил стакан, посмотрел на неё усталым взглядом, в котором уже не было прежней дерзости.       — Завтра я пойду к своим. Расскажу, что случилось. «Хади Такташ» не простят нам сегодняшнего позора, они полезут мстить. Значит, «Универсам» должен быть готов. А ты… ты будешь сидеть дома, пока я не дам тебе знать.       Он скривился. — Никаких гулянок, никаких встреч с подругами. Ты теперь мишень.       Катя кивнула, хотя внутри всё кипело. Она никогда не умела сидеть на месте и ждать, когда кто-то решит её судьбу. Но сейчас у неё не было ни плана, ни союзников, кроме этого парня с разбитым лицом, который впустил её в свой дом и свою жизнь. Она опустила взгляд, разглядывая свои руки, на костяшках ещё остались царапины от ржавой монтировки. — Ладно. Я поняла.       Турбо встал, забрал со стола грязную посуду и сунул её в раковину. — Спать будешь в комнате. Я на полу лягу, привыкший. Мать не будет лезть, она знает, когда надо молчать.       Он остановился в дверях, обернулся через плечо. — И не вздумай сбежать ночью. Я серьёзно. Утром будет по-другому.       Катя осталась одна за столом. Она слышала, как он возится в комнате, потом свет погас, и квартира погрузилась в тишину, нарушаемую лишь гулом холодильника и шумом машин со двора. Она подошла к окну, отодвинула тюль. За стеклом было пусто. Ни людей, ни собак, только яркая точка одинокого фонаря, освещающая пустую хоккейную коробку. Где-то там, за гаражами, в темноте её ждала новая жизнь, о которой она не просила, но которая уже вцепилась в неё мёртвой хваткой. Катя глубоко вздохнула, закрыла форточку и пошла в комнату, оставляя на пороге старой квартиры свою прошлую жизнь, в которой не было места ни крови, ни монтировкам, ни чужим войнам.       Катя проснулась от того, что кто-то тряс её за плечо. Она открыла глаза и увидела над собой лицо Турбо, освещённое серым утренним светом, сочащимся из щелей между шторами. Он уже был одет, в руке держал потрёпанную кожаную куртку.       — Вставай, — сказал он тихо, но твёрдо. — Пришли наши. Надо выходить.       Катя села, провела ладонью по лицу, разгоняя остатки сна. В висках стучало, но она кивнула и поднялась с дивана. На кухне пахло перегаром и табаком. Двое парней в спортивных костюмах сидели за столом. Они окинули Катю оценивающими взглядами, но ничего не сказали. Турбо кивнул им в сторону двери, и они вышли на лестницу, оставив после себя запах дешёвого одеколона.       На улице было сыро и ветрено. Небо затянуло свинцовыми тучами, готовыми пролиться дождём. Они прошли через дворы, мимо гаражей, мимо старых тополей. Турбо шёл впереди, чуть сутулясь, засунув руки в карманы куртки. Катя семенила следом, стараясь не отставать, чувствуя, как на неё оглядываются прохожие. Всё выглядело обыденно: утро, серые пятиэтажки, бабки у подъездов, но воздух был наэлектризован ожиданием.       Они зашли в какой-то подвал, там было пыльно, темно, пахло сыростью, подгоревшей проводкой и дымом от сигарет. По середине горела тусклая лампочка, освещая арену. Рядом с ней стояло человек десять, разных возрастов все в спортивных костюмах, с мрачными лицами. Тот, что стоял в центре импровизированного круга, коренастый мужчина лет тридцати с короткой стрижкой и щербинкой между зубов поднял взгляд на вошедших.       — Это она? — спросил мужчина, не здороваясь. Голос был низкий, с хрипотцой.       Турбо кивнул, поставив ей стул. — Садись. Это Кащей, наш старший.       Катя села, чувствуя, как её колени дрожат под столом. Кащей долго смотрел на неё, изучая, словно оценивал товар на базаре. Потом заговорил.       — Ты вчера отбивалась, мне рассказали. Значит, не ссышь. Это плюс. Но на баб у нас правило: либо с нами до конца, либо валишь сейчас, пока не поздно. Если останешься, то назад дороги нет. Поняла?       Катя сглотнула, выпрямила спину. Она смотрела ему в глаза, стараясь не моргать. — Поняла.       Мужчина усмехнулся, покачал головой. — Ну, поглядим. Турбо, веди её к Зиме пусть вводный курс даст.       Турбо положил руку ей на плечо, сжал, и в этом жесте было что-то ободряющее. Катя поднялась, и они вышли из подвала, оставив старших обсуждать свои дела. На улице начинал моросить дождь, мелкий, противный. Турбо повернулся к ней, поправил капюшон на её кофте.       — Первый шаг сделан, — сказал он, и его губы тронула кривая улыбка.       — Дальше будет тяжелее. Но ты держись, поняла? Я тебя не брошу.       Девчушка посмотрела на него, на его разбитое лицо, на синяк, расползшийся под глазом, и вдруг поняла: эта странная связь, возникшая между ними прошлым вечером не случайность. Это была сделка. Но не деньги, не власть, что-то глубже. И Катерина решила, что будет играть до конца, что бы ни случилось.       Катя пришла домой поздно, тренировка в «качалке» затянулась до ночи. Зима подробно вводил девчонку в курс дела: кто на каких дворах правит, с кем отношения ровные, а с кем – тяжелые, где можно ходить спокойно, а где нужно быть крайне бдительной. Дома Катьки не было практически двое суток, но никого это не смутило. Мать с отцом упахиваются на заводе целыми днями, поэтому редко бывают дома.       Девушка плюхнулась на кровать, прикрыв глаза руками. Ей необходимо было всё обдумать. Переезд. Район. Группировка и... Турбо – парень, который понравился Кате.       Девчушка не верила в любовь с первого взгляда, также как и не верила в то, что у девушки группировщика может быть хоть какое-то счастливое будущее рядом с любимым. У таких парней на первом месте всегда улица, их родной район, а уже потом репутация, братва, семья и, в конец концов, возлюбленная.

У группировщиков свои правила, своя жизнь, своя правда, от которой они никогда не отступятся.

      Катя для себя такой жизни не желала, девчушке не хотелось носить передачки в тюрьму или, что еще хуже, таскать венки на могилу к своему парню.       Катерина открыла глаза и уставилась в потолок. Ей казалось, что она попала в другой мир, где свои законы, где слово «район» звучит как клятва, а «чужак» – как приговор. Невольно вспомнила, как Зима показывал ей ориентиры: вот тут нельзя ходить после девяти, вот здесь сидят ребята с соседнего района, а вон там находится нейтральная полоса, где можно пересекаться без последствий. Девчонка чувствовала себя шахматной фигурой, которую переставили на чужую доску, не спросив согласия. Но самое обидное то, что выбора у неё особо не было.       Катерина села на кровати, нащупав ногами холодный пол. Она вспомнила рассказы подруги из старой школы: та связалась с парнем, а через полгода он сидел за грабёж, и она моталась к нему в СИЗО с передачками и слезами. Катя поклялась себе, что никогда не станет такой. Но внутри что-то дрогнуло: а что, если Турбо не просто очередной уличный парень? Вдруг что-то у них получится?       Девчонка вздохнула и выглянула в окно. Во дворе горел тусклый фонарь, под которым курили силуэты. Один из них напоминал Турбо: та же широкая спина, та же походка вразвалку. Катя прикусила губу. Она понимала, что её жизнь разделилась на «до» и «после». Раньше были школа, домашние задания, ссоры с матерью из-за уборки. Теперь же улица, кодекс чести и парень, который может разбить ей сердце или спасти. Или и то, и другое сразу.       Она решила, что завтра поговорит с Турбо начистоту. Спросит, что он на самом деле хочет от жизни и есть ли у них шанс не утонуть в этом болоте. Катя не была наивной дурочкой, она знала, что любовь в её возрасте часто кончается болью. Но тихо сидеть и ждать, пока их раздавят правила улицы, она тоже не собиралась. Если уж судьба закинула в этот район, придётся учиться плавать. Или хотя бы держаться на плаву рядом с тем, кто не даст утонуть.       Катя отдернула штору и резко отвернулась от окна. Сердце колотилось где-то в горле. — «Спокойно», — приказала она себе. — «Ты ничего ему не должна. Вы даже не знакомы толком». Но пальцы сами собой теребили край футболки, а в голове уже прокручивались варианты завтрашнего разговора. Она представила, как подходит к нему во дворе, смотрит прямо в глаза и говорит: «Слушай, я не собираюсь быть твоей девушкой по умолчанию. Объясни мне правила игры, или я сама решу, как мне здесь жить». Катя знала, что это прозвучит дерзко, но тихоня из неё была никакая. Если уж влипла в эту историю, надо брать быка за рога.       На следующее утро девчушка вышла на улицу раньше обычного. Воздух обжёг лёгкие, а под ногами шелестели окурки. Катя замерла у подъезда, вглядываясь в пустой двор. Турбо не было. Зато из-за угла вывернул Зима с заспанным лицом, в расстёгнутой олимпийке, жуя пирожок.       Он присвистнул, заметив её, — О, Катюха! А ты чего так рано? Боишься, что без тебя район поделят?       Парень засмеялся, но смех был не злым. Катя пожала плечами и спросила, — где Турбо?       Зима хитро прищурился, — А что, уже соскучилась?       Девушка вспыхнула, но смолчала. Тогда Зима сжалился, — Турбо у Кащея. Соседний район борзеть начал, сама ж знаешь. К обеду вернётся. Ты это… не лезь туда, Разберёмся.       Катя кивнула, но внутри всё перевернулось. Разборки. Значит, проблемы начались уже сегодня. Она представила, как Турбо стоит в толпе парней, сжимая кулаки, и у неё похолодели пальцы.       Девчонка зашла обратно в подъезд, прислонилась спиной к холодной стене и закрыла глаза, — Я не хочу этого видеть, — прошептала она. — Я не хочу, чтобы это было моей жизнью.       Но реальность уже вцепилась мёртвой хваткой: район не отпускал. Катя понимала, что если сейчас струсит и спрячется, то навсегда останется чужой, слабой, той, кого не принимают всерьёз. А она не для того переезжала, чтобы снова стать изгоем.       Вернулся Турбо ближе к часу дня, когда начал накрапывать мелкий июльский дождик. Катя увидела его из окна: он шёл один, поднимая носком кроссовка пыль, с лёгкой ссадиной на скуле и кривой ухмылкой. Она выскочила на улицу, ветер тут же растрепал волосы, но девушке было всё равно.       Она подбежала к нему, запыхавшись, и выпалила, — привет. Нам надо поговорить. Сейчас.       Турбо остановился, удивлённо поднял бровь, но не стал отмахиваться. Он кивнул и повёл её в сторону заброшенной стройки. Туда, где никто не подслушает.       Они стояли на продуваемом ветром этаже без стен, глядя на серые панельки района. Катя говорила быстро и сбивчиво, боясь, что если остановится, то передумает и убежит. Она сказала, что не хочет быть просто трофеем или обузой. Что ей нужны честность и право выбора. Что она не будет терпеть, если её начнут использовать как прикрытие или разменную монету.       — Я понимаю, что это твоя жизнь, — закончила она, сжав кулаки в карманах куртки. — Но если я решу остаться рядом, это будет мой выбор. Не улицы. Не района. А мой.       Турбо молчал долго. А потом усмехнулся, почесал затылок и сказал, — Ну ты дерзкая, Кать. Но мне такие и нравятся, давай попробуем, конечно, но предупреждаю: легко не будет.       И впервые за всё время Катя почувствовала, что её услышали.       — Пойдём отсюда, — говорит Валера неожиданно. — Я провожу.       — А ты не боишься, что свои увидят? — в голосе Катерины появились нотки иронии. — «Супер» с какой-то тёлкой вместо того, чтоб район держать.       — Нет, ведь ты не просто «тёлка», — ответил Валера, голос звучал хрипло, но уверенно. Паренёк говорил ровно то, о чем думал. Катюша была с ним, поэтому никто не посмел бы даже пикнуть в эту сторону.       Девушка смотрела на него долго. Затем кивнула. Они уходят, не оборачиваясь.       Турбо ведёт Екатерину по облупленным дворам. Мимо гаражей, где пахнет мазутом. Мимо скамеек, где сидят пьяные. Мимо растянутых бельевых верёвок, на которых сохнут старые простыни.

Она молчит. Он тоже.

      Но когда девчушка случайно касается его плеча, кровь в венах закипает, как раскалённый свинец.       Турбо останавливается у подъезда с облупленной дверью. Дом хрущёвской эпохи, где перила помнят сотни ладоней, а площадки воняют мочой и страхом. Катя смотрит на него, капли дождя оседают на её ресницах, делая взгляд влажным и тягучим, как сироп.       — Здесь живу, — говорит она, кивая на второй этаж, где горит тусклый свет. — Родители на смене до утра.       Эти слова повисают между ними, тяжёлые и липкие, как прелый табак. Валера чувствует, как под курткой собирается пот, явно, не от жары. День на удивление выдался холодным, но внутри него разгорается странный жар, о котором он не решается спросить.       — Проводишь? — спрашивает девчонка, и в голосе её звучит вызов.       Паренёк кивает. Ведёт девушку по лестнице, ощущая, как пальцы сжимают перила, как ступени скрипят под ногами.       Екатерина стягивает кожаную куртку. Под ней есть лёгкая водолазка, обтягивающая грудь, и Турбо ловит себя на том, что не может отвести взгляд. Она замечает. Усмехается.       — Не стесняйся, — проворковала Катюша, голос хриплый от долгого молчания.       Она подходит ближе. Пахнет дождём и чем-то женским, что разъедает лёгкие слаще любой отравы. Пальцы касаются воротника его куртки, стягивая вниз.       Катя смотрит на юношу снизу вверх, и в карих глазах пляшут тени прошлого, которые девчонка не носит на лице, но которые проступают на свету. Её губы сухие, потрескавшиеся касаются его шеи, и мир сжимается до белого шума в ушах.       Турбо хватает девчонку за плечи, резко притягивает к себе. Она не сопротивляется, наоборот, впивается пальцами в его спину, оставляя синяки через свитер. Поцелуй жёсткий, как удар под дых, она кусает губу до крови, и вкус железа растекается между ними.       — Не будь нежным, — выдыхает Катерина, отрываясь на мгновение.       Парень толкает Катю к стене. Штукатурка осыпается под лопатками. Водолазка летит на пол, белая, как флаг капитуляции. Кожа под ней горячая, солёная от пота. Дождь барабанит по стеклу, заглушая стоны.       Пальцы скользят по рёбрам, по груди, ниже, к пуговице на джинсах. Она помогает ему, расстёгивая ширинку зубами. Турбо шипит сквозь зубы, когда её рот касается его живота.       — Тсс, — она поднимает на него взгляд, влажный, голодный. — Не шуми. Соседи услышат.       Стены тонкие, как бумага. Но ему плевать. Валера подхватывает девушку под ягодицы, сажая на подоконник. Холод от стекла пробивает кожу, и Катерина вздрагивает, впиваясь ногтями ему в плечи.       — Ну давай, — её голос срывается на хрип.       Турбо входит резко, без подготовки, и девушка запрокидывает голову, открывая длинную шею. Вены вздуваются под кожей, пульсируют в такт секундам. Он кусает её за ключицу, оставляя метку, багровый цветок на бледной коже.       Движения грубые, животные. Никакой романтики, только голод первых звёзд и грязь под ногтями. Катя стонет в его губы, чтобы не кричать. Он чувствует, как её ноги сжимают его бёдра, как она дрожит в такт фонарному свету, который пробивается через мокрое стекло.       Когда всё заканчивается, они стоят друг напротив друга, тяжело дыша. Турбо поправляет ремень. Катя натягивает водолазку, не глядя на него. Её волосы выбились из хвоста, падая на лицо влажными прядями.       Юноша садится на кровать вразвалочку, закуривая, — отвечая на один из кучи твоих вопросов, которые ты задавала в самом начале знакомства: я не знаю, что с нами будет дальше. Но очень хочу верить в то, что мы будем вместе.       Катерина молча присела рядом с парнем, девушка ободряюще положила свою ладонь сверху руки Турбо. Да, девчонка тоже надеялась на это всем своим сердцем. Пусть они останутся живы, а с остальными разберутся.