Во всем виновата Кармен О’ди

      Горячо.       Горячо не как “страшно”.       Только как термин из учебника, составленный из сухих слов, которые по отдельности ничего не значат — и значат все, когда начинаешь вкладывать в них смысл.       Игнаци просыпается от того, как сухо слипается горло. Он делает попытку вдохнуть глубже, чтобы остудить внутри — и сразу же морщится: слишком интенсивно, слишком остро, как будто даже обычное дыхание стало громче нормы.       Где-то рядом шевеление.       О’ди здесь. Не спит. — Очнулся? — её голос ровный, без паники.       Игнаци пытается ответить, но выходит только хриплый выдох.       Он садится медленно, опираясь на локоть. Комната не изменилась, но ощущается иначе — ближе, плотнее, как будто пространство стало меньше.       О’ди встаёт, проверяет его взглядом, коротко оценивает состояние, без лишних слов. — Воды, — констатирует она и протягивает стакан.       Игнаци берёт его не сразу — пальцы не сразу слушаются.       Но когда вода наконец касается горла, становится ясно: это не просто усталость.       О’ди не спрашивает лишнего. Только после паузы говорит: — Совсем началась.       Игнаци больно щурится и валится спиной в постель. Она все еще влажная, сорочка липнет к коже и зудит.       О’ди не делает из этого трагедии. Просто ставит стакан ближе — так, чтобы он не упал, если рука снова не сработает как надо. — Лежи, — говорит она коротко.       Игнаци пытается сменить положение — и сразу понимает, что любое движение слишком громкое внутри тела. Не боль как резкий удар, а постоянная перегрузка ощущений, от которой сложно отгородиться.       Он выдыхает сквозь зубы. — Жарко…       Слово выходит слабым, почти жалобным, и он сразу же морщится от этого звука.       О’ди кивает, будто это просто факт из списка. — Будет жарче.       Она подходит к окну, чуть приоткрывает створку. Холодный воздух осторожно касается комнаты, не врываясь, а проверяя границы.       Игнаци цепляется за этот холод взглядом, как за единственное понятное. — Не пытайся вставать резко, — добавляет она, не оборачиваясь. — Тебя будет качать.       Он закрывает глаза на секунду — и тут же жалеет, потому что даже темнота не даёт выключения. Только усиливает ощущение собственного тела, как будто оно стало ближе к поверхности кожи. — Я… — начинает он.       И замолкает.       Потому что “я не понимаю” уже не подходит. Теперь всё слишком понятно — просто слишком интенсивно, чтобы собрать в слова.              О’ди возвращается к кровати, садится рядом, но не касается. — Слушай меня, — говорит она тише. — Тебе не нужно сейчас ничего решать. Ни про себя, ни про других. Вообще ничего.       Пауза. — Твоя задача — пережить пик.       Игнаци медленно открывает глаза. — Когда? — пусто. — Еще не сейчас. — Как я пойму? — он не осознает, но рука неосознанно шарит поверх одеяла в поисках чужой руки. — Поймешь, — отвечает Кармен и подкладывает свою ладонь под его.              Ее рука мягкая. Совершенно человеческая. Со следом от зажившей царапины и с мозолью от пера на среднем пальце.       Игнаци на секунду замирает, как будто проверяет: можно ли доверять этому ощущению.       Можно.       О’ди не сжимает пальцы сильнее, чем нужно, чтобы он не потерял контакт. И это ощущается почти профессионально: «Интересно, держала ли она так же других омег, которых хоть заставала в этой комнате?…» — Ты сейчас будешь путаться во всём, — говорит она спокойно. — Это нормально. Не пытайся это исправить.       Игнаци медленно сглатывает. — Мне… неприятно, — выдавливает он.       И тут же жмурится, ожидая, что это прозвучит хуже, чем есть.       Но О’ди не реагирует резко. Только чуть наклоняет голову. — Знаю.       Пауза. — Я видела, как бывает.       Она переворачивает свою ладонь внутренней частью вверх. Там кожа теплее. С мягкими бугорками и тонкими впалыми линиями. Пальцы Игнаци сами прощупывают ее, жадно впитывая прикосновение.       О’ди не комментирует это движение. Не делает из него ни события, ни проблемы.       Пальцы Игнаци скользят по её ладони неловко, почти бессознательно — как будто тело ищет хоть что-то, хоть толику человеческого тепла, чтобы заполниться контактом.       О’ди чуть сдвигает руку, чтобы ему было удобнее. — Так лучше? — спрашивает она ровно.       Он кивает.       Слабо.       Комната снова сужается до двух точек: его дыхание и её ладонь. — Можно… больше? — просит он жалобно, сам не зная чего.       Кармен без слов закатывает рукав до локтя. Пододвигается ближе и просто убирает расстояние, которое сейчас не помогает. — Вот так? — уточняет она.       Игнаци не отвечает словами. Его пальцы почти сразу находят её руку снова, уже увереннее, как будто тело наконец поняло, где “опора” находится на практике, а не в теории.       Дыхание всё ещё рваное, но становится чуть ровнее.       Его пальцы бегут вверх, ощупывая гибкое девичье запястье и выше, совершенно гладкая плотно натянутая поверхность кожи, с быстрой пульсацией на выпуклой венке в сгибе локтя.       Игнаци сглатывает. Жар никуда не исчезает. Внутри становится невыносимо горячечно. — Можешь, пожалуйста…       Кармен не уточняет, что именно. Просто укладывает его руку на одеяло, переплетая пальцы одной руки с его, а другой проходясь по коже предплечья с легким нажимом.       Он судорожно выдыхает. Этого все еще мало. — Смотри на меня, — говорит она коротко.       Игнаци с трудом поднимает взгляд.       Лицо О’ди рядом — усталое, собранное, слишком реальное на фоне того, что внутри у него всё продолжает идти волнами и сбоями. Её присутствие не убирает жар, но как будто отделяет его от паники. — Дыши, — добавляет она. — Не ускоряйся.       Кармен чуть сжимает его ладонь — ровно настолько, чтобы он почувствовал границу. — Я не могу… — выдыхает он дрожащим голосом. — Это не то… — Знаю, милый, — кивает она серьезно.       За стеной слышен звон колоколов, объявивший о завершении утренней молитвы. В коридоры возвращаются голоса учеников, идущих на завтрак.       Руки Кармен сжимаются и разжимаются на предплечье методично вдавливая и расслабляя жилы. Игнаци почти скулит от этого касания. — Совсем невмоготу? Ты знаешь, что нужно сделать?       Игнаци молчит.       Ладонь Кармен снова фиксирует его пальцы — не сильнее, чем раньше, но достаточно чётко. — Игнаци, — зовёт она спокойно. — Ответь.       Пауза тянется, тяжёлая и вязкая, как всё остальное внутри него.       Он сглатывает снова. — Я не знаю… — выдыхает он. Голос ломается на середине. — Я не понимаю, что… правильно.       Она молча берет другую его руку, сама приподнимает одеяло и кладет ее ему на живот. Накрывает снова. Сама возвращается ко второй руке лежащей поверх одеяла и снова начинает приглаживать вздыбившуюся кожу на ней. — Опусти ниже и потрогай. Дальше пойдет само, — велит она, не отпуская свободную руку.       О’ди не повышает голос и не делает паузы драматичнее, чем нужно. Но фраза звучит резко — как команда, а не как обсуждение.       Игнаци замирает.       Пальцы на секунду перестают двигаться вообще. — Я… — начинает он и сразу обрывается.       Внутри вспыхивает привычная реакция: стыд, растерянность, попытка понять, что от него сейчас хотят и как правильно ответить. Но всё это распадается почти сразу — слишком много ощущений одновременно, слишком мало устойчивых ориентиров. — Так нельзя… ты ведь здесь… ты все увидишь… — он теряется в словах, цепляясь за одно — “стыд”.       Она чуть сильнее сжимает его пальцы — не больно, но ощутимо. — Слушай меня. Просто. Потрогай. Там.       Игнаци сглатывает.       Дыхание снова сбивается, но он уже не спорит сразу — только дрожит, пытаясь удержаться в том, что происходит здесь и сейчас.       О’ди добавляет тише: — Я рядом. Ты не один в этом. Делай, как говорю, и всё.       Он только хнычет, зарываясь лицом в подушки.       Кармен выдыхает тяжело. Ложится рядом, не расплетая пальцев. Ее дыхание щекочет лицо, а тело прижимается плотно к его плечу и локтю. — Все хорошо, — шепчет она, перекидывая ногу через его бедра, не заботясь о сохранности юбок. — Я здесь, Игнаци, сделай это и тебе станет легче.       «Легче.»       Мысль цепляется за это слово. Тело готово сделать что угодно, лишь бы коснуться этого «легче».       Пальцы под одеялом сползают ниже, безошибочно натыкаясь на точку жара. Перехватывают.       Игнаци жмурится плотнее, подаваясь лицом вперед. Натыкается на чужую шею. Она теплая. Пульсирует жизнью и дыханием. Горло Кармен перед глазами движется и вибрирует какими-то словами, но он уже их не слышит.       Не слышит ничего, кроме боя собственного сердца в ушах.       В ладони становится мокро и горячо.       Хорошо.       Быстро.       Так хорошо, что его горло, наверное, издало бы сейчас какой-то крайне постыдный звук.       Бедро Кармен, перекинутое через него и вжимающее в постель своим весом. Ее дыхание совсем близко. Ее ладонь, сминающая пальцы Игнаци.       Он дышит чаще, совершенно тесно вжимаясь лицом в ее шею, и О’ди не протестует. Наоборот, второй рукой она находит его затылок, запуская пальцы в волосы. Прижимает его голову к себе плотнее.       На секунду. На одно только мгновение, короче, чем нужно для удара сердца, ее пальцы сжимаются в волосах и теперь это уже не волосы стягиваются в тугой узел на затылке — этот узел стягивается где-то внизу, тяжело и давляще, перетекая горячей жидкостью в ладонь.       Игнаци резко дёргается — не от боли, а от того, что волна снова накрывает сильнее, чем секунду назад.       Мир на долю мгновения теряет чёткость.       Он цепляется за Кармен неосознанно, отчаянно, как за единственную стабильную точку. — Хорошо… — шепчет она и поправляет его волосы, упавшие на лицо. — Все хорошо, ты молодец.              Игнаци тяжело дышит, уткнувшись в неё, дрожь идёт волнами по телу.       О’ди чуть отстраняет его ровно настолько, чтобы он снова мог видеть её лицо. — Смотри на меня, — говорит она тихо, но чётко.       Игнаци пытается и взгляд ускользает, возвращается, снова теряет фокус. Тело всё ещё реагирует слишком сильно на всё сразу — на жар, на прикосновения, на собственное дыхание, которое будто не принадлежит ему. — Прости… прости меня, Карм… — лицо горит и мокреет от слез. — Я не должен был… — Ш-ш-ш, все хорошо, слышишь? — она переворачивается на спину и притягивает его голову к себе не грудь.       Игнаци всхлипывает стыдом. Утыкается лицом туда, где от Кармен едва заметно пахнет женщиной. Лицу мягко. Успокоительно. Ее сердце бьется совсем рядом, не спокойно, но и не в страхе или гневе.       О’ди не реагирует на его извинения так, как он ожидает.       Ни упрёком.       Ни жалостью.       Только коротким, ровным выдохом. — Не извиняйся, — говорит она спокойно.       Её ладонь остаётся там, где он может за неё держаться. — Ты не делаешь ничего плохого. Это просто волна.       Игнаци дрожит, но уже не так хаотично.       Стыд всё ещё есть — он не исчезает так быстро. Но рядом с ним начинает появляться другое чувство: усталое, тяжёлое принятие того, что его не отталкивают.       О’ди чуть поправляет его положение, чтобы ему было легче дышать. — Бог ничего не узнает, — обещает она. — К тому же, ты не трогал меня нигде, так что и греха в этом нет, правда?       О’ди не меняет тон.       Только чуть сильнее выпрямляется, удерживая его ближе, чтобы он не “проваливался” в хаотичное дыхание. — Почему, Карм?… — шепчет Игнаци беспомощно. — Я не хочу, чтобы так было и дальше…       О’ди чуть сдвигает руку у него на спине, задавая простой ритм — не ласка, не жест близости, — простое твердое прикосновение. — Это пройдет, — напоминает она. — Если бы на моем месте был кто-то, кто тебе нравится, тебе было бы легче. Поэтому я и говорила…       Игнаци снова прячет лицо в ее одеждах. — Я не… это… — он сглатывает. — Не хочу, чтобы здесь был кто-то другой…       Стыд не уходит, но перестаёт расти.       О’ди чуть наклоняет голову ближе: — Дыши. Я рядом. Это пройдёт.       Он кивает рассеянно, сползая на подушку рядом. — Разве тебе не мерзко?..       Она пожимает плечами. — Мальчишки делают и более мерзкие вещи, — отвечает она легко.       Игнаци медленно моргает, будто пытается удержаться за смысл слов.       О’ди чуть меняет положение, ложась на бок лицом к его лицу. — Почему тогда ты ходишь к ним?… — спрашивает он неуверенно.       Кармен усмехнулась. Подперла рукой голову. — Потому что хочу и могу. Захочу — набью морду какому-нибудь идиоту, а захочу — лягу с ним. Потому что у меня есть выбор, — заулыбалась она.              Игнаци задумался.       Кармен О’ди была свободной. От других людей, от себя, от предрассудков и запретов. Могла гордо носить чужие укусы на видном месте. Могла убегать с уроков. Могла не бояться, что станет хуже, чем она уже есть. — Я хочу быть как ты… — прошептал он наконец.       О’ди не смеётся.       И не подыгрывает.       Она смотрит на него спокойно, долго, будто проверяет, насколько это вообще его мысль, а не просто усталость и перегруз. — Не хочешь, — говорит она наконец.       Без вопроса.       Игнаци моргает. — Хочу… — начинает он, но запинается.       О’ди качает головой. — Нет. Ты сейчас хочешь, чтобы это всё прекратилось. Чтобы стало проще. Это не то же самое.       Она чуть опирается на локоть, не отводя взгляда. — Быть “как я” — это не про свободу делать что угодно.       Её голос становится чуть суше, но не жёстким: — Это про то, чтобы выдерживать себя, даже когда внутри шумно. Когда у меня шумно — я делаю необдуманные вещи, и потом о них жалею. — Но потом ты все равно возвращаешься к тому, что все равно сделала бы их? — Игнаци прикрыл глаза.       О’ди хмыкает — коротко, без веселья. — Иногда да. Иногда нет.       Она чуть поворачивает голову к нему, чтобы он точно слышал. — Разница в том, что я не делаю вид, будто это кто-то другой решал за меня.       Игнаци лежит неподвижно, будто пытается уложить это в голове, но мысли всё ещё вязкие.       О’ди добавляет тише, уже без прежней резкости: — И я учусь останавливаться до того, как станет хуже. Не после.       Она смотрит на него внимательно. — Это как? — уточнил Игнаци, снова приоткрывая глаза.       О’ди чуть сдвигается ближе, кладя руку ему на шею. — Например… Прямо сейчас я сдерживаю себя, чтобы тебя не поцеловать.       Игнаци моргает, медленно. Смысл доходит не сразу, как сквозь вату. — Я никогда не целовался, — сознался он. — Даже не думал об этом. — Знаю. Поэтому мне особенно сложно сейчас.       Ее рука переместилась с шеи на щеку Игнаци. Он подался вперед совсем чуть-чуть, подставляясь под прикосновение.       Ту пару сантиметров расстояния между ними О’ди сократила в четверть секунды. Ее губы коснулись губ Игнаци с мокрой жадностью и горячим дыханием опалили мякоть его рта.       Он прикрыл глаза. Хотя, может это была всего лишь очередная волна, которая взяла верх, но вкус чужого рта внезапно стал важнее стыда. Текстура другого языка на языке Игнаци заставила его выдохнуть тяжело, со звуком.       Рука Кармен соскользнула с его лица и надавила на плечо, опуская его назад в подушки. Почему-то тело Игнаци и не думало противиться — так просто и разложилось под ее легким напором.       О’ди оторвалась от его губ, все еще нависая над ним. Раскрасневшиеся щеки едва ли были смущены.       Одним ловким движением она нашла обе руки Игнаци и уложила их на свои талию под камисой, поверх нижней сорочки.       Ее тело было узким. Трепещущим. Дышало натужно под слоями сукна.       Она не отпустила его ладони, лишь пересела поудобнее на его бедра и провела чужими руками вверх, к груди.       Оба выдохнули синхронно, когда пальцы Игнаци прошлись по соскам. В висках у него застучало, а глаза снова покрылись мокрой пеленой, через которую едва ли можно было разглядеть, как Кармен выглядит сейчас. — Все хорошо, — прошептала она, наклонившись снова к его лицу, прежде чем сдернуть толстое одеяло с омеги. — Сделай это, пока не стало плохо опять.       Она указала взглядом вниз, где у Игнаци уже начинало гудеть и проситься.       Кармен не отпустила его руки, но оторвала от себя. Провела их в направлении к паху Игнаци и сама наложила поверх его изнывающей плоти. — Карм… не надо… — выдохнул он, но в голосе не было ни капли отказа, как и в руках — сопротивления.       Он сжал себя через ткань промокшей сорочки просто механически, просто потому, что Кармен надавила сильнее.       Тело дрогнуло в ритме собственного стона.       О’ди наклонилась к лицу Игнаци и снова спуталась своими губами с его. Язык проник в рот настойчиво и даже требовательно, ощупывая его изнутри. Она прикрыла глаза и промычала что-то в удовольствии, и ее голос слился с голосом Игнаци.       Плоть под его пальцами охотно поддалась и он неосознанно качнул бедрами вперед, сам не зная, к чему это должно было бы привести. Просто тело опять решило, что должно сделать это.       Не разрывая поцелуй, Кармен бесстыдно задрала на нем сорочку до самой груди и уложила на нее свои ладони.       Немедленно Игнаци захотелось поднять таз выше, подставиться для контакта. Руки путались в простынях и бесчисленных юбках и подъюбниках. Слишком много прикосновений, и слишком мало одновременно.       Он резко дернул тазом, силясь наткнуться хотя бы частично на более плотное, спрятанное в складках сбившегося сукна тело О’ди, но ничего не вышло, и горло разочарованно застонало. — Понимаю, тише… — шепнула она и легонько поцеловала его в щеку, отстраняясь. — Ляг на бок, ну же.       Она чуть меняет положение его тела, помогая устроиться удобнее. — Не борись с этим сейчас, — добавляет О’ди спокойнее. — Просто держись. Я рядом.       Кармен снова зашуршала юбками и устроилась сзади. Ее прохладные ладони легли на разгоряченные, покрытые испариной и дрожью, чресла. Обвели их мягко, но торопливо и коротко. — Я… Ну, не делала так раньше, — смущенно пояснила она.       Но Игнаци не слушал слов, срамной стержень в его руках не давал больше ни секунды успокоения, как прежде, только заставлял все внутри сжиматься болезненно.       Прохладно и неуверенно что-то коснулось его межбедрия.       Инстинктивно тело подалось назад, чтобы усилить прикосновение, и Игнаци тут же устыдился этого движения. Он прижался лбом к холодному камню стены, потом щекой, силясь остудить хотя бы мизерную часть себя.       Кармен притянула его таз, другой рукой обводя горящее место меж ягодиц. — Я сделаю то, что альфы делают обычно, и тебе будет очень, очень хорошо, договорились? — тихо пообещала она и прижалась лбом к его спине.       Хотелось подставиться.       Раскрыться широко-широко.       Хотелось, чтобы пустота замолчала. Хоть на минуту. Или на секунду. Чтобы внутри перестало скручиваться и гореть. Чтобы гуморы перестали закипать и давить на сердце.       Но облегчение не приходило.       Оно всё время оставалось где-то рядом — на расстоянии вытянутой руки, за следующей волной жара, за следующим вдохом, который никак не получалось сделать достаточно глубоко.       Игнаци зажмурился. — Карм…       Голос прозвучал хрипло и почти неузнаваемо. — Здесь, — сразу откликнулась она.       Её лоб всё ещё касался его спины. Простое, упрямое присутствие человека, который не собирался уходить. — Мне кажется, я схожу с ума…       Ответ последовал так быстро, будто она ожидала именно этих слов.       Вместо того, чтобы сказать что-то, она толкнулась пальцем сзади. Немедленно Игнаци почувствовал, что становится мокро, невыносимо и горячо — хуже былого.       Еще хуже то, что тело лишь вздрогнуло совсем чуть-чуть и не попыталось даже отстраниться. Наоборот, выгнулось дугой, подставляя срамные места и шумно выстанывая что-то безбожное. — П… ожалуйста… Карм… милая… — хныкал он в глухую стену, прижимаясь к ней лицом и руками.       Слава Богу, О’ди не стала уточнять, что именно он просил.       Палец вошел глубже, затем с мокрым звуком вышел снова.       Внутри все затрепетало, будто все сосуды, содержащие гуморы, перепутались и смешались между собой. — Все хорошо, хорошо… — увещевала Кармен, перебирая его мокрые волосы одной рукой, а другой продолжая ласкать вход. — Ты отлично справляешься, Игнаци, ты молодец.       Игнаци не справлялся вовсе. Только дрожал всем телом, позволяя чужим пальцам ощупывать его изнутри. — Вот так, вот так… — шептала О’ди, бедром помогая пальцам толкаться глубже.       Мозг отключился совсем, пропали даже обрывки стыдных мыслей, будто вся кровь утекла из головы к нижнему лону, оставив после себя только всхлипы и бессловесный стон.       Игнаци судорожно вдохнул.       Воздуха не хватало.       Не потому что его было мало — просто каждый вдох приходилось делать заново, как будто он разучился дышать во сне. — Тише, — успокаивал голос Кармен на особенно глубоком проникновении.       Где-то совсем рядом.              Она всё ещё была здесь.       Это оказалось важнее всего остального.              Игнаци зажмурился.              Комната качнулась и побелела.              По вискам стекал пот. Простыни неприятно липли к коже, а сердце билось быстро и неровно, словно после долгого бега. — Воды, — сказал он наконец.       Или только подумал, что сказал. — Сейчас не могу, мой хороший, — она легонько потянула руку, но та оказалась плотно зажата в его лоне.       Игнаци не понял смысл слов, они были произнесены как будто бы где-то очень далеко. — Потерпи, скоро пройдет, — пообещала она и чуть подула ему в шею сзади.       Он сдавленно кивнул, все еще не понимая происходящее до конца. Только то, что пить ему сейчас по какой-то причине не дадут. И то, что тело внезапно почему-то успокоилось, будто чудовище на дне пустоты приняло жертву. И еще то, что Карм лежала сейчас близко-близко, упираясь грудью в его лопатки и обдувала его горячечную кожу.       Все это было приятно.       Почему-то. — Я никогда раньше не была с омегой… — произнесла она осторожно. — Тебе не было больно?       Игнаци моргнул.       Слова доходили с задержкой, как сквозь плотную ткань. Каждый звук будто сначала терялся где-то в горячем тумане, а потом медленно всплывал на поверхность сознания. Он с трудом понимал, сколько прошло времени между её вопросом и сейчас. — Кажется… нет? — он не был уверен, как все вообще было.       Сначала громко.       Потом нестерпимо.       Потом пропало.       Жар всё ещё поднимался волнами, но уже не так хаотично — скорее как повторяющийся цикл, у которого появился ритм.       И всё же каждая новая волна заставляла мышцы невольно напрягаться. Кожа горела, а внутри одновременно разливалась странная слабость, будто тело становилось чужим и тяжёлым.       Ему было трудно понять, есть ли там боль или же это простое изнеможение. — Сейчас, секундочку, кажется, начало расслабляться… — произнесла Кармен.       И прежде, чем Игнаци успел понять, о чем речь, его вход хлюпающе разжался, выпуская ее пальцы наружу. По ягодице стекло что-то горячее. Тело дрогнуло и подалось назад, будто это могло помочь снова заполнить пустоту. — Ш-ш-ш… — остановила его О’ди. — Я принесу тебе попить.       Она уже поднялась, но не резко — как будто любое лишнее движение в комнате могло снова раскачать его состояние.              Игнаци дёрнулся вслед за ней, почти автоматически. — Ка-арм… — голос сорвался на середине, тонкий и беспомощный.       Он прятался среди подушек, будто ткань могла вернуть ему границы тела. Сорочка сбилась, и он инстинктивно натянул её ниже, скорее из растерянности, чем из осознанного стыда.       О’ди остановилась на полпути к столу и обернулась.       Не строго. Не раздражённо. Просто точно, как человек, который фиксирует состояние. — Я здесь, — сказала она ровно. — Не пропала.       Пауза. — Воды принесу и вернусь. Ты не один в комнате.       Она не стала дожидаться ответа и вышла в уборную, оставив дверь приоткрытой ровно настолько, чтобы звук шагов оставался слышимым.       Игнаци остался лежать.       Комната снова чуть поплыла, но уже не так резко, как раньше. Волны жара приходили и уходили, как дыхание чего-то большого и непонятного, но предсказуемого.       Он зажмурился.       Попытался просто держаться за факт:       кровать есть.       стены есть.       он здесь.       она рядом. И этого, странным образом, пока хватало.       Кармен вернулась через мгновение. Или через несколько минут. Он уже не был уверен.       В руках — стакан воды и влажная ткань.       Она поставила воду на край стола так, чтобы он мог дотянуться сам, но не в любой момент — а только если соберётся. — Сядь чуть выше, — коротко сказала она.       Игнаци не сразу понял. Потом попытался. Движение вышло неровным, будто тело забыло, как держать себя вертикально.       О’ди не торопила — просто подхватила его за плечо и аккуратно помогла подняться. — Хорошо. Вот так.       Он дышал часто, поверхностно.       Вода была рядом.       Слишком рядом и слишком далеко одновременно. — Маленький глоток, — добавила она.       Игнаци взял стакан.       Пальцы дрожали, но уже меньше, чем раньше. Холод ударил в горло, и он на секунду зажмурился — не от боли как таковой, а от резкого возвращения ощущения “реального”. — Ещё, — тихо сказал он. — Потом, — так же спокойно ответила О’ди — Мне нужно помыться… — Потом, — снова ответила Карм. — Сменить постельное белье… — Не сейчас.       Он замолчал.       Не потому что согласился — скорее потому что слова начали терять смысл на фоне того, как тело продолжало жить своей отдельной, упрямой жизнью.       О’ди забрала у него стакан. — Посмотри на меня, — сказала она тише.       Игнаци медленно поднял взгляд.       Фокус держался плохо. Лицо О’ди то становилось чётким, то снова расплывалось, как будто между ними было не расстояние, а слой горячего воздуха. — Игнаци. Мы. Можем. Справиться. Без. Альф. — Она уверенно кивнула и продолжила: — ты можешь, Игнаци.       Она выдержала паузу, чтобы слова не превратились в шум. — Ты можешь это выдержать. У тебя хорошо получается. Ты не сорвешься.       Игнаци сглотнул.       Жар всё ещё волнами проходил через тело, но теперь он хотя бы мог за него “зацепиться” — не как за врага, а как за процесс, у которого, оказывается, есть предел.       О’ди чуть наклонила голову. — Слышишь меня? Повтори, если услышал. — Карм… я не справлюсь…       Он бессильно уронил голову в руки. — Ты была права!.. Ты всегда была права, когда говорила, что нужно найти альфу… Когда говорила, что хоть застилает разум и…       Игнаци оборвал себя на полуслове. Слова рассыпались, не успев сложиться во что-то цельное. — Я не… — голос сорвался. — Я не могу это контролировать…       Дыхание снова стало рваным.       О’ди не повысила голос. Не приблизилась резко. Только чуть наклонилась вперёд, чтобы он точно слышал. — Смотри на меня. Не на мысли. Не на страх. На меня.       Игнаци медленно убрал руки от лица. Глаза влажные, взгляд размытый.       Она говорила уже ровнее, почти сухо: — Это кризис натуры. Это не правда о тебе. Это реакция тела.       Пауза. — И ты уже проходил через это несколько минут назад. И ты всё ещё здесь.       Она не спорила с его паникой напрямую — просто не давала ей стать единственной реальностью. — Дыши со мной, — добавила она тише. — Медленно.       И сама сделала первый ровный вдох.       Игнаци потянулся за водой снова. Отпил без прежней судорожности. Горло приняло холод с благодарностью. Вода больше не обжигала и не возвращала резко в тело — она просто проходила дальше, оставляя после себя короткую паузу тишины.       Игнаци выдохнул.       Медленнее.       Ровнее.       Пальцы всё ещё дрожали, но уже не разбрасывали движения так широко и беспорядочно.       О’ди не двигалась лишний раз. Только наблюдала, как он возвращается. — Ещё? — спросила она коротко.       Игнаци покачал головой. Неуверенно, но осознанно. — Хватит…       Голос всё ещё был хриплым, но уже не ломался на каждом слове.       Он опустил стакан на край стола, чуть промахнувшись, и стекло тихо звякнуло о дерево. Этот звук почему-то показался слишком громким.       Он моргнул.       Комната осталась на месте.       Не поплыла.       Не распалась.       И это само по себе ощущалось почти чужим. — Хорошо, — сказала она. — Так и держись.       О’ди надавила на его плечи, заставив лечь. Прикрыла одеялом только до середины. — Как ты чувствуешь? Еще будет сегодня? — спросила она укладываясь рядом и обнимая его за грудь.       Игнаци медленно моргнул. Прислушался к себе. Тело уже не кричало так громко, как раньше. Осталась тяжесть, остаточное тепло и усталость, как после долгого напряжения. — Не знаю… — честно ответил он.       Голос был тише, но уже не распадающийся.       О’ди кивнула, принимая это без спора. — Полежим так пару часов, пока ты остынешь. Если не вернется — я поставлю воду, чтобы помыться.       Игнаци медленно закрыл глаза.       Теперь это ощущалось иначе: не как падение в хаос, а как медленное затухание волны, у которой всё ещё есть остаточная сила, но уже нет прежнего захвата.       Дыхание выровнялось ещё немного. — О’ди… — Мм? — А мы правда с тобой… ну… или мне приснилось?.. — О чем бы ты ни говорил — все правда, — честно ответила она.       Она чуть повернула голову в его сторону, чтобы он слышал без усилия. — И если ты сейчас опять скажешь, что ты мерзкий, я тебя ударю. — Почему?..       Она выдохнула и прикусила кончик распустившейся косы.       Потом все-таки нашла слова. — Потому что ты был очень красивый. Вот такой. Когда тебе было с твоим телом хорошо, а не страшно, — она сама смутилась от своих слов и попыталась спрятаться в волосы.       Игнаци не сразу ответил.       Слова О’ди ложились тяжело, как мокрая ткань — не приятно и не неприятно, просто слишком реально, чтобы отмахнуться.       Он медленно вдохнул, на этот раз без рывка. — Я… — начал он и остановился.       Повернул голову чуть в сторону, будто там мог найти более правильную формулировку. — Я не понимаю, где я заканчиваюсь.       О’ди не перебила.       Он продолжил тише: — После этого всего. Я как будто… не уверен, что это вообще я.       О’ди чуть сдвинулась, чтобы ему было проще смотреть на неё. — Это тоже нормально, — сказала она. — Ты сейчас не обязан чувствовать себя “собой” как обычно.       Игнаци прикрыл глаза на секунду. — А если это не вернётся как было?… — Вернётся, — ответила она сразу, без сомнений. — Все ведь возвращаются. А кто-то особенно плодовитый переживает по три хоти в год, представляешь?       Он усмехнулся слабо, почти беззвучно. — Надеюсь, я минимально плодовит… — пробормотал он почти беззвучно.       Она только фыркнула и устроилась поудобнее у него под боком. — Я, конечно, не лекарь, но у тебя внутри там мне показалось, что ты стал бы отличной курочкой-наседкой для трех или пяти маленьких Милландов…       Игнаци фыркнул. — Есть хочешь? — перевела она тему. — Скоро обед, я могу принести тебе чего-то.       Он не сразу понял вопрос.       Смысл будто пришёл с задержкой, обходя остатки усталости и жара. — Не знаю… — честно ответил он.       Пауза.       Он чуть повернул голову к ней, но глаза всё ещё были полузакрыты. — Я как будто… не голодный и не сытый. Просто пустой.       О’ди кивнула, будто это было ожидаемо. — Наверное, так и должно быть.       Она не убрала руку далеко — просто оставила её рядом. — Тогда так: я принесу что-то. Ты не обязан есть много — хотя бы что-то, чтобы дожить до завтра.       Игнаци медленно моргнул. — А если не смогу? — Не сейчас, так потом, — спокойно ответила она. — Когда-нибудь все равно захочется.       О’ди поднялась не сразу — будто проверяла, выдержит ли он её отсутствие даже на несколько шагов. Потом всё-таки встала. — Я быстро, — сказала она.       И добавила, с напускной энергичностью: — Дверь я запру. Даже не пытайся выйти. Лучше поспи. Или, того… потрогай. В общем, разберешься! Я скоро вернусь!       Дверь закрылась очень быстро, будто Кармен надеялась, что хоть одна живая душа в восточном крыле еще не догадалась о происходящем в их комнате.       Игнаци остался один.       Это ощущалось иначе, чем раньше. Не как провал. Скорее как пауза между ударами чего-то большого, что наконец перестало давить без остановки.       Он медленно вдохнул.       Выдохнул.       И только сейчас понял, насколько тяжёлым стало тело — не больным, а просто истощённым, как после долгого бега, который он не помнил, как начинался.       Потолок над ним был обычным.       Не качался.       Не исчезал.       Игнаци моргнул, прошло несколько секунд.       За дверью послышались шаги в коридоре, чужие голоса — обычная жизнь школы, которая продолжала идти, не спрашивая разрешения.       Он закрыл глаза, и в этой тишине впервые появилось не “страшно” и не “горячо”. А просто — пусто. Спокойно пусто.       Он повернул голову чуть в сторону — на пустое место рядом.       Там, где только что была О’ди.       Пустота там ощущалась иначе, чем пустота внутри.       Та была хаотичной.       Эта — просто отсутствием.       Игнаци медленно сглотнул. — …я всё ещё здесь, — тихо сказал он сам себе, будто проверяя факт.       Тело не ответило. Не скрутило и не начало требовать невыполнимого снова. Не было нового удара, ни волны, ни провала.       Игнаци медленно поднял руку. Неуверенно, проверяя, подчиняется ли она вообще ему.       Пальцы сдвинулись.       Получилось.             Он опустил руку обратно на одеяло и выдохнул чуть глубже, чем раньше.       «Может, закончилось?» — невозможно. Кармен сказала, что это длится не меньше двух дней…       Он попытался ухватиться за время, но оно не собиралось. Часы внутри него не работали — только ощущения: жар, пустота, вода, голос О’ди. И между ними не было стрелок.       Игнаци повернул голову к окну.       Свет был обычный. Не утренний и не вечерний — просто свет, который бывает в комнате, когда день продолжается сам по себе.       «Сколько прошло?»       Ответа не было.       Только тело, которое больше не кричало.       Он медленно вдохнул ещё раз, проверяя. И ничего не вернулось. Ни волны, ни сбоя, ни того странного распада, который раньше заполнял всё пространство внутри.       Только усталость — ровная, тяжёлая, но уже не враждебная.       Игнаци чуть сжал пальцы.       Разжал.       Проверил снова.       Вдруг вспомнил, что не мыл руки после всего. Трогал грязными ладонями и свое лицо, и Кармен, и даже под одеждой.       Ужасно.       Нужно помыться.              Умывальный таз у двери.       Сорочка прилипла во всех местах, где обычно он ее даже не замечал. Волосы склеились на лбу и скатались на висках. Жалкое зрелище — хорошо, что латунное зеркало не передает его в полной мере.       Он резко вдохнул. Слишком глубоко. И тут же поморщился, будто сам себя одёрнул. — …надо помыться, — тихо повторил он уже вслух, проверяя, звучит ли это как реальность.       Звучало.       Он опустил ноги с кровати. Пол оказался холоднее, чем ожидалось. Это было даже приятно — резкий, простой контраст после всего, что было внутри.       Игнаци на секунду задержался. Провёл ладонью по лицу.       Липкость, пот, сбившиеся волосы.       Да.       Не “ужасно”.       Просто факт.       Он встал медленнее, чем хотел бы. Комната чуть качнулась, но не упала. Он поймал равновесие сам. Удивился этому на долю секунды — и не стал зацикливаться.       Таз у двери был на месте, как и всегда. Обычный предмет, который не требует объяснений. Вода внутри стояла уже заранее налитая — холодная, чуть мутноватая от старого металла, но всё ещё чистая. Вчерашняя или давнее, это не важно. Это лучше, чем дать семени и соку засохнуть на коже.       Он замер на секунду.       Потом медленно закатал рукава сорочки. Ткань липла к запястьям. Неприятно.       Он опустил руки в воду и холод ударил резко — почти до боли. Игнаци вздрогнул всем телом, но не отдёрнул руки. Просто выдохнул сквозь зубы. — Ладно… — тихо сказал он, как будто это было договором с самим собой.       Он начал тереть ладони. Сначала осторожно, почти механически. Потом чуть сильнее.       Смывать.       Смывать.       Это слово почему-то стало главным.       Игнаци опустил лицо ближе к тазу, зачерпнул воду и провёл по щекам.       Холодная.       Слишком холодная.       Но ясная.       Он повторил. Снова. И с каждым разом ощущение “грязного” на коже становилось слабее, будто тело постепенно возвращалось под его контроль — медленно, неохотно, но возвращалось.       Он остановился только когда дыхание стало ровнее. Провёл ладонью по волосам, смывая липкость со лба.       Задержался.       Посмотрел в отражение воды.       Размытое лицо. Усталое. Настоящее. Не лучше и не хуже, чем было раньше.       Просто его.       Может, старшие и Кармен были правы, и не смотря ни на что он это все еще он? Даже когда бесстыдно трогал себя на глазах у девчонки. Или когда терся и толкался пахом в ее бедро? Или хуже, когда она сама, сзади…       Зря он об этом подумал.       Комната качнулась снова и потемнела по краям.       Он резко отдёрнул руки от воды.       Поздно — мысль уже вошла слишком глубоко. Не как воспоминание, а как удар по только что собранной устойчивости.       Игнаци сделал вдох.       Слишком быстрый.       Плечи напряглись сами собой.       Комната не исчезла, но стала менее надёжной — края действительно будто потемнели, как у картинки, у которой снова сорвался фокус. — Нет… — выдохнул он тихо, почти беззвучно. — Нет-нет-нет-нет, пожалуйста, не опять…       Он схватился за край умывального стола обеими руками и зажмурился так сильно, что заболело в висках. Сердце ударило несколько раз подряд — быстро, неровно.       Но ничего не произошло.       Никакой новой волны.       Никакого провала.       Только страх. Голый, запоздалый страх перед тем, что уже случилось.       Игнаци вцепился в край умывальника. Заставил себя вдохнуть.       Раз.       Потом ещё.       Комната перестала темнеть. Очень медленно, словно нехотя. Он открыл глаза и пол под ногами внезапно перестал быть горизонтальным — стал крениться вбок, как палуба шхуны, попавшей в шторм. Вода в тазу опасно качнулась, но удержалась в нем и не пролилась. Игнаци удержался тоже. Кажется.       Пол медленно возвращался на место, словно передумал переворачиваться окончательно.       Он осторожно моргнул. Потом ещё раз и комната перестала гнуться так сильно. Осталась только лёгкая дурнота — знакомая каждому, кто слишком резко встал после болезни или несколько дней не ел.       Игнаци посмотрел на воду. На этот раз она была неподвижна. Значит, проблема всё-таки была не в тазу. — Замечательно, — сообщил он своему отражению.       Отражение выглядело так, будто полностью разделяло его мнение. Он осторожно отпустил одну руку. Подождал. Потом вторую.       Ноги всё ещё дрожали.       Слабость оказалась глубже, чем он думал. Не страшной — просто унизительно честной. Организм словно предъявил счёт за последние часы и теперь требовал оплатить его полностью.              Игнаци взял полотенце и медленно сел на закрытую крышку сундука у стены.       Так было безопаснее.       Хотя бы на минуту.       Он опустил локти на колени и закрыл глаза. Не для того чтобы спрятаться. Просто чтобы дать голове перестать вращаться. Под ним тихо поскрипывали старые доски сундука, шероховатое дерево неприятно давило через ткань сорочки. — Точно… нужно переодеться… — напомнил он себе.       Мысль прозвучала разумно. Только тело явно не собиралось поддерживать её с прежним энтузиазмом.       Игнаци приоткрыл один глаз. Потом второй.       Умывальный таз у входной двери никуда не делся. Сундук тоже. К счастью.       Он провёл ладонью по лицу и поморщился.       Ткань всё ещё неприятно липла к коже. Волосы на висках не высохли до конца. Влажный ворот холодил шею.       Неприятно. Но уже терпимо.       Он посидел ещё несколько секунд, собирая решимость для такого сложного предприятия, как встать на ноги. Потом медленно поднялся, и на этот раз мир остался на месте. Почти. Только качнулся для приличия и сразу передумал. — Благодарю за снисхождение, — пробормотал Игнаци неизвестно кому.       Сундук с его одеждами стоял у дальней стены.       Всего несколько шагов — смешное расстояние. Тем не менее он преодолел его так осторожно, словно пересекал горный перевал.       Крышка тихо скрипнула. Внутри пахло лавандой, сухой тканью и старым сухим деревом. Обычный запах. Домашний почти.       Игнаци провёл пальцами по аккуратно сложенным вещам.       Чистая сорочка. Запасные чулки. Тонкий домашний жилет.       Ничего сложного. Ничего, что требовало бы немедленного решения.       Он поймал себя на том, что смотрит на одежду слишком долго. Словно забыл порядок действий.       Снять мокрое.       Надеть сухое.       Вот и всё.       Не богословский диспут. Не экзамен. Не жизненный выбор.       «Просто переодеться.»       От этой мысли стало неожиданно легче.       Иногда мир действительно мог быть таким простым.       Пуговицы на сорочке поддались на удивление легко. Игнаци даже вытянул руки, готовый выскользнуть наконец из мокрого горячего сукна и потянулся к чистой сорочке.       И почти сразу понял, что что-то не так.       Сначала это было едва заметно — лёгкая пустота под рёбрами. Потом — неприятный звон в ушах.       Игнаци замер.       Ткань выскользнула из пальцев и мягко упала обратно в сундук. — Нет… — выдохнул он устало.       На этот раз без паники, скорее с раздражением. Пол под ногами снова качнулся. Слабость вернулась неожиданно быстро, словно всё это время стояла за дверью и просто ждала удобного момента.       Он опёрся ладонью о книжный шкаф, дерево встретило его вес без возражений.       Хорошо.       Очень хорошо.       Потому что собственные ноги сейчас вызывали куда меньше доверия.       Перед глазами поплыли тёмные пятна. Не такие сильные, как раньше, но достаточно неприятные, и не предвещающие ничего хорошего.       Сердце ударило так резко, что на мгновение перехватило дыхание.       Игнаци стиснул зубы. — Нет… пожалуйста…       Он уже знал это ощущение.       Не полностью, но достаточно, чтобы узнать.       «Возвращается!» — мысль вспыхнула мгновенно, и от неё стало страшнее, чем от самой дурноты.       Он попытался сделать шаг к двери. Ноги неохотно подчинились. Второй шаг дался хуже.       По вискам снова потёк пот. Перед глазами поплыли тёмные пятна. — Карм…       Получился только шёпот. Слишком тихий.       Он сглотнул. Попробовал снова. — О’ди… — на этот раз чуть громче.       Но коридор за дверью жил собственной жизнью. Если она уже ушла далеко, то не услышит.       Игнаци тяжело прислонился плечом к стене. Несколько минут назад ему казалось, что всё закончилось. Теперь эта уверенность выглядела почти смешной. Внутри снова поднималось что-то большое и неотвратимое.       Он сложился пополам и только погодя понял, насколько это была плохая идея, потому что пол притягивал его голову все ниже, а оснований, чтобы выпрямиться обратно становилось все меньше.       Игнаци попытался вдохнуть глубже. Не получилось. Воздух входил короткими глотками. Колени дрогнули. На секунду ему показалось, что он ещё удерживает равновесие.       На следующую — уже нет.       Он успел только выставить руку. Ладонь скользнула по стене, плечо ударилось о деревянную панель не слишком сильно, но неожиданно громко. Звук прокатился по маленькой комнате. И Игнаци медленно сполз вниз. Холодный каменный пол встретил его через тонкую ткань сорочки.              Странно.       Это даже помогло.       Холод оказался настоящим.       Настоящее сейчас было важнее всего.       Он прислонился щекой к кладке на полу и закрыл глаза.       Перед ними всё ещё плавали тёмные пятна. Сердце колотилось где-то в горле. Слишком быстро. Слишком тяжело.       Но постепенно мир начал останавливаться.       Сначала перестал вращаться потолок. Потом стены заняли положенные им места. Потом вернулся звук капающей воды.       Кап.       Кап.       Кап. Игнаци сосредоточился на нём изо всех сил.       На капле.       На холоде пола. На собственном дыхании. На чём угодно, кроме страха.       Потому что страх уже ждал рядом.       Терпеливо.       Готовый объяснить ему, что всё начинается заново. — Нет, — прошептал Игнаци, не открывая глаз.       На этот раз спокойнее.       Упрямее.       Он знал, что нужно сделать, чтобы тело снова забыло о страхе.       Первым делом необходимо пересчитать части тела. Руки на холодном полу. Лицо в нескольких сантиметрах от собственных пальцев, так близко, что ими он чувствовал свое загнавшееся дыхание. Грудь упершаясь в пол и колени. Выше — промокшее межбедедрие и центр греха.       Но разве есть грех в том, чтобы коснуться пола плотью?              Совсем чуть-чуть, чтобы остудить. Это ведь даже не рукоблудие?       Пол был холодным. Всего в паре шагов начинались панели паркета, а здесь — сплошь каменная кладка. Оттого и холод не покидает комнату даже теплой осенью. Наверное и летом, если Игнаци удастся задержаться здесь так надолго…              Хорошо. Мысли чуть прояснились.       Он повторил движение.       От рук стало бы горячо и он излилися бы снова за пару движений. Но руки отказывались отлипать от камня, напитываясь холодом.       Плоть напитывалась тоже. Грехом.       Он почти скрипнул зубами от недостатка. Хотя, кажется, это не были зубы, а ворочанье ключа в замочной скважине. Такое долгое, что он успел еще раз приложиться жезлом к полу. — Ты почему не в постели?! — воскликнула из-за порога О’ди.       Он не ответил.       Кармен бросила то, что принесла из трапезной. Она ведь ходила туда? Или ее не было весь день и она была на уроках?       Девчонка не дала додумать до конца и туго потянула его за плечи вверх. Сначала колени больно скользнули по шероховатому камню. От этого тоже стало легче, все чувства переместились туда.       Он не стал объяснять, как оказался на полу, отчасти потому, что сам не помнил этого достаменно. Лишь потянулся вверх за ее руками. Тело стало шелком, тягучим и невесомым, и послушно переместилось не кровать. — Подожди, я вымою руки, — скомандовала Кармен и отошла к тазу у двери. — Карм, там вода грязная… — простонал он, заталкивая одеяло подальше от себя.       Оно было горячим, хотя он не касался его некоторое время. Постель была горячей тоже, под спиной жгло кипятком.       Кармен вернулась и приложила ледяные от воды руки к его лицу.       Игнаци вздрогнул.       Холод оказался почти болезненным. — Вот так, — пробормотала она. — Хоть немного остынь.       Он прикрыл глаза.       Ладони пахли водой, металлом таза и мылом. Настоящие.       Это помогало больше, чем он хотел признавать.       Кармен внимательно посмотрела на него, потом на разбросанную у шкафа одежду. — Ты вставал. — Хотел переодеться. — Героический поступок, — сухо заметила она. — Особенно та часть, где ты решил свалиться на каменный пол.       Он поморщился. — Не специально. — Верю.       Только теперь Игнаци заметил корзинку, которую она принесла из столового зала. Кусок хлеба, яблоко, кружка бульона под крышкой. — Ты была в трапезной? — И на одном уроке, — фыркнула Кармен. — Меня изловил комендант и выпроводил из крыла. Пришлось идти.       Игнаци хотел возразить.       Не нашёл сил.       Кармен посмотрела на него и вздохнула. — Хорошо. Новый план. — Какой? — Ты лежишь. — Уже лежу. — Отлично. Значит, половину плана мы выполнили.       Несмотря на слабость, он всё-таки усмехнулся. Кармен придвинула кружку ближе. — Сейчас попробуешь немного выпить. Потом немного поесть. Потом поспишь. — Не буду, меня тошнит, — снова простонал он и от одной мысли о тошноте его затошнило сильнее.       О’ди не стала спорить. Только переместилась в кровать между его ног. — Хочешь, чтобы я сделала как тогда? — уверенно спросила она.       Игнаци кивнул и тут же пожалел об этом. Мир снова качнулся. — Отлично, — мрачно заключила Кармен. — Значит, есть ты пока не будешь. — Я же сказал... — Я знаю, что ты сказал.       Ее руки коснулись его бедер, легко разводя их в стороны.       Нужно было запротестовать. Сказать хоть что-то. Но ее касание было таким приятным и прохладным после воды, что он невольно замычал и подогнул ноги сам. Будто тело знало заранее, какую позу принять.       Кармен понимающе кивнула и наклонилась ближе. Одна ее рука легла на плоть, а другая одними кончиками пальцев обвела вход.       Игнаци зажмурился так плотно, как только мог. От проникновения дрожь прошла от чресел до самого горла. Он не знал, был ли там голос — наверное был. Сначала он считал толчки, потом количество пальцев, но вычислить его оказалось не так просто.       В первый раз он излился почти сразу, и его нутро тут же прихватило пальца Кармен туже. — Хорошо, — прокомментировала она и опустилась головой на его живот.       Ее дыхание тоже было сбито, а рука все еще оставалась между ягодиц. — Кармен… — совсем жалобно. — Все в порядке. Лежи так.       И он лежал. Не потому что так велено, но потому что тело сейчас не требовало ничего другого. Ему не было дело ни до приличий, ни до стыда — лишь бы удержать хотя бы что-то в пульсирующем нутре подольше. — Ты хорош, — констатировала она, плотнее прижимаясь лицом к подрагивающиему животу. — Красивый. И не пустой. Альфы будут за тобой ходить толпами, точно как за Руа…       Игнаци не ответил, только зацепился мыслью за имя знакомого омеги.       За Руа и вправду ходили альфы, не ровным строем, конечно, но в школе точно не было ни одного мальчишки или мужчины, безразличного к его красоте. Не сказать, чтобы Андре выглядел счастливым от этого в конце дня в библиотеке.       Игнаци нахмурился. — Мне кажется, ему это не нравится. — Иногда нравится, иногда нет, наверное? — пожала плечами Кармен. — Как и всем остальным людям.       Она устроилась удобнее, подтянув колени. — Знаешь, что меня всегда удивляло? — Что? — Что вы всё время говорите о том, кто на кого смотрит. И почти никогда — о том, кто с кем разговаривает.       Игнаци повернул голову.       Кармен смотрела в окно.       Смешно, говорить вот так с кем-то о чем-то отстраненном и смотреть на первые срывающиеся снежинки, пока твой зад сжимает чьи-то пальцы… — Красивых людей замечают быстро. А вот тех, с кем хочется сидеть до полуночи и спорить о какой-нибудь ерунде, находят гораздо реже, — задумчиво изрекла Кармен и слегка шевельнула пальцами в лоне, проверяя, не ослабло ли. — Это потому, что ты ненормальная, — скривился Игнаци. — Безусловно.       Она сказала это с такой готовностью, что он даже усмехнулся.       Слабость никуда не делась. Но улыбнуться оказалось легче, чем несколько часов назад, и внизу наконец разжалось так, что Кармен высвободила руку.       Она удовлетворённо кивнула. — Вот. Уже лучше. — Что лучше? — Ты снова споришь.       Игнаци задумался.       И действительно.       Последние несколько часов он только пытался выдержать происходящее, но сейчас в нем снова появились слова. — Карм? — Мм? — Ты ведь осталась бы всё равно, да?       Она фыркнула. — Милланд, я уже осталась. — Нет, я серьёзно.       Кармен посмотрела на него долгим взглядом. Потом протянула руку и легонько ткнула его в лоб. — Ты мне нравишься, Милланд. По-настоящему, хотя и не как другие мальчишки, с кем я была.       Игнаци замер. Не потому, что слова оказались неожиданными. Наоборот — в них не было ничего похожего на признание из романов, которые тайком читали в пансионе младшие ученики. Никакой торжественности. Никакого обещания вечной любви.       Кармен сказала это так же, как обычно говорила всё важное.       Прямо.       Немного неловко.       И оттого совершенно серьёзно. — Это очень странный комплимент, — пробормотал он наконец. — Не начинай. И я знаю, что не нравлюсь другим, как положено. И тебе тоже, как тебе нравятся омеги.       Игнаци моргнул.       Потом ещё раз.       Слова какое-то время укладывались в голове. — Я не уверен, что понимаю, что значит “как положено”.       Кармен фыркнула. — Вот поэтому с тобой невозможно разговаривать. — Почему? — Потому что ты всегда отвечаешь честно.       Она подтянула колени к груди и посмотрела в окно. — Все остальные прекрасно знают, о чём речь. Кто красивый. Кто желанный. Кто на кого смотрит. Кто с кем будет через полгода. — А ты не знаешь? — Я не хочу знать.       Это прозвучало неожиданно резко. Кармен помолчала. Потом пожала плечами. — Мне нравится, когда человек остаётся собой. Даже если это неудобно.       Игнаци долго смотрел на неё. — Ты говоришь так, будто это редкость. — А разве нет?       Он не нашёлся что ответить.       Потому что где-то глубоко понимал: она права.       Школа была полна людей, которые старались казаться смелее, умнее, жёстче или увереннее, чем были на самом деле.       Кармен тоже притворялась. Но никогда не притворялась правильной. — Знаешь, — тихо сказал он, — мне кажется, ты нравишься людям гораздо больше, чем ты думаешь.       Кармен немедленно скорчила гримасу. — Ужасная новость. — Почему? — Потому что тогда придётся соответствовать.       Игнаци невольно улыбнулся. — А ты не хочешь? — Ни в коем случае, — она повернулась к нему и ткнула его пальцем в плечо. — Для этого у нас есть ты. — Боюсь, я тоже не слишком соответствую… — Знаешь, что самое неприятное? — вдруг спросила Кармен. — Что? — Ты заставляешь меня становиться лучше.       Игнаци открыл глаза. — Я ничего такого не делаю. — В том-то и проблема.       Она уткнулась затылком в спинку кровати. — Когда человек хороший специально, это раздражает. С ним можно спорить. А когда он хороший просто потому, что иначе не умеет...       Кармен покачала головой. — Это уже нечестно.       Игнаци хотел возразить, но не нашёл слов. Потому что впервые за весь день почувствовал не жар, не слабость и не страх — а странную, тихую благодарность за то, что рядом сидит кто-то, кому можно сказать любую глупость, плакать при нем или лежать голым — и не быть за неё осуждённым.       Кармен поймала его взгляд и подозрительно сощурилась. — Даже не думай расплакаться. — Я не собирался… — Хорошо. — А если бы собирался? — Тогда я бы сделала вид, что ничего не заметила. — Очень великодушно. — Я знаю.             И они оба улыбнулись.       На секунду между ними повисла тишина.       Спокойная.       Не требующая ничего объяснять.       И Игнаци вдруг понял, что впервые за весь день думает не о себе.       Не о собственном теле.       Не о страхе.       А просто слушает Кармен, и это оказалось удивительно приятным.