Совместные всесезонные дни

Минхо вернулся к Чану. И это наконец ощутилось, как реальность, когда крепкие, рабочие руки с силой обхватили его тело. Ноги Ли даже на мгновение оторвались от земли, но и он не отставал. Сжал в собственных руках Чана так сильно, что из горла вылетел натужный хрип. Они не могли оторваться друг от друга ни на секунду, и в огромном, совершенно безлюдном поле раздавалось лишь редкое мычание коров и тяжелое, сбившееся от неизмеримого счастья дыхание. Оба молчали, но в молчании этом было так много слов, что их немой диалог длился еще очень долго. Чан, видимо боясь расслабить руки хоть на секунду, как будто Минхо мог снова исчезнуть, мозолистыми пальцами сминал его кожу. Ли же пытался дотянуться до каждой точки на массивном теле: его пальцы то пробегались по спине, то мягко касались шеи, то зарывались в волосы. Сердце задыхалось в груди. Оно так стремилось покинуть тело навстречу сердцу Чана, что больно билось о грудную клетку. Все напряжение от ожидания, пока он миновал одну за другой все части этого бесконечного путешествия к нему, вдруг мгновенно испарилось. Беспокойство, что сковывало тело с самого Сеула, наконец, начало отпускать, горячие руки и обжигающее дыхание Чана заставили все негативные эмоции в испуге убежать прочь. Внутренний мир, прежде состоявший из сплошного стресса и переживаний, снес все крепкие стены и судорожно принялся выстраивать новые, наполненные теперь целиком и полностью гармонией и спокойствием. Нервное напряжение испарилось вместе с мышечным, тело размякло, и он практически повис в крепких руках Чана. Дыхание обоих то застывало, словно они боялись спугнуть столь хрупкий момент, то ускорялось настолько, что они задыхались друг в друге. Минхо уткнулся носом в изгиб шеи Чана, и знакомый аромат кожи, южной ночи и свободы вскружил его голову. И его больше не интересовали альпийские луга, яркое солнце над головой, все пейзажи, по которым он так скучал и лелеял в своих воспоминаниях. Потому что то, как он скучал по Чану, невозможно было поставить с остальным в одну строчку. Минхо даже не был уверен, что сможет найти слова, чтобы правильно передать все эмоции, что он сейчас испытывал. Будучи фотографом, он всегда стремился найти идеальный кадр, в который бы влезло все, что на тот момент казалось правильным и имело значение. Прямо сейчас в его руках не было камеры, и никто не направлял камеру на них, но Минхо понял, почувствовал, что это он. То, как они отчаянно касались друг друга, как периодически ловили обожженные взгляды, делили воздух между собой, пока мир вокруг искрил красками, но совершенно не волновал их – это было самым идеальным кадром в жизни Минхо. И он ни капли не расстроится, если больше никогда ему не представится такой шанс. Хотя с присутствием Чана рядом складывалось ощущение, что ему придется открыть несколько фотографических галерей. Щеки Минхо покрылись румянцем, его волосы мягко трепал ветер, но он чувствовал себя закрытым от всего. Пока он ощущал руки Чана на себе, пока делил с ним дыхание, пока не мог оторвать от него взгляда, пока все внутри трепетало от его аромата. Ничто не могло отобрать у них этой встречи, и пусть она будет длиться хоть несколько часов – счет времени казался самой бесполезной вещью в мире прямо сейчас. Спустя минуту или час или сутки, Ли, наконец, ощутил способность говорить. В конце концов, им надо было объясниться, и хотя ему очень хотелось спастись от той части разговора, где по воспоминаниям именно он ведет себя, как самый идиотский идиот в мире, он понимал, что просто перескочить на следующий этап не выйдет. Поэтому Минхо набрал в грудь побольше воздуха, обхватил ладонями челюсти Чана, и в карем цвете его глаз затрепетала решительность. Он знал, что Чан может молчать по несколько лет, а потому был уверен, что если кто и начнет разговор, то это будет он. Но жизнь, кажется, только и делала, что шла ему наперекор. – Как ты здесь оказался? – шепот Кристофера прозвучал таким тоном, словно перед ним стоял по меньшей мере призрак. Минхо еще несколько добрых минут блуждал в карих глазах, словно не услышал вопроса. И только потом вспомнил, что, наверное, следовало бы ответить. – О, на самолете, а затем… – он повертел головой и ткнул в место, где переставало быть видно дорогу, – на душном внедорожнике. Взгляд Чана не смягчился. Он по-прежнему продолжал крепко сжимать руки Минхо, но тот не чувствовал ни капли боли. Все-таки живительный воздух здесь, в горах. – Минхо, – твердый бас знакомыми мурашками оттолкнулся от барабанной перепонки и пробежал по спине, заставив втянуть шею в плечи. Кристоферу, разумеется, на поднявшийся поздней осенью ветер было до пизды. Минхо готов был поставить все свои блокноты с раскадровками на то, что тот так и не включал генератор, чтобы помыться. Похоже, среди коров, коз и лошадей в горах каким-то образом обитал еще и морж. – Что ты здесь делаешь? – повторил бас, как будто Минхо мог забыть. Ладно, он мог, но сейчас причина была в другом: самое красивое лицо на свете – сейчас жутко хмурое – отвлекало его от всего остального мира. – Ну, мы же друзья, господин фермер, – хриплый смешок сорвался с губ Минхо, но он быстро помотал головой из стороны в сторону и громко выдохнул. Шутки – самая неуместная стратегия сейчас, о чем он вообще думает? – срочно забудь. Чан наклонил голову в сторону, и губ его наконец коснулась слабая улыбка. Он кивнул, а затем вдруг положил теплую ладонь на холодную, красную щеку Минхо. – Я не смог, – на выдохе, Ли выдавил признание, – там, в городе… просто пытка, если честно. Без тебя. Он нервно переносил свой вес то на носки, то на пятки, и под конец его голос звучал не громче воющего ветра. Но Чан все их слышал, все ловил своим чутким слухом, и молчал. И молчал, и молчал, и смотрел на Минхо, и молчал снова. Думал об ответе? Или вспоминал номер душного внедорожника, чтобы отправить Минхо обратно? Нет, ну это уж точно неправда. – Как же твоя работа? – новый вопрос прозвучал более тихо, словно Кристофер не был уверен, что хочет знать ответ. Минхо видел в серьезных глазах все мысли, что только успевали там зарождаться. И ухмылка растянулась на его губах. – Думаешь, я на каникулы приехал? – вздернув высоко брови, спросил он, – увы, придется придумать что-то с твоим крохотным домиком, меня он совершенно не устраивает. О, и эта твоя душевая… Минхо оказался стиснут в еще более крепкие объятья прежде, чем успел договорить. – Я так скучал, Минхо, – прошептал Чан прямо в его ухо, последовал громкий, облегченный выдох, – так скучал. – Я тоже, – быстро выпалил Ли, уткнувшись носом в мускулистое плечо. В уголках глаз против воли собрались соленые капли слез, – я бы больше никогда не смог от тебя отказаться. И улыбка, широкая улыбка, которую Минхо тут же увидел на прежде серьезном лице, ответила за него: вот и славно, я и так не собирался больше тебя отпускать. Стадо коров тут же отошло на второй план, что бесспорно потешило эго Минхо, и они сразу отправились на ферму. Путь теперь казался привычным, да и не тяжелым практически. На этот раз у него и вещей то почти с собой не было. Надо будет напрячь Джисона научиться отправлять посылки в эту дыру. Но теперь Минхо замечал бушующий ветер. Временная защита испарилась, обнажив все прежде сокрытое. Адреналин спал, уступая место голым фактам: они не виделись несколько месяцев, и никто из них не представлял, как изменилось их отношение друг к другу. С каждым шагом на душе становилось легче, и, тем не менее, пропасть нескольких месяцев теперь ощущалась на физическом уровне. Неочевидно, где-то на границе сознания, но без теплых объятий заметить это было проще. Между ними пролегла небольшая дистанция, и вовсе не из-за того, что физическая форма Минхо до сих пор оставляла желать лучшего. Их руки изредка касались друг друга. Ненавязчиво, но явно не случайно. Сам Минхо был глубоко погружен в свои мысли, но его пальцы сами тянулись к телу Чана. И ровным счетом ничего он не мог с этим поделать. Наконец, потребовался привал. Небольшой, буквально на пару секунд, но Ли остановился и опустил ладони на колени, чуть согнувшись. Он ожидал, что Чан, как это обычно происходило, неторопливо продолжит путь, но тот тут же замер и обернулся. Видно было, что он слегка колебался, рука его чуть заметно тряслась, когда он протягивал ее Минхо. Щеки тут же залило красным, но сейчас проще было сбросить это на ветер. Он заметил, что и его руку потряхивает, когда обхватил мозолистые пальцы Чана. И сердце снова едва не остановилось в груди, а сам он весь внутренне замер, когда крепкие пальцы не отпустили его даже спустя пару минут. Минхо сделал несколько рассеянных шагов и поднял взгляд, тут же впившись глазами в черные зрачки, направленные прямо на него. Шестеренки со скрипом крутились в его голове, разум хотел что-то предпринять, но не знал что. Минхо не был профессионалом в первых шагах, его отчего-то внезапно затопила нервозность, поэтому он лишь позволял Чану вести себя к ферме, ни на секунду не отрывая взгляда. Тепло, которое дарили его руки, согревало целиком. Ветер снова отошел на второй план. И тогда Чан удивил его во второй раз за день. Он слабо улыбнулся, а затем с ярким порывом принялся рассказывать о том, что произошло с хозяйством за время отсутствия Минхо. Это было безмолвным ответом, за который Чан так смело взял полную ответственность на себя: между ними все замерло тогда, в августе, а теперь требовалось лишь немного времени, чтобы все наконец оттаяло. И это дало своеобразный толчок, пропасть начала затягиваться. Чан рассказывал обо всем, что приходило в голову, даже изредка шутил, и спустя какое-то время Ли принялся оглядываться по сторонам, словно эти виды не отпечатались у него на сетчатке глаз. Но в этом была и правда: осенний пейзаж отличался от летнего, хотя менее прекрасным от этого не становился. Деревья практически лишились листьев, те уже повсеместно закрыли собой траву, так что земля казалась разноцветной. Зеленые поляны перетекали в красные и оранжевые. Минхо уже представлял, как они будут лежать на шуршащей листве возле того самого дерева на пригорке, держаться за руки и смотреть на звезды. Он знал парочку созвездий. К обеду от напряжения осталась лишь парочка горсток пепла где-то в желудке. Чан подогрел каждому по лепешке, сварил несколько яиц от собственных немногочисленных кур и разрезал один помидор на двоих. Теперь Минхо хотелось назвать это деликатесом, хотя над едой все же стоило очень серьезно подумать. В ближайшие дни они обязательно отправятся на рынок. – О, я же кое-что привез, – спохватился Ли, когда они уже доели завтрак-обед, и Чан поставил разогреваться чайник. Он быстро сбегал до небольшого рюкзака, прежде кинутого у входа в дом, немного порылся там и достал небольшую пачку шоколадных конфет, – это из аэропорта. Наверное, надо было в обычном магазине посмотреть, но я спешил. Минхо широко улыбнулся, когда Чан принял подарок и повертел его в руках. Он снова выразил сухую благодарность, как когда-то отреагировал на пакет восточных сладостей, но теперь это ни капли не задело Ли. Он мысленно напомнил себе: это просто непривычно для него. И тут же задался целью сделать это привычкой. Как букет из цветов. И все же сладости Чану понравились, Минхо успел угоститься лишь одной шоколадкой, пока пачка не закончилась. Вечер прошел спокойно и умиротворенно. Кристофер развел во дворе костер, притащил из сарайки – теперь она выполняла свою изначальную цель: хранить всякий хлам – несколько досок и накрыл их какими-то лоскутами ткани, теперь это напоминало теплые сидения. Затем, приказав Минхо оставаться на месте, он сбегал в дом, а когда вернулся, в его руках шуршало несколько пачек зефира. – Ты починил конюшню? – спросил Ли, наколов на палочку несколько облачков зефира. Чан, смотря на него с интересом, повторял каждое действие более медленно. – Почти сразу, как вы уехали. Устал выносить полные ведра воды. – Да уж. Приятного мало. Минхо придвинулся ближе и положил голову на плечо Чана. Тот не вздрогнул. Они оба, казалось, мысленно вернулись к тому вечеру в конюшне, и следующие несколько минут растворились в приятной ностальгии. – Сходим туда завтра, если захочешь. Твоя лошадь будет рада увидеть тебя снова. Минхо тут же фыркнул, и звук этот странным образом напоминал фырк лошади. – Увидеть меня живым? Сомневаюсь, – недовольно пробормотал он, и Чан разразился низким смехом, – но мне бы хотелось посмотреть на ленивую клячу Джисона. Крис покачал головой, а затем запрокинул ее к нему и тяжело вздохнул. – Как думаешь, когда-нибудь получится и у меня ездить без седла? – вдруг задумчиво спросил Минхо, пережевывая сладкий зефир. – Если потренируешься, – тут же кивнул Чан, – несколько раз свалишься, но потом… – Эх, – тут же перебил он, – тогда мне, если честно, достаточно и наблюдений за твоей ездой. Взгляд Чана опустился на карие глаза, затем сосредоточился на его губах, а буквально через один удар сердца Минхо уже сдавливал мягкие губы в чувственном поцелуе. Руки выронили палочку с парой зефирин и тут же очутились на сильной шее Чана, сжав ту так несдержанно, так рьяно, что уже через секунду послышался хриплый тихий стон. Тепло костра обжигало его спину, руки Криса сжигали напрочь все остальные участки его тела, и не было ни единого желания прекратить эту пытку. Они не торопились. Изучали друг друга прикосновениями, поцелуями, обменивались воздухом и тихими стонами, сливаясь во что-то единое, нерушимое и совершенно прекрасное. Когда позже они, насытившись друг другом в достаточной степени, потушили огонь и последовали в спальню, Минхо не мог перестать касаться собственных губ. Их слегка покалывало от долгих поцелуев, и он был совершенно счастлив признаться в этом Чану. На что получил еще несколько, будучи прижатым к стене на входе в комнату. И все же усталость брала свое, а потому они оторвались друг от друга уже через несколько секунд, и взгляд Минхо тут же упал на диван. Он был укрыт тем самым вязаным пледом, с которым он когда-то посреди ночи пришел в сарайку, а потом забыл его там. А справа от дивана стоял букет тех самых цветов, правда теперь засохший. Вряд ли их можно собрать сейчас, поздней осенью. – Это тот самый? – в желании проверить, не ошибся ли он, Минхо указал на плед. Чан кивнул сразу же, и хотя смущение было самой, вероятно, редкой эмоцией на его лице, Ли все же заметил слегка покрасневшие щеки. Но он не стал смущать его сильнее, хотя руки, конечно, чесались. Улыбку же на губах скрыть не удалось, что-то в сердце мигом трепыхнулось от знания, что он этот плед не выкинул и не сжег. На его месте в порыве злости Минхо бы вряд ли аккуратно сложил бы его на диван. – Он раскладывается? Чан не сразу понял, что речь о диване, а затем его взгляд прояснился и он озадаченно покачал головой. Что ж, это было не самой хорошей новостью. На фоне их долгожданной встречи это, конечно, было пустяком, но тем не менее Минхо приходилось иногда напоминать себе, что эта избушка далека от пятизвездочного отеля. Он схватил пару подушек с кресла, сдернул со стоящего неподалеку стула покрывало, а затем наконец устроил им «райское гнездышко». Торчащие вверх пружины напомнили о незабываемых ночах летом, но настроя не сбили. Минхо успокоил себя тем, что в случае чего сможет перелечь на Чана, а уж его-то мышцы хоть и твердые, но все же помягче этого идиотского дивана будут. Рано или поздно он точно купит сюда кровать. Ли уже переоделся, улегся на подушки и накрылся одеялом с головой – холодно было так, что зубы иногда стучали друг о друга – а Чан все стоял в проходе и будто стеснялся. Хотя это само по себе было странным предположением. Горный принц совершенно точно не знал, что такое стеснение. – Ждешь особого приглашения? – вскинул брови Минхо, а затем тут же догадался, с чем связаны скованные действия Чана, – ты что, собрался обратно в свою затхлую сарайку? – Она не… – При всем уважении, Чан, волк из детской сказки бы в три счета сдул ее к чертям. Чан свел брови на переносице, но спорить не стал. Он в привычном жесте сложил руки на груди и оперся о дверной косяк. – И не говори мне, что ты хочешь, чтоб я спал в одиночестве. В этом холоднющем доме. И вот оно. Минхо таки добился ухмылки на губах Кристофера. Он с замиранием сердца следил теперь за каждым его движением: тот медленно шагнул в его сторону, одним быстрым, уверенным движением стянул с себя потрепанную футболку, брюки. Неторопливо расстегнул сапоги. А затем тело Минхо окружило долгожданное тепло в виде сильных рук вокруг дрожащего от холода тела, и он благоговейно выдохнул, положив голову на крепкую грудь. Еще какое-то время в темной комнате раздавался тихий шепот: они неторопливо открывали друг другу сердца, прогоняли остатки недомолвок и напряжения, наконец-то высказывали все, что мертвым грузом лежало на их душах все это время. И если до этого усталость была чисто физической, то теперь глаза слипались и от желаний воспаленного разума отдохнуть. Еще всего пара поцелуев, и они оба провалились в самый чудесный сон на самом неудобном диване в мире, уставшие, но бесконечно счастливые. На следующее утро после завтрака они выдвинулись к конюшне. Погода на улице стояла прекрасная, будто извиняясь за ужасный ветер и холод предыдущего дня. Яркое солнце горело высоко над горизонтом, и Минхо то и дело подставлял лицо небу, чувствуя теплые касания на щеках. Но все же было не лето, так что Чану пришлось искать еще какие-то теплые вещи по шкафам утром. Для Минхо. И теперь он, гораздо меньше Чана, уверенно шагал в огромном полосатом свитере, рукава которого были длиннее пальцев, и кожанной куртке. На шею был намотан тонкий черный шарф, и стоя перед зеркалом ранее он почувствовал себя карикатурным летчиком из мультфильмов. Не хватало только больших очков. Горячие пальцы Чана крепко сжимали его руку в своей, пока он точно так же подставлял лицо теплым лучам. Он выглядел по-настоящему счастливым в месте, окруженном только лишь природой, и Минхо вдруг стало немного стыдно, когда он вспомнил свои эгоистичные мысли вроде «он мог бы полететь в город со мной». Никакой Сеул, да и любой другой мегаполис или даже небольшой городишко ни в какое сравнение не шли с этими местами. И Чану ничто не могло бы подойти сильнее, чем высокогорные просторы. – Я совершенно точно не рад тебя видеть, госпожа лошадь. Первым делом, едва они оказались в конюшне, Минхо решил навестить старую знакомую, которой теперь тыкал в нос указательным пальцем, стараясь выглядеть суровее, чем он на самом деле был. Чан лишь смеялся на фоне, проверяя уровень воды и сена у остальных. Лошадь Минхо вовсе не чувствовала себя виноватой, но, тем не менее, решив сделать первый шаг, она вдруг толкнулась носом в холодную ладонь и издала радостный фырк. – Думаю, она хочет яблоко. Минхо едва успел обернуться, как его свободная рука тут же инстинктивно поймала пущенный веселящимся вовсю Чаном фрукт. Он сощурил глаза и смотрел теперь то на лошадь, смиренно ожидающую яблоко, то на Чана. – Тогда это будет перемирием. – Я буду очень рад, если вы снова подружитесь. Минхо не был из тех, кто долго обижается. Хотя, фактически, эта ссора длилась несколько месяцев, но это единственный такой зарегистрированный случай в его жизни. Лошадь с хрустом дожевывала яблоко, издавая странные довольные звуки, когда внимание Минхо переключилось на конюшню. Сейчас практически все стойла были заняты лошадьми, плохую погоду они, вероятно, не любили. Потолок конюшни был таким же высоким, каким Ли его помнил, но вот все три дырки теперь были заколочены. Да и в целом конюшня выглядела гораздо новее. Похоже, Чан решил заменить большую часть досок, боясь новых протечек, а потому помещение теперь не было таким дряхлым и вполне могло удержать в себе всех этих лошадиных гостей. Минхо одобрительно хмыкнул и вернул полный восхищения взгляд Чану. – Неужели все сам? Или все-таки вызвал бригаду? – Я работаю один. Чувство ностальгии окунуло Минхо в ушат воды, и он не смог сдержать улыбки. Когда его ладонь легла на крепкое плечо, все внимание Чана было отдано лишь его глазам. – Больше нет. Поэтому обратно они вдвоем тащили несколько оставшихся досок и ящик с инструментами. То есть Чан тащил несколько досок и ящик с инструментами, а Минхо взвалил на себя всего две трехметровые деревяшки и всю дорогу кряхтел. В связи с этим было принято стратегическое решение забрать остальные доски завтра, и займется этим Чан в одиночестве, потому что «я бы уже сходил туда и обратно за новой партией, господин спортсмен». Минхо смог только, запыхавшись, показать ему язык, но тут же придумал себе важную задачу на то время, пока второй будет таскать деревяшки: он соорудит план идеальной сарайки и душа. – Что не так с моим душем? Чан бросил доски в кучу у дома и, сложив руки на груди, хмуро посмотрел на Минхо. Тот не мог не заметить каплю пота, стекающую по его лбу. Сам он к тому моменту уже весь вымок. – Его нет, – пожал плечами Ли и скопировал его позу, – я прошу хотя бы о двух стенках. – Кого ты стесняешься? – непонятливо спросил Чан и тут же провел взглядом по всему его телу, будто напоминая Минхо: я уже все видел. – Никого, – ровным голосом тут же ответил Ли, подбородок его взлетел вверх, – мне просто бы так хотелось. Тем более, в марте приедут Джисон с Чанбином, им то уж точно это не понравится. На последней фразе он резким жестом указал в сторону одиноко висящей лейки. – Джисон уже был здесь. – Хорошо, тогда Чанбину не понравится. И мне не понравится, если ты вдруг случайно… – Минхо осекся и прокашлялся, проглатывая вторую часть предложения. Взгляд Чана сменился, и он сделал пару шагов в сторону Ли. Тот уже готов был обороняться: он все неправильно понял, это просто предположения, разумеется, никто не будет ни на кого смотреть, и вообще весь этот спор нужен только для того, чтобы ему разрешили построить две злосчастные стены. Но Чан не спрашивал, не заставлял его договорить, а просто медленно приближался. Минхо смог выдохнуть только когда их лбы соприкоснулись. – Я всегда смотрю только на тебя. И хотя этот аргумент можно было оспорить, припомнить пару моментов или выдвинуть несколько предположений, ничего из вышеперечисленного Минхо делать не захотел. Он прикрыл глаза и аккуратно, медленно коснулся губами губ Чана. Тонкими пальцами обхватил его шею, ахнул, когда сильные руки притянули его к себе ближе. На этом спор был окончен раз и навсегда, а на следующий день Чан принес на несколько досок больше запланированного – он не был против и трех стен. Но начали они все же с покосившейся сарайки. Минхо находился в помещении впервые за долгие пару месяцев, и в первые пять минут все никак не мог сдвинуться с места. Все здесь оставалось по-странному привычным, как будто кто-то заморозил комнату именно в тот их момент, под конец августа. С наступлением осени сквозняк явно усилился, а сам факт того, что ферма находилась на равнинной поверхности, делал ее идеальной мишенью для шумных, холодных потоков воздуха. Посреди раскиданного сена по-прежнему стояла маленькая раскладушка, нынче пустая, рядом был стол с эмалированной кружкой, стопкой книг и бутылкой. Свечи в ней уже не было. В остальном все осталось так, как Минхо и помнил. И это заставило его сердце отчего-то биться гораздо быстрее, чем ему хотелось бы. Чан тихо подкрался сзади, бесшумно вырос рядом, как и тогда, правда на этот раз внутри не было темно. Минхо не вздрогнул. Он тяжело вздохнул и облокотился на крепкую грудь позади себя, позволил мозолистым ладоням лечь на свое тело. Они молча изучали уже глубоко знакомую им комнату, перед глазами обоих мелькали вспышки воспоминаний, тишина прерывалась лишь от их дыхания и скрипа проскальзывающего внутрь воздуха. И все же какой бы родной ни была им эта сарайка, она нуждалась в ремонте. Пожалуй, сильнее всего на этой ферме. – Минхо, слезь, – прогремел хриплый голос откуда-то снизу, пока Ли аккуратно переставлял ноги на стремянке. Они решили не изобретать колесо и просто посильнее укрепить постройку снаружи. Ни Минхо, ни Чан до конца не знали, хорошей это было идеей, или настоящие ремонтники только бы посмеялись над ними, но, если честно, было плевать. Из самого страшного исхода – она просто развалится, а уж это не было проблемой, по крайней мере для Минхо. Построят новую. В конце концов, здесь не так уж много способов развлекать себя. – Лучше покрепче держи, – гаркнул Минхо, поднялся, наконец, на нужную ступеньку и, не глядя, протянул руку за молотком. А через минуту, когда ровным счетом ничего не произошло, все же опустил взгляд на Чана. Тот стоял в своей любимой позе с руками, сложенными на груди, и раздраженным взглядом мысленно лишал Минхо головы. – Слезь, – повторил он, еще более грубым голосом, но это лишь заставило Ли покачать головой и показать язык. – Один гвоздь, – упрямство слышалось в каждой ноте, – и ты снова станешь господином строителем-фермером. – Ты попадешь себе по пальцу. – Не попаду. – Ближайшая больница далеко. – Не попаду. – Дальше, чем источник «Вечной молодости». Минхо осекся, на некоторое время завис и нахмурился, когда воспоминания о самом ужасном походе в его жизни всплыли перед глазами. Ужасным его, разумеется, делала длинная, долгая дорога и тот факт, что Минхо чуть не утонул. Еще бы раз он вряд ли захотел пережить такой экспириенс. – Один гвоздик, – все же непреклонно кивнул сам себе Ли и дернул рукой, отворачиваясь от Чана. И тот все же сломался, молоток оказался в уверенно протянутой руке. Минхо прежде никогда не забивал гвозди, но много раз видел, как это делается. Достаточно, чтобы научиться. И все же когда молоток оказался немного тяжелее, чем он думал, а рука с гвоздем слегка подрагивала, он задумался. Уже послышался усталых вздох Чана, когда Минхо тут же быстро собрался и сосредоточенно жахнул по шляпке гвоздя. И чудом успел убрать пальцы. С гордым видом человека, успешно выполнившего самую сложную работу в мире, он чуть отклонился от лестницы и взглянул на Чана. А ровно через один удар сердца и всего пару секунд свободного полета оказался в крепких руках внизу. Кристофер смотрел на него так недовольно, что брови опустились к самой переносице. Самодовольный взгляд Минхо испарился в ту же секунду. – Но ведь по пальцу я не попал? Больше Ли на стремянку не лез. Он бегал за досками, подавал Чану гвозди с молотком, и по его же указу даже не заикался про еще один подъем. Весь день они доска за доской укрепляли сарайку, которая теперь снаружи хоть и выглядела по-прежнему кривоватой, но точно стояла увереннее. К тому моменту, как Чан вбил последний гвоздь, Минхо уже слегка взмок от постоянного бега туда-обратно, за что получил поддерживающий поцелуй в макушку. А затем еще несколько, потому что еще у него болели руки, ноги и спина. До душевой они добрались лишь к вечеру, солнце уже половиной сидело на далеком горизонте. Минхо граблями разгреб успевшие нападать желтые, красные и оранжевые листья, Чан выкопал небольшую яму, в которую собирался установить доски. Архитекторы были бы в полнейшем ахуе с конструкции, которую они придумали. Сооружать ее, тем не менее, оказалось не так сложно, как Минхо предполагал. Правда они все время прерывались на поцелуи, так что к моменту завершения было уже так темно, что они едва видели друг друга. Чан тяжело дышал, вбивая последние гвозди, и никто точно не мог ответить, от чего именно. Минхо хотелось думать, что от его страстной натуры. – Что дальше, господин начальник? – переводя дыхание, спросил Чан и уселся у костра, вытянув вперед ноги. Минхо, который особо не устал во время ремонта душевой, стоял возле него, приложив указательный палец к губам. – Дом, конечно. – Что не так с домом? – Все, – Ли бросил на избушку нарочито презрительный взгляд, – и стол. Чан вскинул голову и непонятливо взглянул на Минхо. – В сарайке, – как ни в чем не бывало, кивнул он, – думаю, он должен быть… покрепче. Руки Чана в одночасье обхватили талию Минхо и с силой посадили его тело на колени. Костер снова обжигал спину, пока их губы выражали чувства, что невозможно было обличить в слова. Минхо в тысячный раз за пару дней поблагодарил мыльницу за тот снимок, и планировал продолжать выражать благодарность каждому предмету и событию, что привели его сюда, в это мгновение. Чан выглядел уставшим, когда Минхо наконец отпрянул от него. Занятия ремонтом оказались не такими легкими и веселыми, как казалось ранее, так что они оба были практически выжаты, только вот Чан, очевидно, в несколько раз сильнее. Конечно, подавать гвозди тоже не в потолок плевать, и тем не менее, таскать и крепить их ни в какое сравнение с этим не шло. Минхо видел, как напряжены его мышцы, как тяжело его дыхание, и протянул руки, чтобы легкими массажными движениями размять плечи. Чан позволил себе прикрыть глаза и шумно выдохнуть, доверяя в руки Минхо заботу о себе. – Объявляю завтрашний день выходным, – тихо прошептал на ухо Ли, пальцы плавно перешли на забитые предплечья, выудив из Чана еще один резкий выдох. – Я собирался почистить хлев. Минхо закатил глаза и чуть сильнее надавил на мышцу. От внезапной вспышки боли Чан зло на него зыркнул. – Коровы, думаю, переживут. Насчет коз не уверен, но могу спросить. Хриплый смех раздался возле его уха, а затем между ними воцарилось расслабленная тишина. Постепенно Чан восстанавливался от его прикосновений – по крайней мере, Минхо хотелось так думать. Он уже не прикрывал глаза, черные зрачки внимательно следили за каждым его движением, а в карем цвете плескалась бесконечная благодарность. Когда Минхо заканчивал разминать мозолистые пальцы, в голове вдруг вспыхнул их давний разговор. И на губах тут же выросла довольная, хитрая улыбка. Судя по взгляду Чана, ему такая перемена не понравилась. – Может, хочешь попробовать городские методы борьбы со стрессом? Карие глаза напротив сверкнули огоньком непонимания, а затем он вдруг фыркнул и отвел взгляд. – Меня от всего городского, если честно, тошнит. Минхо ахнул, нарочито театрально оттолкнул его руку и сделал шаг назад. Щеки его покраснели, то ли от веселья, то ли от холода, то ли от злости. Хотя явно не последнее. – Напомню тебе, господин фермер, что и я городской, – неосознанно подняв подбородок выше, сказал он. – От тебя не тошнит, – снисходительная интонация окрасила всю фразу. Чан пожал плечами, а затем слабо улыбнулся, когда Минхо приложил ладонь к сердцу, изображая благодарность. Но его лицо все еще выражало обиду, – что, безусловно, было частью плана – поэтому Чан вздохнул снова. Тяжелее, чем прежде. – Я не в стрессе. – Но ты устал. Это одно и то же. Минхо был непреклонен, и спустя еще пару попыток отвязаться от этой идеи, Чану пришлось признать поражение. И Ли выглядел уж слишком довольным. Он уже стягивал куски ткани с сидений и аккуратно раскладывал их на земле. Летом было бы теплее, но Минхо и не собирался заниматься этим долго. – Медитация, – наконец бросил он непонятное для Чана слово, плюхнулся на одну из подстилок и постучал ладонью по второй. Напряжение отобразилось на лице Чана, улыбки не последовало, он просто очень сосредоточенно смотрел на сооружение перед ним. И выглядел при этом так комично, что Минхо не смог сдержать смешка. – Нужно сесть в позу лотоса, – как только Чан опустился рядом, принялся объяснять и показывать он, невзирая на чересчур серьезный взгляд сбоку. Сам-то «тренер» вряд ли знал больше, чем показывали обычно в фильмах, но ему всегда хотелось попробовать, так что он подавал себя настоящим профессионалом, – закрыть глаза и глубоко дышать. Выражение лица Чана так и кричало о его скепсисе, но он послушно повторял за Минхо. – И… э-э, вроде бы представить идеальное место. – Вроде бы? – Не перебивай, я медитирую. На какое-то время они оба замолчали. Минхо представлял, как глупо они выглядели со стороны, а потому не мог сосредоточиться, и дыхание его скакало вверх-вниз. А Чан, на удивление, словно смог перебороть себя и действительно попытаться. Он глубоко дышал, глаза его были крепко сомкнуты, а тело расслабленно. Минхо каждые несколько секунд поглядывал на него в надежде, что тот сейчас тоже лопнет от смеха, но этого все не происходило. И только через пару минут тихий голос Чана решил высказать свое мнение. – Так тупо я никогда себя не чувствовал. Минхо засмеялся, да так заразительно, что вскоре и сам Чан принялся хихикать. Их маленький мир погрузился в безудержное веселье, на многие-многие километры протягивалась эта одинокая земля, на которой в одной лишь крохотной точке двое валялись со смеху на маленьких клочках ткани возле горящего костра. А затем один из них, тот, что повыше и побольше, вдруг поднялся на ноги, схватил того, что поменьше, за руку, и они побежали прочь от костра и теплого дома. Смех сопровождал их на протяжении всего пути и стал тише, едва они оказались у дерева на пригорке. Их дерева. Тот, что побольше, упал в шершавую листву, потянув за собой второго, и они так и лежали, тяжело дыша, разглядывая небо с россыпью звезд. А затем вдруг закричали. Оба. Да так громко, что согнали несколько птиц с близлежащих деревьев. Звонко и в полную силу, не жалея связок. Улыбки их стали шире, лица теперь выглядели светлее и моложе, глаза, отражающие небо, искрились чувством окрыляющей свободы. И вот снова, как и несколько месяцев назад, их крик превратился в ветер и разнесся по горам угасающим эхом. – Это медитация, – спустя какое-то время, когда тяжелое дыхание уже практически успокоилось, поучительно прошептал первый. А второй, вместо ответа, шурша по осенней листве, перекатился так, что оказался совсем близко к нему. И сердцем, и душой близко. И пусть поцелуй их был беззвучным и тихим, шептал он громче любых криков. О любви и бесконечном счастье, за которым позволено было наблюдать лишь темной ночи и ярким звездам. Минхо вернулся к Чану.