Pretium Animae

      В правилах закрытых торгов общества «Аугенблик» никогда не было пункта о том, что делать, если проданный лот начинает кричать.       На самом деле, звука не было. Редчайшее произведение искусства, выставленное сегодня в одном из обителей закрытого привилегированного общества, на первый взгляд было ничем не примечательным. Здесь, в Мюнхене, в особняке на Зендлингер штрассе, в центре бронированного зала, сегодня продавалась картина. Она была абсолютно нема, но каждый из присутствующих слышал этот вопль у себя в голове, едва аукционер одернул черный бархат, скрывающий полотно от глаз богачей. Звон вибрировал в пломбах зубов, в дорогущих винирах, до блеска отполированных в кабинетах дантистов, заставлял носом идти кровь и сводил мышцы судорогой первобытной паники.       — Обратите внимание на вибрацию мазков, — спокойно говорил аукционист, надевая толстые свинцовые перчатки, прежде чем прикоснуться к тяжелой раме. — Искусство Вергилиума не терпит фальши. Автор довел донора до идеальной ноты страха, прежде чем вскрыть ему вены.       Свет в зале замигал и лишь проекторы, освещающие картину на сцене оставались статичны. Полотно пульсировало, словно вскрытая грудная клетка из абстрактной мешанины багрового, черного и пронзительно-золотого.       Аукционер – внушительных размеров низенький мужчина, с пузом как у бегемота и островком проплешины на голове, казалось, не испытывал никакого дискомфорта от происходящего вокруг. За свою длительную карьеру он повидал изрядное количество нелицеприятных сюжетов. То, что творилось сейчас мало его волновало. Он думал лишь о деньгах. Вот один из завсегдатаев закрытых торгов – тощий и высоченный, как Эйфелева башня промышленник из Баварии рухнул на колени, пытаясь разорвать шелковый галстук, опоясывающий его шею. Аукционер никак не мог вспомнить его имени. А супруга французского медиамагната фрау Мольтке заскулила и принялась исступленно царапать собственные глаза, силясь избавиться от того, что нарисовало ей ее сознание.       И только один человек в зале не шевелился и не отводил взгляда от шедевра. Это был Герр Мейерхольд, и аукционер его узнал, даже несмотря на то, что его лицо скрывала полумаска из черного фарфора, оставляя открытыми лишь тонкие, бескровные губы и глаза. Мужчина сидел в кресле первого ряда, элегантно закинув ногу на ногу. Его бледно зеленые глаза не выражали ровном счетом ничего. Это были глаза человека, который смотрит на мир из под толстого слоя льда — абсолютно равнодушные, лишенные даже намека на сострадание. Но сейчас в этой бледной, аристократичной фигуре читалось нечто пугающее.       Он наслаждался.       Мейерхольд вдыхал липкий густой от чужого ужаса воздух, словно это был аромат редкого дорогого вина. Он слушал сдавленные хрипы богатейших людей ю вокруг себя, оценивая их тональность.       — Поразительная сохранность, не так ли, герр Кёлер? — он промолвил совсем негромко, но странным образом его голос перекрыл общую панику, оттолкнувшись от стен и залетев, как мяч для гольфа в уши аукционисту. Плавная, гипнотическая мягкость тембра заставила мужчину покрыться мурашками.       Ведущий торгов, стоявший на сцене в свинцовых защитных перчатках и очках из обсидиана, сглотнул подступившую тошноту.       — Д-да, герр Мейерхольд. Э-это... лот номер семь...       — Не трудитесь, — Мейерхольд грациозно поднялся. Окружающий хаос будто не смел к нему прикоснуться. Он подошел к самому краю сцены, вглядываясь в пульсирующие мазки. — Масло сохнет, акрил трескается. Но абсолютное отчаяние не тускнеет даже спустя тысячи лет. Если, конечно, правильно подготовить донора.       Мейерхольд обернулся и посмотрел на французскую аристократку, которую охрана пыталась оттащить от сцены. Женщина билась в истерике, из ее носа на колье из чистейших бриллиантов сочилась алая кровь.       — Обратите внимание, как резонирует зал, — с легкой, почти снисходительной улыбкой произнес мужчина в маске. — Художник не просто взял материал. Он извлек саму суть агонии. Я узнаю эту хирургическую точность. Почерк семьи де Фер.       — Стартовая цена... — прохрипел аукционист, мечтая лишь о том, чтобы накрыть холст непроницаемой тканью обратно. — Пятьдесят миллионов евро...       — Двести, — не задумываясь бросил Мейерхольд. — И накройте ее. Визг этого баварского господина совершенно не попадает в тональность картины. Он портит мне акустику.       Аукционист судорожно набросил бархат на раму.       Паника оборвалась так же резко, как началась. Люди, распластавшиеся на мраморном полу хватали ртом воздух, плакали и приходили в себя, не понимая, что за демон только что овладел их разумом. Тишину зала нарушал лишь стук трости Мейерхольда.       Он подошел к зачехленной картине и почти нежно провел кончиками пальцев в черных кожаных перчатках по бархату.       — Прекрасная работа, Габриэль, — едва слышно прошептал он, и в его пугающих глазах мелькнула тень древней, меланхоличной тоски. — Жаль, что ты так и не успел написать свой главный шедевр.        Мейерхольд повернул голову к распахнутым дверям зала, словно сквозь бетон и толщу земли смотрел в невообразимо далекое прошлое.       — Очень жаль.