Идём пить сидр!

υⲇᥱⲙ ᥒυⲧь ᥴυⲇρ!

Глядеть тебя, красивую!..

Петя возвращается домой как-то слишком уж поздно даже для себя. Нет, он нередко задерживался на работе, да и домой не рвался, но он искренне любил свою комнату, свою кровать и свой рабочий стол. В своей комнате всё равно работать было комфортнее, чем в кабинете университета. Он старается открыть дверь как можно тише, потому что не дай бог он разбудит Илью, ему мало не покажется. Ну и просто шуметь не хочется. Знаете ту степень усталости и желания уснуть, когда громкие звуки и резкие движения отзываются в теле жёстким неприятием, почти болью? Вот это оно. В коридоре темно, но на кухне почему-то горит свет. Петя бы и хотел пройти посмотреть сразу, но годами выдрессированная привычка сначала разуваться и раздеваться всё же останавливает его. Повесив пальто на вешалку и закрыв замочек на двери, Петя быстро, но тихо двинулся к кухне. Да, он ужасно устал, но ещё более ужасным было его любопытство. Все всегда говорили, что он был излишне любопытный, но Петя никогда не считал это недостатком. Ну, возможно, до сегодняшнего вечера. На кухне в качестве света оставлено только нишевое освещение, так что помещение всё ещё частично скрыто лёгкой дымкой темноты. На столе зажжены свечи, и в воздухе витает приятный запах ароматизированного воска. Эти дурацкие пахучие свечи в их семье любил только Илья. Петя в два счёта складывает что к чему и уже хочет смыться, но тут его слегка толкают плечом, придавливая к дверному косяку и протискиваясь в кухню между ним и стеной. — Доброго вечера, — сухо здоровается Илья, ступая мягко, вразвалочку, соблазнительно покачивая бёдрами, — иди сюда, — приказывает, не приглашает. — Доброго, — кисло давит Петя, — куда "сюда"? Зачем? — Пить будем, — легко отвечает Илья и поднимает со стола бутылку шампанского, слегка ей покачивая, — пятница. — Я не буду пить, — хмурится Петя и пытается уйти в коридор, — да и ты явно не со мной хочешь пить... — Я не "не с тобой хочу пить", я не хочу пить один, — важно заявляет Илья, подходя к серванту и выцепляя оттуда два тонких бокала, — это разные вещи. — Не хочешь самому себе казаться алкоголиком? — хмыкает Петя, но в кухню всё же проходит. Чёрт с ним, с Ильёй, хочется немного расслабиться. Ну и пусть его алкоголь не берёт, и ему надо сильно больше половины бутылки шампанского, чтобы забыться, в любом слу... — Думай так, если тебе так больше нравится, — отрезает Илья, ставя на стол стаканы и лоток замороженной клубники. На минуту останавливается, думает, снова выходит из кухни, и возвращается с ещё тремя бутылками игристого. У Петя глаза лезут на лоб, а Илья невозмутимо убирает алкоголь в холодильник, — я хочу напиться. Руки мой. — Тебе обязательно для этого нужен я? — всё же слаживает с голосом Петя, на спинку стула пиджак вешает, рукава рубашки закатывает и руки моет. — Не льсти себе, просто никого другого нет, — парирует Илья и наконец тоже садится за стол, прихватывая с собой ведро со льдом, — открывай. — Не омежье это дело, — наигранно тянет Пётр, но бутылку забирает и фольгу с проволочкой снимает, и пробку аккуратно вытягивает. Шампанское не проливается. Глаза Ильи расширяются, становятся идеально круглыми. — Это как это?.. — тупо спрашивает он. — Молодость у меня была, — хитрым котом улыбается Гуменник, — насыщенная. А у кого-то просто руки кривые. Илья фыркает, Петя разливает пузырящуюся жидкость по бокалам и в каждый кидает замороженную клубничку. Поднимает свой бокал первым и спрашивает: — Чокаться будем? — Так после тоста же... — А у нас будет тост? — Справедливо... Илья первым протягивает свой бокал, глядя Пете прямо в глаза. Омега отвечает таким же безрадостным пристальным взглядом, поднимает своё шампанское и они звонко чокаются тонким стеклом. Пьют они молча первые пару бокалов. Потом Илью уже начинает ощутимо развозить.Он опирается локтем на столешницу, прикипает взглядом к рукам Петра, методично отрывающим хвостики у клубники и отправляющим ягоды в рот. Каждый раз, когда Петя обхватывал губами ягодку, откусывая сначала кислый хвостик, а потом пихая в рот указательным пальцем сладкую серединку, Илья тяжело вздыхал. Петя посматривал на своего собутыльника из-за бокала. Реакция у Ильи была забавная и неожиданная. Это он так на его движения среагировал, или на то, что эти движения Петя исполнял? Нет, нет, точно не второе. Пётр отметает невесёлые мысли и облизывает пальцы, собирая сладкий клубничный сок. В животе голодно урчит, но Петя слишком устал, чтобы вставать и искать что-то в холодильнике. К тому же, возможно, на голодный желудок он всё-таки сможет наклюкаться. Первую бутылку они допивают в тишине. За второй Илья подрывается излишне бодро, и его слегка ведёт, но он крепко стоит на ногах. Достаёт шампанское из холодильника и гордо шествует с ним к столу. С важным видом срывает фольгу, за ним мюзле, начинает аккуратно вытаскивать пробку... Шампанское проливается ему на руки, на домашние брюки и кухонный ковёр. Илья ругается, А Петя прячет гадостную улыбку за очередной клубникой. В этот раз ягода попалась особенно крупная и особенно сладкая, и Петя держит её двумя пальцами, высасывая сок из серединки, тёплым языком растапливая промёрзшую мякоть. Илья смотрит на него странно, забывает даже о пролитом шампанском, просто сидит и чего-то ждёт, застыв. Потом дёргается, хватает бокал резко наливает — шампанское, конечно же, выливается и исходит пеной ему на пальцы. Илья матюгается, отставляет бутылку и бокал на стол, сам подскакивает и идёт отмывать руки. Пете искренне жаль бутылку дорогого игристого и несчастный бокал, который будет липким, даже если его обтереть салфеткой. Поэтому омега встаёт, идёт в серванту и достаёт новый бокал, переливая туда вино. Грязный пока отставляет на край стола, подальше от места Ильи, а мокрый стол и бутылку обтирает влажными салфетками, который всегда лежат на кухонном столе. — Спасибо, — доносится из-за спины сиплое, пьяное. Петя оборачивается. Илья стоит перед ним босой, потому что носки и тапки тоже залило, так ещё и без штанов. Благо, любимое чёрное худи Малинина было буквально огромным, и закрывало чужие ноги почти до середины бедра. Петя сглатывает и спешит отвести взгляд и вернуться на своё место. Беспокойные пальцы снова хватаются за безопасную сладкую клубнику и отправляют ягоды в рот одну за другой. Илья садится тоже, но на клубнику не претендует, присасывается к своему бокалу и выпивает его очень быстро, почти залпом. Тут же наливает следующий, но этот уже пьёт размеренно, вдумчиво, сидя к Пете в пол-оборота и уставившись взглядом в стену. — Давай музыку включим, — заплетающимся языком выдаёт Илья под конец третьего бокала из второй бутылки и тут же встаёт с места. В этот раз его ведёт куда сильнее, но ему это, кажется, нравится. Он улыбается, на пробу виляет бёдрами, и в приподнятом настроении плывёт к барной стойке, где стоит музыкальная колонка. Минут десять у пьяного Малинина уходит на то, чтобы вспомнить, что кнопку включения на колонке нужно зажать и подержать, а потом ещё нажать кнопочку блютуза, чтобы сконнектить проигрыватель с телефоном. А ещё нужно было вспомнить, как называется колонка в списке устройств в телефоне, а потом ещё предстоял выбор песни... Петя сидел за столом, лениво наблюдая за копошением альфы, находя это занятие весьма медитативным. В лоточке остаётся последняя клубничка, и Петя переводит на неё тоскливый взгляд. Он всё ещё хочет кушать, но ему всё ещё лень вставать, и он всё ещё хочет исключительно клубники. Где Илья каждый раз достаёт такие вкусные ягоды и фрукты — для Пети загадка, но именно те, что покупает Малинин, остаются безумно вкусными даже после заморозки. Илья всё-таки побеждает современные технологии, и по комнате разливается тихий классический джаз. Петя даже находит в себе силы удивиться такому странному выбору, потому что для Ильи слишком несвойственен этот жанр. Он больше любит рок, или что-то электронное. Джаз почти не звучал в их доме. Точнее, ну, он в принципе не звучал. Но именно эта музыка кажется единственно правильной и верной сейчас. Именно с ней полутёмная комната наконец становится приятной, воздух лёгким, а свет будто теплеет. Петя наливает себе очередной бокал, уже перестав их считать. Он только что открыл третью по счёту бутылку, потому что Илья вылакивал алкоголь с невероятной скоростью и с похвальным усердием. Петя же тянул каждую порцию, как мог. Он всё равно не напьётся, да и голова от шампанского утром будет болеть. Петя всё же берёт последнюю клубничку, прикладывая её к губам. Она так восхитительно пахнет морозной сладостью, а вместе с лёгкой остаточной горечью шампанского на языке это кажется чуть ли не амброзией. Петя откусывает кончик клубники, прикрывая глаза, жуёт, смакуя сладость, и запивает маленькими глотками. Вторую половинку, самую крупную, сочную и сладкую, долго гипнотизирует взглядом, но тоже ест. Тяжело вздыхает, когда всё-таки приходится проглотить лакомство, и открывает глаза. Покачивает бокал с вином в руке, задумчиво глядя в окно. — На, — слышит вдруг сбоку и поворачивает голову. Илья протягивает ему "пьяную" клубнику из своего бокала, и глаза у него шальные-шальные, ласковые-ласковые. — Будешь? — спрашивает невинно, а у Пети сердце останавливается. Ему хочется, чтобы Илья никогда не трезвел. Чтобы всегда смотрел так, только на него, так мягко, так преданно, так желая сделать приятно. Дрожащей рукой он принимает ягоду из чужих пальцев и отправляет её в рот. Она ощущается особенно сладкой и пьянит куда сильнее всех выпитых бокалов игристого. Какая-то нежная песня заканчивается, и звучат вдруг первые ноты всемирно известной, всеми любимой песни.

Over and over, I keep going over the world we knew

Илья вскакивает с горящими глазами, смотрит шально, и протягивает Пете обе руки: — Давай потанцуем! — восклицает он, и хватает Петю за предплечья, не дожидаясь ответа.

Once when you walked beside me

Петя, шокированный, позволяет себя поднять и вытянуть на середину кухни, позволяет обхватить себя за талию, даёт Илье прижаться совсем вплотную...

That inconceivable, that unbelievable world we knew

Илья запрокидывает вдруг голову, тонкая белая кожа натягивается, обнажая содрогающийся кадык... Петя только бесконечным мгновением позже осознаёт, что Илья смеётся.

When we two were in love

Петя задыхается, стискивая руки на чужих плечах, тоже возводит глаза к потолку, но чтобы сдержать слёзы, а не разлиться ярким смехом, хриплым и нежным.

And every bright neon sign turned into stars

And the sun and the moon seemed to be ours

Илья замолкает, возвращает голову в обычное положение и вдруг тычется носом Пете под челюсть. Одну руку оставляет на талии, а второй ведёт по торсу до плеча, а потом перехватывает ладонь Пети, сплетая пальцы.

Each road that we took turned into gold

But the dream was too much for you to hold

— You are sooooo sweeeet!.. — тянет Илья пьяным голосом, прижимаясь влажными губами к шее Пети, — soooo adorable, soooo cuuuuute!..

Now over and over, I keep going over the world we knew

Days when you used to love me

— Мы so much, so muuuuuch, — продолжает несвязно бормотать альфа, покачивая их тела в такт музыки совершенно безошибочно, — we loooove you soooo much! I love you so much!..

And every bright neon sign turned into stars

And the sun and the moon seemed to be ours

Петя отворачивает лицо как можно дальше в сторону, кусает губы и жмурит глаза, лишь бы не выдать того, что слёзы жгут все слизистые разом, что даже сквозь ресницы и напряжённые веки умудряются скатиться по покрасневшим щекам. Но дыхание всё равно сбивается, сердце бьётся через раз, грудь вздымается рвано, живот крутит, а ноги слабеют.

Each road that we took, it turned into gold

But the dream was too much for you to hold

Илья вдруг перехватывает его талию обеими руками снова и, чуть собравшись, подхватывает его и поднимает в поддержку. Кружит пол-оборота, чудом не падая и не роняя охнувшего Петю, и снова смеётся, снова льнёт близко-близко, вплотную прижимается и целует, целует, целует его шею... Now over and over, I keep going over the world we knew Наваливается вдруг всем телом, встаёт на мысочки, дышит жарко прямо в ухо и шепчет на выдохе: — Люблю, — на чистейшем русском, — невероятный!.. Петруша... И обмякает. Days when you used to love me Петя ловит его, сам не понимает как, потому что ноги не держат. Он едва доходит до ближайшего стула и буквально падает на него, укладывая отключившегося Илью на себя. Как... Как ему это... Как... Петя сидит с Ильёй на руках неприлично долго. Горячее тело альфы тяжёлое, давит так, что тяжело дышать, и кажется, что рёбра трещат. Но Петя не двигается, сидит, замерев каменным изваянием, только поглаживает коротко чужие плечи, убаюкивая. В голове такой хаос, там столько всего одновременно, что ощущается это чёрной дырой, абсолютной пустотой, в которой ничего конкретного нет. Ни чувств, ни эмоций, ни каких-либо здравых мыслей. В какой-то момент свечи гаснут в своих маленьких стеклянных баночках, телефон Ильи садится, и музыка выключается. Остатки льда чуть потрескивают иногда, тая окончательно. Петя вырывается из транса, когда Илья в его руках вздрагивает, шмыгает носом и ластится ближе к рукам. Петя глубоко вздыхает, прикрывает глаза, отсчитывает от десяти до нуля... Потом от нуля до десяти, и снова обратно. Помогает слабо, но он всё же находит в себе силы подняться и поднять Илью. Петя закидывает альфу на плечо, сгибаясь под его весом, и какое-то время просто стоит, пытаясь привыкнуть и научиться заново дышать. Но делать нечего, и если он будет стоять дольше, силы закончатся, и он и Илью уронит, и сам упадёт. Илья ему этого не простит. На второй этаж Петя поднимается с горем пополам в течение минут двадцати, отдыхая после каждой ступеньки. На какой невиданной силе воле или на каком адреналине он это делает, будучи голодным омегой, который от РПП и недовеса лечится уже почти два года, Петя искренне не понимает. В спальню Ильи — И Миши, но Петя гонит от себя эту мысль — он вваливается почти без сил. Кое-как на последнем издыхании доходит до кровати и, как может аккуратно сваливает Илью на мягкие простыни. Распрямляется, пошатывается и... Валится рядом, почти на самого Илью. Петя даже не сразу понимает, что произошло. Просто вот он стоит... А вот он уже лежит, ему тепло, мягко, и вдруг горячее тело шевелится под боком, крепкие руки оплетают торс, переворачивают и Илья утыкается носом в омежью грудь. И сопит. Как ни в чём не бывало. Петя почти не дышит. Сил хватает только на то, чтобы поднять руку и положить её Илье на голову. Сил больше нет. Ничего в Пете больше нет. И слёз нет. Хотя глаза жжёт. Он лежит без сна до самого утра. Просто смотрит в потолок пустым взглядом, надеясь или проснуться от этого сладкого кошмара, или умереть на месте. Ему надо уйти, думает Петя, когда солнечный луч пробивается из-за штор и падает на его щёку, лаская и грея. Надо уйти. Но как же тепло... Петя выползает из-под Ильи, используя для этого все свои силы, как моральные, так и физические. Встаёт, пошатываясь, и бредёт на кухню, закрывая дверь спальни и отрезая себя от тёплого запаха пряностей. На кухне стоит пару минут, просто смотря на разлитое по ковру шампанское. Отмирает, прячет лицо в ладонях, трёт глаза. Потом всё же начинает убирать со стола. Споласкивает стаканы, закупоривает открытую бутылку шампанского и убирает её в холодильник, две пустые выбрасывает. В мусорку также летит лоточек из-под клубники. Петя относит промокшие брюки Ильи и его же носки в стирку, последний раз оглядывает кухню, которая теперь хотя бы похожа на что-то чистое, стаскивает свой пиджак со спинки стула и плетётся в свою комнату. Валится на кровать даже не раздеваясь, сворачивается в клубочек на самом краешке. Солнце заливает кровать, но сил встать и задёрнуть шторы просто нет. Он не думает, что уснёт, но закрывает глаза. И засыпает сразу. На рубашке ещё остаётся запах дорогого вина, клубники и горячих специй, и этот тёплый аромат убаюкивает, даря спокойный, пусть и короткий сон. *** — Блядь, как ты умудрился шампанское пролить на ковёр, если даже открыть бутылку без пены смог? — Это ты его пролил. — Да? Ну и ладно. Всё равно ненавижу этот ковёр. Будет повод выкинуть. — Миша расстроится. — Миша даже не заметит. — Как и всегда... — Что ты сказал? — Ничего. Абсолютно ничего.