Контрабандный Апельсин

      В палате было тихо. Бесшумно и монотонно капала капельница. Из всех звуков — только гудение инфузомата, бульканье кислорода в увлажнителе и дыхание Мацуки — поверхностное, ровное, почти механическое. Он дышал, но в этом дыхании не было жизни — только усталость, только привычка. По экрану монитора бегал зелёный огонёк, упрямо вычерчивая волнистую линию — стабильную без сбоев. Сердце билось, лёгкие работали, врачи сказали бы, что состояние стабильное. Но Цай видел другое: Мацуки просто перестал хотеть, чтобы эта зелёная линия продолжалась. И это было страшнее любого кризиса. Сейчас Цай сидел на стуле рядом с кроватью, сжимая в ладонях его холодную руку. Смотрел на его лицо: бледное, почти прозрачное, с синевой под глазами. Острые скулы, запавшие щеки, сухие потрескавшиеся губы. От того Мацуки, который без аппетита ковырялся в тарелке в столовой, который злился на него за грубость, который смотрел на снег с такой тоской, что у Цая сжималось сердце, осталась лишь тень. Но глаза были открыты. Светло-голубые, как небо над Севером, о котором он так часто говорил. — Цай, — позвал Мацуки. Его голос был тихим и хриплым, почти шепотом. — Я здесь, — отозвался Цай, наклоняясь ближе. — Тебе плохо? Принести воды? Или доктора позвать? Мацуки покачал головой, и это движение далось ему с трудом. — Нет, — сказал он. — Не надо. Я хочу… поговорить. Цай сглотнул. В горле пересохло, словно он глотал песок, но он кивнул. — Говори. Мацуки перевел взгляд на окно. За ним медленно опускался вечер, заливая небо багрянцем. Где-то вдалеке кричали чайки, и ветер колыхал ветви старого дерева, которое росло прямо напротив больницы. — Знаешь, я все время думаю о Севере, — произнес Мацуки тихо. — Не помню почти ничего. Только снег. И оленей. И что-то теплое, что я чувствовал, когда смотрел на небо. Мне кажется… я был там счастлив. Цай молчал, сжимая его руку. — А здесь, — продолжил Мацуки, и его голос дрогнул, — здесь я никогда не был по-настоящему счастлив... — Мацуки, — начал Цай, но тот его перебил. — Не перебивай. Пожалуйста. У меня не так много времени. Цай замолчал. Он чувствовал, как внутри него все сжимается от боли, но он не мог ничего сделать. Только сидеть и слушать. — Я знаю, что умираю, — сказал Мацуки, и в его голосе не было страха. Только усталость. — Врачи говорят, что пробуют новые протоколы, но я вижу их лица. Они уже сдались. Они просто тянут время. И я не хочу так. Я не хочу умереть здесь, в этой палате, среди белых стен и запаха лекарств, с капельницей в руке. Я не хочу, чтобы последнее, что я увижу, был этот проклятый потолок. Он повернул голову и посмотрел Цаю прямо в глаза с наивной, почти детской мольбой. — Цай, пожалуйста, — прошептал он. — Забери меня отсюда. Цай замер. Сердце в этот момент забилось где-то в горле, быстро и больно. — Что? — переспросил он, не веря своим ушам. — Забери меня, — повторил Мацуки, и по его щеке скатилась слеза. — Я не хочу умирать здесь. Среди этих проводов, этих пикающих аппаратов, в этой кровати, которая пахнет хлоркой. Я хочу умереть на свободе. На зеленом лугу, где солнце, и ветер, и трава. Где нет боли, нет лекарств, нет этих белых халатов. Где я могу просто лежать и смотреть на небо. И знать, что последнее, что я увижу, — это не потолок, а облака. Цай смотрел на него, чувствуя, как в груди разрастается что-то огромное и тяжелое, похожее на удушье. Он хотел сказать «нет», хотел объяснить, что это безумие, что это неправильно, что есть еще шанс, пусть маленький, но есть. Но слова застревали в горле, потому что он видел глаза Мацуки. И в них не было надежды. Только тихая, спокойная мольба о последней свободе. — Мацуки… — выдавил он. — Пожалуйста, — снова прошептал тот, и голос его сорвался. — Я не прошу многого. Всего один день. Один день без боли. Один день, когда я не буду чувствовать, как эта проклятая болезнь сжирает меня изнутри. Я хочу просто уснуть у тебя на коленях. Чувствовать твое тепло. Знать, что ты рядом. И уйти. Тихо. Спокойно. Как будто я просто заснул. Цай закрыл глаза. Он чувствовал, как по лицу текут слезы — горячие, соленые, стыдные. Он не плакал с детства. А сейчас не мог их остановить. — Но если я заберу тебя, — прошептал он, — ты умрешь. Ты это понимаешь? Здесь, в больнице, у тебя есть шанс. Маленький, но есть. А там… там его не будет. Мацуки улыбнулся — слабо, грустно, с какой-то бесконечной нежностью. — Цай, — сказал он, — какой смысл в этом шансе, если я даже не живу? Я лежу здесь, как овощ. Я не могу есть, не могу встать, не могу даже обнять тебя. Я просто существую. И я не хочу так умирать. Я хочу умереть, чувствуя себя живым. Хотя бы на один день. Он помолчал, собираясь с силами. — Я знаю, что это безумие, — продолжил он тише. — Я знаю, что ты потом будешь себя винить. Будешь думать: «А вдруг». Но, Цай, я не хочу жить с этим «вдруг». Я хочу умереть с чувством, что я был свободен. Что я сам выбрал свой конец. Что я не позволил этой больнице высасывать из меня последнее. Цай долго молчал. Он смотрел на Мацуки, на его бледное лицо, на его глаза, полные надежды и тоски, и чувствовал, как внутри него что-то ломается. Он знал, что это неправильно. Что врачи будут против. Что он не сможет себе этого простить. Но он также знал, что не сможет отказать. — Хорошо, — сказал он наконец, и голос его прозвучал глухо, как из-под земли. — Я подумаю, как это можно сделать. Мацуки открыл глаза шире. В них мелькнула надежда — такая хрупкая, что Цаю стало больно. — Правда? — прошептал он. — Правда, — ответил Цай, сжимая его руку. — Я ведь не могу просто вынести тебя отсюда. Нужно придумать, как это сделать, чтобы нас не поймали. Я не хочу, чтобы копы испортили наш последний день. Мацуки слабо улыбнулся. — Хорошо, — сказал он. — Я подожду. Я умею ждать. Цай наклонился и поцеловал его в лоб. Губы коснулись горячей, влажной кожи, и он почувствовал, как Мацуки вздрогнул. — Я люблю тебя, — повторил Цай. — И я не дам тебе умереть здесь. Клянусь. Он вышел из палаты и направился к выходу. Он знал, куда ему нужно идти. К единственному человеку, который мог его понять и помочь. К Сове.

***

      Аяно Фудзисава сидела в ординаторской, уткнувшись в какие-то бумаги. Ее большие круглые очки съехали на кончик носа, и она сосредоточенно щурилась, пытаясь разобрать чей-то неразборчивый почерк. При появлении Цая она подняла голову, и на ее лице отразилось легкое удивление, сменившееся тревогой. — Мист? — она отложила ручку. — Что случилось? На тебе лица нет. Цай не ответил. Он прошел к столу, тяжело опустился на стул напротив нее и уставился в одну точку. Руки его дрожали — мелко, противно, — и он сжал их в кулаки, чтобы унять эту дрожь. Аяно внимательно посмотрела на него. Она видела Цая в разных состояниях — злым, уставшим, раздраженным, даже пьяным, — но таким, как сейчас, еще никогда. Он был бледным, глаза покраснели, под ними залегли темные круги. Но хуже всего было выражение его лица — такое потерянное, что у Аяно сжалось сердце. — Мист, — мягко сказала она, — выпей воды. И рассказывай. — Он просит меня забрать его, — сказал Цай без предисловий. — Мацуки. Он хочет, чтобы я вывез его из больницы. Чтобы его последний день был на зеленом лугу. Где солнце и ветер. И он просто уснет у меня на коленях. Потому что какой смысл продолжать, если исход известен? Аяно замерла. Она смотрела на него через свои очки, и ее глаза расширились от удивления. Потом она медленно сняла очки и положила их на стол. — И что ты ему ответил? — Я сказал, что сделаю это, — ответил Цай. — Что я найду способ. Сова встала, подошла к кофеварке и налила две чашки. Одну поставила перед Цаем, вторую взяла себе. Села напротив. — Цай, я понимаю, как тебе тяжело, — начала она медленно, подбирая слова. — Но это безумие. И я скажу тебе, почему. Она сделала глоток кофе. — Во-первых, ты сам себе не простишь. Ты думаешь сейчас, что это правильно, что это единственный способ сделать его счастливым. Но когда он уйдет, в глубине души будет жить мысль: «А вдруг бы нашелся еще один протокол? Вдруг бы он выжил, если бы я не забрал его?» Эта мысль будет разъедать тебя всю оставшуюся жизнь. Каждый день. Ты перестанешь спать, перестанешь есть. Потому что вина съест тебя. Цай сжал зубы, но молчал. — Во-вторых, — продолжила Аяно, — есть ещё юридический момент. В современном мире человек может умереть либо от несчастного случая, либо от старости, либо в больнице. На лугу — это очень романтично, но у следователей будут к тебе вопросы. Ты не объяснишь им, что он сам попросил. Тебя обвинят в убийстве по неосторожности - это в лучшем случае. Ты сядешь, Мист. Ты хочешь сидеть за решёткой? Цай смотрел на нее, и его глаза горели отчаянием. — Но я не могу просто сидеть и смотреть, как он умирает, — выдавил он. — Я должен что-то сделать. Аяно подошла к нему, положила руку на плечо. — Я знаю, — тихо сказала она. — Но давай подумаем, как сделать это правильно. Как сделать так, чтобы он ушел с достоинством, и при этом ты не угодил в тюрьму. Цай молчал. Он смотрел в стену, и лицо его было непроницаемым, как каменная маска. — Что он больше всего любил? — спросила Аяно. — Что всегда хотел, но не мог получить? Принеси ему это. Это будет лучшая забота. Лучше, чем любые лекарства. Цай замер. Он смотрел на нее, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на озарение. А потом он вспомнил. Мацуки всегда мечтал о морской свинке. Ярко-оранжевой, с большими влажными глазами и смешным носом-пятачком. Он говорил об этом вскользь, как о чем-то несбыточном, но Цай запомнил. Запомнил, как в тот день, когда они проходили мимо зоомагазина, Мацуки остановился у витрины и долго смотрел на клетку с маленькими пушистыми комочками. Его глаза загорелись тем самым светом, который появлялся у него только когда он смотрел на снег или на закат. И он сказал тогда тихо, почти шепотом: «Если бы у меня когда-нибудь появилась свинка, я назвал бы ее Апельсином. Он был бы ярко-оранжевым, как солнце. И всегда напоминал бы мне, что даже в самый хмурый день есть свет». Цай тогда скривился и буркнул что-то вроде: «Ага, не хватало только животных. Грызун — это грязь, вонь и мои сгрызенные берцы», — и потащил его прочь. Он боялся. Боялся, что если покажет слабость, если согласится, если позволит ему завести эту свинку, то Мацуки поймёт. Поймёт, что Цай чувствует к нему. Догадается, что он ему не безразличен. А показать это было страшнее, чем признаться в любви. — Он хотел морскую свинку, — сказал Цай, и голос его дрогнул. — Ярко-оранжевую. Хотел назвать ее Апельсином. Аяно приподняла бровь. — И ты всегда говорил нет? — Я боялся, — признался Цай. — Боялся, что он примет это за слабость. За то, что мне не все равно. А я не мог… я не хотел, чтобы он знал, что я чувствую. Аяно посмотрела на него долгим взглядом. Потом медленно сняла очки. — Значит, один план безумнее другого, — сказала она. — Как ты собираешься пронести морскую свинку в стерильный бокс пациенту с нейтропенией? Цай смотрел на нее с отчаянием. — Помоги. Пожалуйста. Аяно вздохнула, тяжело и протяжно. — Хорошо, но ты должен сделать все, как я скажу. Никакой самодеятельности. Иначе от инфекции он умрет быстрее, чем от болезни. — Согласен. Она взяла лист бумаги и начала чертить схему: — Нам понадобится стеклянный аквариум. С плотной крышкой, которая герметично закрывается. Воздух подается через компрессор, который соединен с аквариумом через шланг с обратным клапаном. На входе компрессора установлен HEPA-фильтр. Воздух проходит фильтр, затем поступает в аквариум, где создает небольшое избыточное давление. Выходной клапан тоже оборудован HEPA-фильтром, чтобы при выходе воздуха из аквариума в палату не попадали частицы изнутри. Таким образом, и входящий, и выходящий воздух стерильны. Свинка будет сидеть в аквариуме, как космонавт в скафандре. Общение только через стекло. Никакого контакта, даже случайного. Иначе - заражение и смерть. Буквально, в течение суток. — Понял. Но он точно захочет ее погладить. Что тогда делать? — Ты возьмешь его за руку. Объяснишь, что сейчас нельзя. И скажешь: вот когда выздоровеешь — обязательно возьмешь эту милашку в руки. Причем, говори так, словно ты в это веришь. Потому что мы делаем все так, как будто надеемся на будущее. Надежда есть всегда. Даже когда ее почти не осталось. Цай кивнул. - Сова, ты реально очень умная, - произнёс он с искренним уважением. — Осталось только придумать, как протащить это в больницу. — Свинку ты проносишь сам, — ответила Аяно. — В переноске. Спрячешь в сумку, пройдешь через пост. Тебя там уже знают, проверять не будут. Аквариум принесёт Конор и театрально вручит мне его прямо на проходной со словами: "Вот, принёс для твоих рыбок - ты просила!" У него талант к импровизациям. И мне ничего не останется, как взять его и унести с собой. - И напоследок, самое сложное — лечащий врач Мацуки, доктор Кимура. Но его я беру на себя, - хитро подмигнула Сова. Аяно улыбнулась, и в ее улыбке было что-то коварное. — Ты же в курсе, что Кимура тайно в меня влюблен? Уже два года пытается пригласить на свидание. Надо выставить всё так, что эта свинка - его единственный шанс получить желаемое. Вряд ли в этом случае он будет возражать. Тем более, технически - наш план безупречен. — Да, отличный план, - согласился Цай. - Действуем.

***

       На следующее утро Цай стоял перед входом в бокс, сжимая в руках аквариум. Стекло было чистым, прозрачным. Внутри на мягкой подстилке из опилок сидел маленький оранжевый комочек с черными глазами-бусинами. Компрессор тихо гудел, прогоняя воздух через фильтры. Аяно подошла и осмотрела конструкцию. — Идеально, — сказала она. — Помни: никакого контакта. Только через стекло. Ты должен быть непреклонен, как бы Мацуки ни просил. — Знаю. - Тогда вперёд. Цай толкнул дверь палаты и вошел внутрь. Мацуки лежал на кровати, бледный и осунувшийся, но глаза его были открыты. Когда он увидел входящего Цая с аквариумом в руках, его лицо моментально озарилось радостью и удивлением. — Апельсин? — с нежностью прошептал Мацуки, приподнимаясь на локтях, хотя казалось, у него давно не осталось сил. Цай поставил аквариум на тумбочку рядом с кроватью, прямо на уровне глаз Мацуки. Поправил крышку, убедился, что компрессор работает, и только потом отошел на шаг. — Да, это твой Апельсин, — подтвердил он, и голос его дрогнул. — Соскучился и пришёл к тебе в гости. Мацуки замер. Он смотрел на аквариум: внутри, за стеклом, находилась маленькая ярко-оранжевая морская свинка. Она стояла на задних лапках, принюхиваясь к новому месту, и когда увидела Мацуки, издала громкий, радостный визг. Её чёрные глаза-бусины смотрели прямо на него, и в них не было страха — только любопытство и явная симпатия. Словно она понимала, что её миссия здесь - сделать этого бледного худого парня, который смотрит на нее, как на сокровище, капельку счастливее. — Апельсин… — ещё раз произнёс Мацуки его имя, и по его щеке скатилась слеза. — Он настоящий, живой. И он взаправду здесь? Он потянул к аквариуму руку с дрожащими пальцами. Коснулся стекла. Зверёк с другой стороны припал к стеклу носом, внимательно его разглядывая. Мацуки захотелось большего: коснуться его напрямую, почувствовать тепло маленького тельца, прижать его к себе и никогда не отпускать. Его глаза наполнились слезами. — Цай, — прошептал он. — Я хочу взять его на руки. Пожалуйста. Я буду аккуратным. Я просто хочу… — Нет, — ответил Цай твердо. — Нельзя. Мацуки повернул к нему умоляющий взгляд. В глазах его плескались слезы, надежда и боль. — Пожалуйста. Всего один раз. — Нет, — повторил Цай, и его голос стал жестче. — Ты знаешь, почему нельзя. Твой иммунитет. Это не шутки, Мацуки. Если ты возьмешь его на руки — ты умрёшь. — Я всё равно умру, — тихо сказал Мацуки, и в голосе его не было отчаяния. Только тоска. — Я умираю, Цай. Что мне терять? — Я верю, что ты поправишься, — устало, но твердо произнёс Цай. — Если бы не верил — давно бы уже дал его тебе в руки. Мацуки смотрел на него, и в его взгляде смешались боль, благодарность и что-то ещё. Что-то похожее на надежду. — Ты правда веришь? — спросил он тихо. — Даже сейчас? Когда я зафейлил два протокола терапии, как и положено лузеру, и шансов у меня никаких. — Ты не лузер, — тихо произнёс Цай. — Прости, что называл тебя так. Я был кретином. Он сел на край кровати, взял руку Мацуки в свои ладони и сжал её. Нежно, но крепко. Так, чтобы тот чувствовал: он здесь. Он рядом. Он не уйдёт. — Ты мой любимый человек, — продолжил Цай, и голос его дрогнул. — Самый важный человек в моей жизни. И я хочу, чтобы ты жил. Чтобы мы вернулись домой все втроём: я, ты и Апельсин. Мацуки смотрел на него, и по его щекам снова текли слёзы. Но теперь это были слёзы облегчения. Слёзы надежды. — Домой? — переспросил он, и голос его сорвался. — У нас есть дом? — Конечно, есть, — ответил Цай. — Наша комната в общежитии. С твоим футоном и моим. С твоей дурацкой грелкой, которую ты вечно забываешь менять. С кондиционером, который я включаю, чтобы ты не мёрз. Мы вернёмся туда. Все вместе. Я обещаю. Мацуки слабо улыбнулся. — А Апельсин? — спросил он. — Он будет жить с нами? — Конечно, будет, — ответил Цай. — Потому что он — часть нашей семьи. Я куплю ему самую большую клетку. И вы, два чёртовых вегана, будете с ним на пару уплетать овощи. Апельсин, словно догадавшись, что речь идёт о нём, снова подошёл к стеклу и прижался носом. Он смотрел на Мацуки своими влажными глазами, и в них было столько доверия, что у того перехватило дыхание. — Слышишь, Апельсин? — сказал Мацуки, поворачиваясь к аквариуму. — Мы вернёмся домой. Все вместе. Ты, я и Цай. Апельсин издал довольный писк и принялся кружиться по аквариуму, словно празднуя победу. Цай смотрел на них — на Мацуки, у которого впервые за долгие недели появился румянец на щеках, и на Апельсина, который носился по аквариуму как угорелый — и чувствовал, как внутри него разливается тёплое, спокойное счастье. — Я люблю тебя, — сказал он тихо. — И я не дам тебе умереть. Мы вернёмся домой. Все вместе. Я обещаю. Мацуки повернулся к нему. В его глазах ещё блестели слёзы, но на губах была улыбка. — Любимый, — с нежностью произнес он, словно пробуя это новое незнакомое слово на вкус. — Ты правда сделал чудо. Для меня. Я тоже постараюсь его сделать. Они сидели так — два человека и свинка за стеклом — и чувствовали себя одной семьёй. Странной, собранной по кусочкам из боли и надежды. Цай не планировал заводить семью. Он вообще не планировал ничего, кроме как выжить в этой академии, стать лучшим и доказать всем, что он чего-то стоит. А потом появился Мацуки. Худой, светловолосый, с глазами испуганного оленёнка, который смотрел на него так, будто Цай был чем-то большим, чем просто грубым мудаком. Цай не планировал влюбляться. Это случилось против его воли. Как удар под дых. Как падение с высоты. А теперь он понимал, что готов отдать за Мацуки всё. И не уйдёт отсюда без него. В этот момент они верили: всё будет хорошо. Потому что они есть друг у друга. Потому что они любят. И потому что надежда есть всегда, даже когда её почти не осталось, как говорила Сова. А она была мудрой и видела, что люди иногда выздоравливали даже тогда, когда врачи говорили, что это невозможно. Потому что у них была причина бороться. И надежда. Особенно, если надежда - ярко-оранжевого цвета и умеет хрюкать.