Не родная сестра
Письмо Даниила Солнца Вике
Вика. Викуль. Викуся, как я звал тебя в детстве, когда мы прятались под одним пледом.
Я отдал это письмо и сказал: читай на закате первого дня лета. Если ты его читаешь — значит, я так и сказал.
Помнишь, как мы в первом классе сидели за одной партой и ты научила меня плести браслеты из резинок? Ты говорила, что мои пальцы слишком неуклюжие, но всё равно каждый раз поправляла мои кривые узелки. В третьем классе ты разбила нос Серёжке, когда он дёрнул меня за косичку — у меня тогда ещё были длинные волосы, мама не разрешала стричь. Ты стояла надо мной с окровавленной рубашкой и сказала: «Никто не тронет моего Даню, поняли?». И я поверил, что ты — мой ангел-хранитель.
Помнишь ту фотосессию в парке, когда нам было четырнадцать? Мы украли мамину камеру и снимали друг друга на качелях. Ты сказала: «Давай сделаем вид, что мы звёзды». А я сказал: «Мы и есть звёзды, просто никто не знает». Ты подарила мне то фото на день рождения, и оно до сих пор стоит у меня на столе. Я смотрел на него каждую ночь последние три месяца. Там мы смеёмся. Ты в моей кофте. Я в твоей панамке. Мы казались целым миром.
А помнишь, как мы ночевали у меня на кухне, когда нам было по десять? Мать уехала, а мы смотрели ужастики по старому телевизору. Ты вскипятила молоко и забыла про него — оно сбежало на плиту, и мы час оттирали горелку. Ты сказала: «Зато теперь моя очередь мыть, и ты не отвертишься». Мы смеялись до утра.
В пятом классе ты заступилась за меня перед учителем физкультуры, когда он сказал, что я «не мужчина» из-за того, что не могу подтянуться. Ты сказала: «Зато он умнее вас всех вместе взятых, и сердце у него больше, чем ваши бицепсы». Меня выгнали из класса. Ты ушла со мной. Сказала: «Куда ты, туда и я». Я заплакал тогда впервые при тебе. Ты обняла и сказала: «Мы же семья. Семья не бросает».
В седьмом классе ты сказала своему парню, чтобы он «отвалил», потому что он попытался поссорить нас. «Даня важнее, — сказала ты. — Ты — временный, а он — навсегда». Этот парень плакал. Я помню. А я чувствовал себя самым нужным человеком на земле.
В восьмом классе ты узнала, что мне нравится Андрей из параллели. Ты не испугалась. Ты сказала: «Он слишком тупой для тебя. Но я помогу вам встретиться». Ты организовала «случайную» встречу в кафе. Он даже не пришёл. А мы просидели три часа, пили коктейли и смеялись над ним. Ты сказала: «А знаешь что? Нам и вдвоём хорошо. Нам никто не нужен».
Мы вместе записывали мои первые песни на твой старенький диктофон. Ты говорила: «Даниил Солнце — это имя будет на афишах. И я буду в первом ряду». Ты была единственной, кто слушал мои демки до конца. Кто говорил: «Это гениально, просто они пока не доросли». Ты была на всех моих концертах — даже на тех, где я играл для трёх пьяных мужиков в подвале. Ты хлопала громче всех и кричала «Браво!». Ты верила в меня, когда я сам не верил.
В десятом классе я сказал тебе: «Вика, если я когда-нибудь захочу умереть, ты остановишь меня?». Ты ответила: «Я свяжу тебя и не выпущу из подвала. Так что даже не думай». Я засмеялся. А потом ты сама завязала мне петлю.
Помнишь розовый свитер, который ты связала мне к шестнадцатилетию? Он был дурацкий — с косичками и слишком широкими рукавами. Я носил его весь год, потому что ты сказала: «В нём моя душа». И правда — когда мне было холодно или страшно, я надевал этот свитер и становилось теплее. Он пах твоим домом — ванилью и старыми книгами.
А ещё была шкатулка, которую мы называли «Копилка секретов». Мы писали друг другу записки и клали туда. Я храню её до сих пор. Последняя моя записка тебе: «Вика, ты самый близкий человек после мамы. Я люблю тебя как сестру». Ты ответила тогда: «А я люблю тебя как брата. И ничего с этим не сделаешь». Мне было двенадцать. Ты знала все мои страхи. Все мои песни. Все мои слабости. И я знал твои. Мы были как два дерева, сросшиеся корнями. Я верил в это одиннадцать лет.
А потом появился Денис. Он перешёл к нам в начале одиннадцатого класса. Тот самый новенький с чёлкой на один глаз. Ты забыла моё имя за три дня. Ты начала смеяться надо мной с подружками, когда я проходил мимо. Ты сказала всему классу, что я «липучка, который хотел к тебе в трусы». Что я «больной», что я «подкатывал даже к тебе, хотя ты как сестра». Ты знала правду. Знала, что я никогда на тебя не смотрел иначе. Но ты выбрала его одобрение вместо моей жизни.
Денису было плевать на тебя. Я видел, как он игнорировал твои сообщения. Как перешёл к другой девочке через три недели. А ты уже успела разрушить мою жизнь. Ты сказала, что я «шпионил за тобой». Что я «лазил в твой телефон». Что я «угрожал расправой». Ты показала всем мои старые сообщения, где я называл тебя «сестрёнкой», и перевернула их смысл. Никто не проверял. Поверили просто так. Потому что ты — милая, красивая, а я — странный мальчик, который носит розовый свитер и пишет песни.
Слухи разлетелись за неделю. Меня били в туалете. Называли тем словом, которым мать клеймила меня дома. Ты стояла в коридоре и молчала. А потом улыбнулась, когда один из «друзей» Дениса плюнул мне в лицо.
После слухов я перестал выходить из дома. Я сидел в своей комнате и слушал твои старые голосовые сообщения. Там ты говорила: «Дань, ты гений. Не слушай никого». Я переслушивал их по сто раз. И не мог понять: где та девочка исчезла? Ты действительно была, или я всё придумал?
Мать сказала: «Я знала, что ты насильник. Ты весь в отца». Ты знала, что она меня бьёт. Ты знала, что у меня нет другого дома, кроме тебя. И ты выбрала быть моим палачом.
Я пишу это 31 мая. Завтра первый день лета. Завтра — 1 июня. День защиты детей. Потому что меня не защитил никто. Даже ты, которая клялась, что мы семья.
Я выбрал самый высокий дом в городе — тот, где мы в детстве считали этажи и говорили: «Там будет наш штаб». Завтра, когда солнце начнёт садиться, я поднимусь на лифте. Я надену тот самый розовый свитер. В последний раз. Я возьму с собой твою записку из четвёртого класса: «Даниил Солнце — мой самый любимый человек на земле после мамы». Я буду стоять на краю и смотреть на закат. Хочу, чтобы последнее, что я увижу, — это солнце. А потом я сделаю шаг. Один. В пустоту.
Ты прочитаешь это, когда солнце уже сядет. Когда меня уже не будет. Ты поймёшь, что держала в руках за день до того, как я шагнул. И ничего не сделала.
Я не прощаю тебя, Вика. Ты — предательница, каких свет не видел. Ты продала меня за несколько месяцев внимания мальчику, который даже не помнит твоего отчества. Ты предала нашу шкатулку. Ты предала розовый свитер. Ты предала то молоко на плите, тот смех до утра, ту клятву «семья не бросает».
Никогда не приходи на мою могилу. Там тебе не рады. Даже прах меня отворачивается от тебя. Твоя фотография стоит на моём столе — я перевернул её лицом вниз перед тем, как написал это письмо. Не хочу смотреть на ту, которой больше нет.
Розовый свитер я завещал повесить на дереве в том парке, где мы гуляли. Пусть висит. Как напоминание о том, что ты убила не меня. Ты убила ту себя — маленькую, с косичками, которая обещала защищать меня всегда. Ты умерла для меня в тот день, когда впервые шепнула подружке: «Да он вообще психопат, держитесь от него подальше».
Плачь на моих похоронах? Не смей. Твои слёзы — фальшивые, как и ты.
Прощения нет. И не будет. Даже с небес я смотрю на тебя с отвращением.
Твоё имя я вычеркнул из памяти перед тем, как запечатал этот конверт. И это было легче всего в моей жизни.
Даниил Солнце.
***
Она открыла конверт на закате. Солнце уже касалось горизонта — большого, маслянисто-оранжевого, распластанного по крышам гаражей. В комнате было душно, пахло попкорном, дешёвым шампунем и чипсами с беконом. Кристина лежала на животе, листая сторис. Лера наматывала на палец прядь волос. Настя пила колу через трубочку, издавая противное бульканье. — О, а это что? — спросила Лера, когда Вика достала из рюкзака сложенный вчетверо лист в клетку. — Любовное? — Данька какой-то сунул, — Вика усмехнулась одними уголками губ. — Сказал, прочитать на закате. Угарает, псих. — Ой, тот самый, с розовым свитером? — Кристина прыснула. — Он всё ещё в тебя влюблён? — Да не влюблён, он же гей, — отмахнулась Вика, разрывая конверт ногтем. Бумага поддалась легко, с сухим треском. — Просто странный. Вечно эти его песенки, тетрадки, записки. Слишком много драмы на одного человека. Подруги засмеялись. Настя спросила: «А чего он вообще тебе пишет? Может, это признание? Представляешь, признаётся в любви, а ты его уже похоронила — в смысле, в друзьях». Лера подавилась чипсами. Вика пожала плечами и развернула листы. Первая строчка: «Вика. Викуль. Викуся, как я звал тебя в детстве, когда мы прятались под одним пледом.» — О, боже, какой нежный, — пропела Настя. — Давай дальше. Вика начала читать вслух — сначала с иронией, выделяя самые пафосные места. «Помнишь, как мы в первом классе сидели за одной партой и ты научила меня плести браслеты из резинок?» — она хмыкнула. «Ты говорила, что мои пальцы слишком неуклюжие, но всё равно каждый раз поправляла мои кривые узелки». Лера умилилась: «Ой, как трогательно». Вика скривилась — ей было неловко, будто её заставляют смотреть старый семейный альбом при посторонних. Она читала дальше, постепенно теряя насмешливость. «В третьем классе ты разбила нос Серёжке, когда он дёрнул меня за косичку — у меня тогда ещё были длинные волосы, мама не разрешала стричь. Ты стояла надо мной с окровавленной рубашкой и сказала: "Никто не тронет моего Даню, поняли?". И я поверил, что ты — мой ангел-хранитель.» Вика запнулась. Она вспомнила этого Серёжку. И рубашку — белую, в горошек, которую мать потом отстирывала холодной водой три дня. Она вспомнила, как Даня плакал тогда — не от боли, а от злости, что его дёргают за волосы. И как она крикнула: «Ещё раз тронешь — убью». Ей было восемь. Кристина перестала листать телефон. Лера замерла с чипсиной у рта. — Читай дальше, — тихо сказала Настя. Вика читала. Про фотосессию в парке, про качели, про украденную мамину камеру. «Ты подарила мне то фото на день рождения, и оно до сих пор стоит у меня на столе. Я смотрел на него каждую ночь последние три месяца.» — Вика вдруг поняла, что она даже не знала, где сейчас та фотография. В чужой рамке, на чужом столе. У парня, которого она вычеркнула. «А помнишь, как мы ночевали у меня на кухне, когда нам было по десять? Мать уехала, а мы смотрели ужастики по старому телевизору. Ты вскипятила молоко и забыла про него — оно сбежало на плиту, и мы час оттирали горелку. Ты сказала: "Зато теперь моя очередь мыть, и ты не отвертишься". Мы смеялись до утра.» Под молоком Вика почувствовала, как к горлу подступил ком. Она помнила запах горелого молока. Помнила, как Даня тёр губкой пригоревшую пенку, а она смеялась и говорила, что он «рукастый идиот». Помнила, как в три часа ночи они съели все печенья и уснули на полу, накрывшись одним одеялом, потому что батареи были холодными. «В пятом классе ты заступилась за меня перед учителем физкультуры, когда он сказал, что я "не мужчина" из-за того, что не могу подтянуться. Ты сказала: "Зато он умнее вас всех вместе взятых, и сердце у него больше, чем ваши бицепсы". Меня выгнали из класса. Ты ушла со мной. Сказала: "Куда ты, туда и я". Я заплакал тогда впервые при тебе. Ты обняла и сказала: "Мы же семья. Семья не бросает".» Лера вытерла глаза тыльной стороной ладони. «Вика, какая же вы дружная были. Что случилось?» Вика не ответила. Она уже знала, что случится дальше. «В седьмом классе ты сказала своему парню, чтобы он "отвалил", потому что он попытался поссорить нас. "Даня важнее, — сказала ты. — Ты — временный, а он — навсегда". Этот парень плакал. Я помню. А я чувствовал себя самым нужным человеком на земле.» Слёзы потекли по щекам Вики, но она не вытирала их. Она не замечала их. Она читала дальше, и каждое слово въедалось в неё как кислота. «В восьмом классе ты узнала, что мне нравится Андрей из параллели. Ты не испугалась. Ты сказала: "Он слишком тупой для тебя. Но я помогу вам встретиться". Ты организовала "случайную" встречу в кафе. Он даже не пришёл. А мы просидели три часа, пили коктейли и смеялись над ним. Ты сказала: "А знаешь что? Нам и вдвоём хорошо. Нам никто не нужен".» — Мы просидели три часа, — прошептала Вика, не глядя на подруг. — Я пила «Пина-коладу», а он — молочный коктейль. Он сказал, что клубничный — самый безопасный вкус. Потому что всегда знаешь, чего ожидать. Кристина заплакала — тихо, без звука. Лера взяла её за руку. «В десятом классе я сказал тебе: "Вика, если я когда-нибудь захочу умереть, ты остановишь меня?". Ты ответила: "Я свяжу тебя и не выпущу из подвала. Так что даже не думай". Я засмеялся. А потом ты сама завязала мне петлю.» Воздух в комнате стал тяжёлым, как бетон. Вика поднесла лист ближе к глазам, потому что буквы расплывались. «Зачем ты это пишешь, Даня? — прошептала она. — Зачем?» «Помнишь розовый свитер, который ты связала мне к шестнадцатилетию? Он был дурацкий — с косичками и слишком широкими рукавами. Я носил его весь год, потому что ты сказала: "В нём моя душа". И правда — когда мне было холодно или страшно, я надевал этот свитер и становилось теплее. Он пах твоим домом — ванилью и старыми книгами.» Настя не выдержала. Она закрыла лицо руками и зарыдала в голос. «Вика, ты что, связала ему свитер? Ты же говорила, что он тебе безразличен!» Вика не ответила. Она вспомнила, как покупала розовую пряжу, как училась вязать по видео на ютубе, как перепутала петли и распустила всё три раза. И как Даня надел этот уродливый свитер и сказал: «Лучший подарок в моей жизни». Он ходил в нём даже в школу. Даже когда жёлтые одноклассники ржали и кидали в него бумажки. «А ещё была шкатулка, которую мы называли "Копилка секретов". Мы писали друг другу записки и клали туда. Я храню её до сих пор. Последняя моя записка тебе: "Вика, ты самый близкий человек после мамы. Я люблю тебя как сестру". Ты ответила тогда: "А я люблю тебя как брата. И ничего с этим не сделаешь". Мне было двенадцать.» Вика сжала лист так, что края впились в ладони. «Копилка секретов... — прошептала она. — Я забыла про неё. Я выбросила её, когда мы переезжали. А он хранил. Всё это время хранил.» Она перевернула страницу. И там было: «А потом появился Денис». Её сердце пропустило удар. Ладони взмокли. Она попыталась сглотнуть — не получилось. «Он перешёл к нам в начале одиннадцатого класса. Тот самый новенький с чёлкой на один глаз. Ты забыла моё имя за три дня. Ты начала смеяться надо мной с подружками, когда я проходил мимо. Ты сказала всему классу, что я "липучка, который хотел к тебе в трусы". Что я "больной", что я "подкатывал даже к тебе, хотя ты как сестра". Ты знала правду. Знала, что я никогда на тебя не смотрел иначе. Но ты выбрала его одобрение вместо моей жизни.» Настя перестала плакать. Она смотрела на Вику широко открытыми глазами. Лера медленно отодвинулась. Кристина вытащила руку из Викиной — будто обожглась. — Вика, — сказала Лера. — Ты сказала, что он к тебе приставал? — Я не... я просто... — голос Вики дрожал. — Ты сказала, что он шпионил за тобой. Что лазил в телефон. — Лера встала с ковра. — Ты при всех назвала его психопатом. Я помню. Мы все помним. — Я хотела, чтобы Денис обратил на меня внимание, — выдохнула Вика. — Он же был такой... я думала, если он увидит, что у меня есть поклонник, то... — То что? — перебила Кристина. — То он тебя трахнет? За это ты продала человека, который называл тебя семьёй? — Не говори так! — закричала Вика. — Прочитай дальше, — сказала Настя ледяным голосом. — Читай, что ты сделала. Вика читала, давясь каждым словом. «Денису было плевать на тебя. Я видел, как он игнорировал твои сообщения. Как перешёл к другой девочке через три недели. А ты уже успела разрушить мою жизнь. Ты сказала, что я "шпионил за тобой". Что я "лазил в твой телефон". Что я "угрожал расправой". Ты показала всем мои старые сообщения, где я называл тебя "сестрёнкой", и перевернула их смысл. Никто не проверял. Поверили просто так. Потому что ты — милая, красивая, а я — странный мальчик, который носит розовый свитер и пишет песни.» Лера закрыла лицо руками. Кристина вышла в коридор, потому что не могла больше слушать. Настя сидела, вцепившись в диван, и смотрела на Вику так, будто видела её впервые. «Слухи разлетелись за неделю. Меня били в туалете. Называли тем словом, которым мать клеймила меня дома. Ты стояла в коридоре и молчала. А потом улыбнулась, когда один из "друзей" Дениса плюнул мне в лицо.» — Плюнул? — переспросила Лера. — В лицо? А ты стояла и улыбалась? — Я не видела, — прошептала Вика. — Я не помню. — Ты всё помнишь, — сказала Настя. — Ты просто не хочешь признавать. «После слухов я перестал выходить из дома. Я сидел в своей комнате и слушал твои старые голосовые сообщения. Там ты говорила: "Дань, ты гений. Не слушай никого". Я переслушивал их по сто раз. И не мог понять: где та девочка исчезла? Ты действительно была, или я всё придумал?» Вика уронила листы. Она закрыла лицо ладонями и завыла — глухо, как собака, которую переехали. Её плечи ходили ходуном. Из глаз текло, но она не вытиралась — только тёрла ладонями щёки, размазывая тушь по всему лицу. «Мать сказала: "Я знала, что ты насильник. Ты весь в отца". Ты знала, что она меня бьёт. Ты знала, что у меня нет другого дома, кроме тебя. И ты выбрала быть моим палачом.» — Какой палачом? — закричала Вика, обращаясь к потолку. — Я не хотела! Я просто хотела, чтобы он отстал! Чтобы все отстали! Чтобы Денис посмотрел на меня! — А Даня хотел, чтобы ты его обняла, — сказала Настя. — И сказала, что он не один. Как раньше. Вика сжала себя за волосы, дёрнула — больно, до слёз. «Я пишу это 31 мая. Завтра первый день лета. Завтра — 1 июня. День защиты детей. Потому что меня не защитил никто. Даже ты, которая клялась, что мы семья.» — Нет! — заорала Вика. — Нет, Даня! Не надо! Она схватила телефон, начала набирать номер. Пальцы скользили по экрану, она попала не на те цифры, стёрла, набрала заново. Гудок. Длинный, тягучий, как вой сирены. Ещё гудок. «Абонент недоступен». Она набрала снова. «Абонент недоступен». Снова. Снова. Снова. — Возьми трубку, идиот! — крикнула она в телефон. — Возьми, пожалуйста, я прошу! Я всё сделаю! Я извинюсь! Я скажу всем, что наврала! Только ответь! Тишина. Она швырнула телефон в стену. Экран треснул паутиной, но не разбился. «Я выбрал самый высокий дом в городе — тот, где мы в детстве считали этажи и говорили: "Там будет наш штаб". Завтра, когда солнце начнёт садиться, я поднимусь на лифте. Я надену тот самый розовый свитер. В последний раз. Я возьму с собой твою записку из четвёртого класса: "Даниил Солнце — мой самый любимый человек на земле после мамы".» — Записку, — прошептала Вика. — Ту самую, с сердечком. Я написала её на уроке окружающего мира. Он её хранил. Десять лет. А я... Она не договорила. «Я буду стоять на краю и смотреть на закат. Хочу, чтобы последнее, что я увижу, — это солнце. А потом я сделаю шаг. Один. В пустоту.» Крик. Нечеловеческий, срывающий связки. Вика упала на колени, потом на четвереньки, потом просто легла на пол, прижимаясь щекой к холодному линолеуму, и каталась по нему, как в эпилептическом припадке. Её вырвало — прямо на ковёр, на рассыпанные листы. Кислый запах ударил в нос. Кристина, вернувшаяся из коридора, отвернулась к стене, зажимая рот рукой. — Вика! — крикнула Лера, пытаясь её поднять. — Вика, встань! — Оставьте меня! — заорала Вика. — Пусть я сдохну! Я тоже хочу сдохнуть! Она вскочила, подбежала к окну, дёрнула раму — та не поддавалась. Она стала бить кулаками по стеклу. Стекло зазвенело, но выдержало. Отец вбежал в комнату, когда Вика уже замахивалась стулом. — Ты с ума сошла! — он выхватил стул, схватил дочь в охапку. — Что случилось? — Папа, я убила человека! — завыла Вика, брыкаясь. — Я убила своего лучшего друга! Я распускала про него слухи, он сейчас мёртвый лежит где-то, а я тут... я... Мать вбежала следом. Увидела ковёр, разбитую кружку, рыдающих девочек, дочь в истерике. Она не стала задавать вопросов — просто села на пол рядом с Викой и обняла её, прижала к груди, как маленькую. — Ш-ш-ш, — шептала она. — Всё будет хорошо. Всё пройдё
