Ненадёжный повествователь

Всё началось с ничего.

Пустые коридоры, богато украшенные кем-то очень давно, покрылись пылью; по стенам разошлась паутинка разрушения — витражи утратили цвета, сделавшись блеклыми копиями себя прежних. Коридор заканчивался садом, где на дереве, забывшем, что такое уход, сидел одинокий ворон. Он глядел на мир иначе, чем другие, — неся судьбу, отличную от всех прочих. В тысячный раз был он свидетелем рассвета: тихим, незаметным и — что отличало его более всего — вежливым. Ведь на метр ниже, подобно статуе, опустился ангел. Белокрылый, растерянный и совершенно точно... ужасно одинокий, скорбящий о судьбе, что никогда не была ему подвластна. Глядя на беззащитное создание, воронья голова вытянулась вперёд, клюв провёл по воздуху незамысловатый знак — и крылья раскрылись, чтобы тут же закрыться, как закрылся он сам от мира много тысяч лет назад. Неподалёку от ангела был другой. Они были похожи — являлись ли они теми, кем казались, или облик их просто ошибка, не имеющая объяснения. Но ворон задержал взгляд на втором: тот лежал на пьедестале, опустив крылья, почти прикрываясь ими от мира. Сегодня был знаменательный день — кончики пальцев двух существ медленно встретились. Не робко, как бывает впервые. Не нежно, как касаются жены или возлюбленного. Без следов трепета — только соприкосновение, для кого-то пустое и незначительное. Они делали это когда-то. Когда ещё не были свергнуты с небес и обращены в камень, обречённые на вечную муку ощущать духом — без возможности почувствовать прикосновение. Убедиться, что не одни в этом маленьком мире. Так прошла осень. Последний лист сорвался вниз, усиливая их грусть одним своим присутствием. Он был быстр — в отличие от них — и мог встретить конец, когда придут холода и погрузят его в грунт. Ворон оставил их зимой, обещая вернуться к осени — наблюдать, что ждёт отвергнутых дальше, будто давя на рану осознано. Так и случилось. После — ещё. За тем — снова. Он сам не менялся, оставаясь всё тем же чернокрылым наблюдателем с взглядом трёх тысяч мудрецов. Он не получал удовольствия от созерцания — так же как и всё прочее, нареченное «прекрасным», было ему отвратительно, — но не мог не смотреть. "Ангелы" наконец коснулись друг друга: их окаменевшие губы разделяли тысячи лет до этого момента, а теперь — несколько сантиметров. Момент, когда сердце — каким бы крошечным оно ни было, каким холодным или раненым — содрогается. Наблюдатель знал, что ждёт дальше, но не мог сорваться с места, чтобы... Чтобы что? Чтобы... Чтобы? Чтобы ты сделал? Боги оставили их. И тем обрекли две души на вечные поиски друг друга. Они не видели света, падавшего в одинокие коридоры, не чувствовали, как ветерок приносит запах близкого моря. Им были недоступны небеса, собственные имена, несущие судьбу и тела, облачённые в камень. С ними осталась надежда — как сон, которому не суждено сбыться или желание, которое никогда не осуществится. Чуда не произошло и сейчас. Мир поглотила оглушающая тишина, облака сгустили краски, угрожающе нависая над городом. Ворон сорвался в небо; по клюву застучали первые капли дождя. Время застыло. Для них — навсегда. Для него — навечно ещё тогда. Кем он был? Вороном, убегающим от судьбы? Ангелом, тянущим руку к надежде длиною в столетия? Или прикованным к желанному пьедесталу белокрылым грешником? Он мог ощущать себя всем но являлся – ничем. Если у души нет понятия времени то и у жизни нет ответа, что такое время.

Поэтому всё пришло к "ничего".