Не пропадай

Я видел сон — перемотка

***

Август заканчивался. Лёша ненавидел это ощущение. Не потому что лето уходило. Не потому что скоро начнётся учёба. Не потому что станет холодно. А потому что впервые за долгое время он совершенно не понимал, что ждёт его дальше. До этого всё было просто. Лёша перестал нормально спать за неделю до результатов о поступлении. Он лежал на своей кровати, смотрел в потолок и слушал, как за стенкой отец смотрит новости. Но внутри всё дрожало, как оголённый провод. Скоро результаты. Скоро станет известно — вместе или нет. И от этого «или нет» у Лёши немела левая рука. Он читал где-то, что так бывает при панических атаках. Но он не паникёр. Он просто… боялся. По-настоящему, в первый раз в жизни. Раньше всё было просто: школа, парты почти вплотную, можно задеть Сашу локтем, когда пишешь контрольную, или переписать у него домашку, делая вид, что просто проверяешь. Подкинуть записку во время урока, сидеть вместе в туалете на перемене. Раньше они виделись каждый день. Это было так естественно, что Лёша даже не ценил. Думал, так будет всегда. А теперь? Если поступят в разные — что тогда? Саша забьёт на него? Уйдёт с головой в учёбу, найдёт новых друзей, а потом однажды посмотрит на Лёшу как на чужого? Или, ещё хуже, найдёт кого-то. Нормального. Лучше. Не такого. А Лёша знал, какой он. С тараканами в голове. С характером. С привычкой молчать, когда надо говорить, и говорить не то, когда лучше бы заткнуться. «Саша — ангел, спустившийся с небес к грешнику Лёше» — эту фразу он придумал сам, но никогда не произносил вслух. Слишком пафосно. Слишком правдиво. Потому что Саша и правда был невероятный. Добрый. Тёплый. Тот, кто мог разбудить его ночным звонком просто чтобы сказать «я соскучился». И Лёша каждый раз отключал звук, чтобы не разбудить родителей, но брал трубку на первом гудке. И сейчас, в эту неделю ожидания, он боялся, что скоро этих звонков станет меньше. Что Саша устанет. Что расстояние убьёт его. А ещё была семья. Отец… отец пытался. Лёша это видел, и от этого становилось тоскливо вдвойне. Потому что он не просил отца пытаться. Он просил не трогать. Но отец вдруг начал сам заговаривать о Саше. Спрашивал неловко, отводя глаза: «Как там Саша? Поступает куда?» Лёша отвечал односложно. Не потому что не хотел говорить — потому что боялся. Боялся, что отец скажет что-то резкое, и тогда та хрупкая тишина, которая недавно установилась в доме, рухнет. Он до сих пор не верил, наверное. Что сын встречается с парнем. Что это всерьёз. Что это не пройдёт. Лёша видел, как отец смотрит на него иногда — с каким-то странным выражением. Не злость. Не приятие. Что-то среднее. Растерянность. Приводить Сашу в дом, когда родители дома, было неловко до тошноты. Лёша всё время ждал, что сейчас что-то пойдёт не так. Что голос сорвётся. Что мама заплачет. Поэтому они чаще были у Саши. Там было легко. Там Сашина мама кормила их пирогами и не задавала лишних вопросов. И Лёша чувствовал себя почти человеком. В какой-то момент Леша решил, что хочет жить один. Когда поступит — точно. Все думали, что он после школы либо останется в родительском доме, либо снимет хату с кем-то из пацанов. Но Лёша поступил иначе. — Снимать? На что? — спросил он тогда. — У тебя денег нет, у него тем более. Отец, который после выпускного Лёши вроде бы начал «исправляться», но всё равно периодически срывался в запой, предложил помочь. Но Лёша отказался. — Не хочу быть твоим должником, — сказал он тогда. — Если даёшь деньги, значит, потом предъявишь. Я лучше сам. Мать молчала. Она знала — спорить бесполезно. Общагу Лёше выделили. Но «общага» — это громко сказано. Это была старая пятиэтажка неподалёку от универа. Комнаты там были не на шесть-восемь человек, а отдельные. Маленькие, зато свои. — Квартира? — усмехнулся тогда Гориллыч, когда Лёша скинул фото в общий чат. — Это же конура, братан. Стиралка в коридоре общая, душ на этаже. — Зато никто не лезет, — ответил Лёша. Никто не зайдёт без спроса. Никто не скажет «а почему ты не поел?», «а почему ты такой хмурый?», «а почему Парадеев уже час под окнами трётся?». Его территория. Его бардак. Его жизнь. Да, денег не хватало. Да, стипендия — копейки. Да, он подрабатывал курьером в доставке и ненавидел это. Но он сам платил за эту комнату. Из своего кармана. Никому ничего не должен. А ещё с августа что-то сломалось в их компании. Они не виделись с Ильёй, Фрамой и Гориллой. Вообще. Чат молчал. Иногда кто-то кидал мем, кто-то отвечал реакцией на сообщение, и всё затихало снова. Лёша скучал. По их месту на заброшке, где они распивали энергетики и, кажется, врали друг другу про будущее. По тому чувству, что вы — пятеро друзей и этого достаточно, чтобы выдержать любой выпускной. Теперь все разбегались. Фрама в военное. Илья — экономист. Горилла, кажется, вообще оставался здесь, но на заочку. Лёша чувствовал, как земля уходит из-под ног. Школа кончилась, и вместе с ней кончилось что-то большое. Единственным, что держало его на плаву, был Саша. И Лёша правда не знал, как будет жить без него. Он и день не выдерживал без Саши. Он представил: Саша сидит в столовой с какими-то весёлыми первокурсниками. Кто-то кладёт руку ему на плечо. Саша смеётся. А Лёши рядом нет. В груди заныло так сильно, что пришлось сесть на кровати и сжать простыню. «Я справлюсь, — подумал он. И тут же: — Нет, не справлюсь». Завтра будут результаты. А сегодня он просто боялся. И никто, даже Саша, не мог сделать так, чтобы этот страх прошёл. Потому что страх был не про оценки. Страх был про то, останется ли у него вообще что-то, когда они выйдут из школы.

***

— Я, если не поступлю, пойду на завод, — сказал Лёша как-то ночью в телефонную трубку. — Не пойдёшь, — ответил Саша. — Откуда знаешь? — Ты же упёртый. Саша всегда говорил это «упёртый». Будто это было главное качество Лёши. Не злой, не резкий, не скандальный. Упёртый. Лёша усмехнулся тогда в темноту своей комнаты. Потом спросил: — А если ты поступишь в свой пед? Уедешь? Саша молчал долго. Так долго, что Лёша подумал — отключился. — Уеду, — сказал Саша наконец. — Буду приезжать. На каникулы. На выходные, если получится. — Билеты дорогие, наверное. — Найду деньги. — А если не найдёшь? — Лёш, — голос Саши стал тише, мягче. — Ты чего боишься? Скажи мне. Лёша сжал телефон так, что побелели пальцы. Сказать? Что он боится, что Саша забудет его? Что найдёт там кого-то нормального, умного, без тараканов в голове? Что однажды не ответит на звонок, а потом напишет «извини, я занят», и это «занят» останется навсегда? Он ничего этого не сказал. — Ничего, — буркнул он. — Спать давай. — Лёш. — Я сказал — спать. Саша вздохнул. Пожелал спокойной ночи. И Лёша долго ещё смотрел в потолок, слушая, как гудит холодильник за стеной.

***

Лёша проснулся от того, что солнце било прямо в глаза. Шторы он вчера не закрыл — завалился в половине первого, даже не раздеваясь, и отрубился. Телефон валялся где-то под подушкой. Он нашарил его, сощурился от яркого экрана. Уведомление. «Результаты зачисления. Ваш статус: ЗАЧИСЛЕН». Сердце пропустило удар. Потом ещё один. Лёша сел на кровати, протёр глаза — мало ли, показалось. Нет. Зелёная строчка. Он выдохнул. Нет, он выдохнул так, как будто до этого три года не дышал вообще. Прошёл. В голове была пустота и звон. Он потыкал пальцем в экран, проверил список ещё раз, потом ещё. Фамилия была там. Его фамилия. — Ахуеть, — сказал Лёша вслух пустой комнате. И сразу же открыл чат с Сашей. Пальцы дрожали, когда печатал. Koreshzy: Я поступил, Санечка Отправил. И замер с телефоном в руке. Ждал. Три минуты. Пять. Десять. Саша обычно отвечал быстро. Очень быстро. А тут — тишина. Лёша сбросил ноги с кровати, прошлёпал на кухню. Отец уже ушёл на работу, мама оставила на столе завтрак под плёнкой. Он механически откусил бутерброд, не чувствуя вкуса. Поглядывал на телефон. Через час телефон наконец завибрировал. Лёша схватил его так, что чуть не выронил. Открыл. Саша скинул скрин. Саша: Поступил, Лёш. Бюджет. Лёша улыбнулся. На секунду. Потом перечитал. Перечитал ещё раз. И понял. Он приблизил скрин, вгляделся в строчки. Список зачисленных на педагогический иностранных языков. Фамилия Саши — зелёная. И название города. Чужого. Лёша смотрел на экран. Не моргал. Внутри всё оборвалось. Он ведь знал. Знал с самого начала. Знал, что Саша уедет. Что они окажутся в разных городах. Что не будет никаких «приеду после пар». Что будет электричка, куча народу, перрон, объявление «отправление через пять минут», и Саша уйдёт в тамбур, а Лёша останется стоять с руками в карманах и делать вид, что не плачет. Он знал. Но всё равно надеялся, что случится чудо. Чуда не случилось. Лёша поставил телефон на стол экраном вниз. Просидел так минут десять. Потом набрал: Koreshzy: Поздравляю Ты молодец И добавил смайлик. Чтобы не было подозрительно. Саша:  Я тебе позвоню вечером? Очень хочу услышать твой голос Лёша не ответил.

***

Вечером телефон разрывался от звонков. Лёша не брал трубку. Лежал на кровати, смотрел в потолок и слушал, как вибрирует экран. Первый звонок. Второй. Третий. Потом пришло сообщение: Саша: Лёш, пожалуйста. Я знаю, что ты расстроен. Но не молчи. Прошу тебя Лёша сжал зубы. Набрал сам. — Алло, — голос Саши был взволнованным, чуть хриплым. — Привет, — выдавил Лёша. — Ты чего трубку не брал? — Занят был. Саша помолчал. Потом тихо сказал: — Ты врёшь? — А тебе не похуй? — Не начинай, Лёш. Пожалуйста. Лёша усмехнулся — горько, коротко. Закрыл глаза. — Когда уезжаешь? — Через две недели. Две недели. Четырнадцать дней. Лёша почувствовал, как к горлу подступает ком. — Заебись, — сказал он. — Поздравляю, короче. Исполнил мечту. — Лёш. — Не надо, Саш. Не надо меня утешать. Я всё понимаю. Ты уезжаешь. Я остаюсь. Мы не увидимся — ну, может, раз в полгода. На каникулах. Саша молчал. Лёша слышал его дыхание — прерывистое, тяжёлое. — Ты не хочешь, чтобы я ехал? — спросил Саша вдруг. — Что? — Лёша замер. — Я спрашиваю, — голос Саши дрогнул, — Ты хочешь, чтобы я остался? Сказал бы сразу. Я бы нашёл вуз здесь. Пошел бы на другую специальность. Я бы… — Ты ебанулся? — Лёша перебил, слишком резко. — Ты что, блять, несешь? Остаться? Ради меня? Ради меня, да? Он встал с кровати, заходил по комнате. — Ты же мечтал об этом, Саш. Ты говорил, что с десятого класса хотел. Ты репетиторов искал. Ты ночами не спал, готовился. А теперь — «мне остаться»? Ты себя слышишь? — Я слышу тебя, — тихо сказал Саша. — Ты мне нужен, Лёш. — А ты мне нет? — голос сорвался. — Ты думаешь, мне легко? Думаешь, я не хочу, чтобы ты был рядом? Я хочу. Каждый день хочу. Но я не буду держать тебя, понял? Потому что если я тебя задержу здесь, ты потом возненавидишь меня. Через год. Через два. Когда увидишь, что твои потенциальные однокурсники чего-то добились, а ты остался из-за меня. Я этого не переживу. Саша молчал долго. Потом сказал: — Ты прав. — Я знаю, что прав. — Но это всё не значит, что мне не больно. — Мне тоже, — выдохнул Лёша. — Мне тоже, Саш. Они не говорили больше ни о чём серьёзном в тот вечер. Саша рассказал про расписание, про общежитие, про то, что у них «крутой преподавательский состав». Лёша слушал, кивал, хотя Саша не видел. И внутри умирал по чуть-чуть. Потом они попрощались. Лёша сказал «спокойной ночи» и сбросил звонок. А потом лёг на кровать, уткнулся лицом в подушку, но не плакал. Потому что он не умел плакать. Он просто лежал и смотрел в стену. И думал о том, как они — пять идиотов — сидели на заброшке и врали друг другу, что «ничего не изменится». Всё изменится. Саша уедет. Фрама в своём военном. Илья с головой в учебе.  Гориллыч хер пойми где. А Лёша останется в этой пустой квартире, в этом городе, который без них станет чужим. Он заснул под утро. И приснился ему поезд. Длинный, бесконечный. Саша в окне махал рукой. А Лёша бежал за вагонами, но не мог догнать. И всё. Проснулся в холодном поту. В окно светило августовское солнце. День начинался. И Лёша знал, что это только начало. Что через три недели всё станет по-настоящему больно. А пока… пока он мог притворяться, что ничего не случилось.

***

Он лежал на кровати, смотрел в потолок и не двигался. Потому что если не двигаться, может быть, время остановится. Может, этот день не наступит. Может, всё откатится назад — в школу, в коридоры, в скучные уроки, где Саша сидел через два ряда. Но время не остановилось. За окном светлело. Где-то на кухне мать уже гремела посудой. Саша приехал к нему. Сказал по-простому: «Давай я у тебя побуду, а потом вместе ко мне поедем». Лёша согласился. Хотя внутри всё сжалось при мысли, что в этой квартире Саша будет в последний раз перед отъездом. Они сидели на кухне. Лёша пил чай, который не чувствовал. Саша что-то рассказывал про документы, про билеты, про то, что уже почти собрался. Лёша кивал, но не слушал. Он смотрел на Сашу. Запоминал. Светлые волосы, которые чуть вьются на затылке. Очки, которые он теперь носил постоянно. Руки — длинные пальцы, которыми он поправлял чёлку, когда нервничал. Отец вышел из комнаты неожиданно. Лёша напрягся. Саша тоже замолчал. Отец стоял в дверях кухни в старой майке и трениках, смотрел на них. Потом прошел к столу, сел на свободный стул. Долго молчал. Так долго, что Лёша уже хотел сказать «чего тебе?», чтобы прекратить это неловкое молчание. — Ну что, — сказал отец. Голос хриплый, утренний. — Уезжаешь? — Да, — ответил Саша. Спокойно. Без вызова. Просто. Отец кивнул. Пожевал губами. Потом протянул руку. Просто так. Через стол. — Удачи тебе там, — сказал он. — Учись хорошо. Лёша смотрел на эту руку. На морщинистые пальцы, которые когда-то сжимались в кулак. Которые когда-то показывали на дверь. Саша не растерялся. Протянул свою ладонь. Пожал. Крепко, по-мужски. — Спасибо, — сказал он. — Я постараюсь. Отец кивнул ещё раз. Встал. Ушёл в комнату. Дверь закрылась. Лёша выдохнул — только сейчас понял, что не дышал всё это время. — Ну, ёбаный в рот, — сказал он тихо. — Что? — Саша усмехнулся. — Он руку тебе пожал. Я такого не видел никогда. — Может, он не такой уж и плохой? — Не начинай, — буркнул Лёша. Отвёл взгляд. Потому что если продолжит смотреть на Сашу, то разревётся. А он не плачет. Он не умеет. Потом они пошли к Саше. Дверь открыла Лёля. Маленькая, в пижаме, растрёпанная. Увидела брата — и сразу бросилась ему на шею. Повисла, обхватив за пояс. — Не уезжай, — сказала она глухо куда-то в его футболку. — Саш, ну пожалуйста. Саша погладил её по голове. — Лёль, мы говорили об этом. — А я всё равно не хочу. — Я буду приезжать. — Когда? Через полгода? — Раньше. На каникулы. — Это долго. Лёля подняла лицо. Глаза красные. Нос шмыгает. Она повернулась к Лёше. — Лёша? — спросила она. — А ты к нам будешь заходить? Лёша растерялся. Посмотрел на Сашу. Тот кивнул — мол, сам решай. — Буду, — сказал Лёша. Голос охрип. — Заходить буду. К маме твоей. К тебе. Ну, если не прогонишь. — Я не прогоню, — сказала Лёля твёрдо. Потом ещё крепче обняла брата и убежала в свою комнату. Дверь хлопнула. Из кухни вышла Сашина мама. Вытирала руки полотенцем. Улыбалась — но улыбка была грустная, натянутая. — Ну что, путешественник, — сказала она. — Все собрал? — Почти, мам. — А зубную щётку? Вечно ты её забываешь. Саша усмехнулся. Пошёл в ванную проверить. Мать осталась с Лёшей. Смотрела на него долго, внимательно. — Ты заходи, — сказала она тихо. — Когда он уедет. Я понимаю, тебе будет тяжело. Но ты не пропадай. Пироги печь не обещаю, но чай всегда найдётся. Лёша сглотнул. — Зайду, — сказал он. — Обещаю. Она кивнула. Потом вдруг шагнула и обняла его. Быстро, по-матерински. И так же быстро отстранилась. — Приглядывай за ним, — сказала она. — Хоть издалека. Лёша не нашёлся, что ответить. Только кивнул. Потом они закрылись в Сашиной комнате. Было тихо. Слышно, как за стенкой Лёля включила мультики. Как мама гремит на кухне. Как часы тикают — каждую секунду, приближая отъезд. Саша ходил по комнате, собирал мелкие вещи: зарядку в рюкзак, наушники в карман куртки, паспорт — во внутренний карман, чтобы не потерять. Лёша сидел на кровати, смотрел на него и чувствовал, как внутри всё разрывается на части. — Ты чего такой тихий? — спросил Саша, не оборачиваясь. — Запоминаю. Саша замер. Повернулся. — Что?  — Запоминаю, как ты выглядишь, — сказал Лёша. — Чтобы не забыть. Саша снял очки. Положил на стол. Подошёл. Сел рядом — так близко, что их колени коснулись. — Ты рехнулся? — спросил он тихо. — Думаешь, я дам тебе забыть? Я буду звонить каждый день. С утра и до ночи. Ты от меня не отвяжешься. — Не отвяжусь, — согласился Лёша. — Я и не хочу. Они смотрели друг на друга. Секунду. Две. Три. Потом Лёша схватил его за футболку. Притянул к себе. Обнял — сильно, до хруста. Уткнулся носом куда-то в шею. Вдохнул запах. Мята, шампунь, что-то родное, своё. Он хотел запомнить этот запах навсегда. Хотел впитать его в кожу, чтобы, когда Саши не будет рядом, можно было закрыть глаза и почувствовать. — Не уезжай, — прошептал Лёша. И сам испугался этих слов. — Лёш… — Я знаю. Надо. Я знаю. Просто… не уезжай. Ещё чуть-чуть. Саша обнял его в ответ. Провёл рукой по спине.  — Я приеду, — сказал Саша. — На осенние. Обещаю. — А если не получится? — Получится. — А если? — Лёш, прекрати. Я приеду. Даже если придётся пешком идти. Лёша усмехнулся — сквозь слёзы, которые так и не пролились. Отстранился. Посмотрел на Сашу. Красные глаза. Растрёпанные волосы. И эти дурацкие, уже любимые очки, которые он снова надел. — Поцелуй меня, — попросил Лёша. — Напоследок. Нормально. Саша поцеловал. Долго. Медленно. Так, чтобы запомнить. Без спешки, без паники. Просто — губы, дыхание, тепло. Лёша закрыл глаза. Сжал пальцы на Сашином затылке. Не отпускал. Хотел, чтобы это мгновение длилось вечно. Но оно не длилось. Ничего не длится.

***

На вокзале было шумно. Люди бежали с чемоданами, орали дети, объявления гремели из динамиков. Лёша стоял у входа на платформу, засунув руки в карманы куртки, и смотрел, как Саша проверяет билет. — Электричка через пятнадцать минут, — сказал Саша. — Платформа третья. — Ага. — Ты не мог бы… не молчать? Мне и так хреново. — А мне весело, думаешь? Они замолчали. Потом Лёша достал сигарету — закурить, хотя курить здесь было нельзя. Саша молча забрал её, положил обратно в пачку. — Не надо, — сказал он. — Чего? — Курить не надо. — Ты вечно командуешь, — Лёша усмехнулся — горько, криво. — А ты вечно слушаешься. Это было почти как раньше. Почти как в школе, когда они спорили из-за каждой ерунды. Но сейчас за этими словами стояло другое. Не игра. Не желание уколоть. Желание оттянуть момент. Объявили посадку. Саша взял рюкзак. Поправил лямку. Посмотрел на Лёшу. — Ну, — сказал он. — Я пошёл. — Иди. — Лёша кивнул. Саша шагнул. Остановился. Повернулся. — Ты даже не обнимешь меня на прощание? Лёша стоял как вкопанный. Потом шагнул. Обнял. Коротко. Крепко. Отпустил. — Давай, Саш, — сказал он. — А то я сейчас… Не договорил. Отвернулся. Уставился в стену, где висело расписание. Саша смотрел на него секунду. Потом развернулся и пошёл к платформе. Не оборачивался. Лёша знал — если обернётся, он не уйдёт. А надо. Он стоял и смотрел, как Саша проходит через турникет. Как его фигура становится всё меньше. Как смешивается с толпой. Как исчезает. Поезд ушёл. Лёша всё стоял. Смотрел на пустые рельсы. Достал сигарету. Закурил. Никто не сделал замечание — может, потому что вид у него был такой, что лучше не подходить. Позвонил он сам. Через час. Когда поезд уже отъехал достаточно далеко, чтобы Лёша мог говорить, не боясь, что побежит за ним. — Алло, — голос Саши был тихий, усталый. — Ты как? — спросил Лёша. — Еду. Смотрю в окно. — Красиво? — Не очень. Поля. Леса. Коров видел. — Повезло тебе. Саша усмехнулся. — Лёш. — М? — Ты будешь скучать? Лёша откинулся на спинку лавки. Посмотрел в небо. Там, высоко, летел самолёт — может, туда же, куда и Саша. Может, нет. — Буду, — сказал он. — Пиздец как буду. — Я тоже. — Я знаю. Они помолчали. — Лёня, — снова позвал Саша. — Что? — Я тебя люблю. Даже когда ты молчишь. Даже когда ты злой. Даже когда ты не отвечаешь на звонки. Помни это. Лёша закрыл глаза. В груди саднило так сильно, что хотелось выть. — Я помню, — сказал он. — И ты помни. — Обещаю. Лёша сбросил звонок. Не попрощался. Потому что если бы попрощался, это стало бы окончательным. А он не был готов. Он сидел на вокзале, курил одну за другой и смотрел на часы. Саша приедет через полтора часа. Потом будет общага. Новые люди. Новая жизнь. А Лёша останется здесь. В этом городе. В этой квартире. В этой пустоте. Он встал. Бросил сигарету. Пошёл к выходу. Дома ждала пустая комната. Но он должен был туда вернуться. Потому что Саша уехал. А Лёша — нет.

***

Сентябрь. Первая пара. Лёша сидел на лекции по математике, смотрел на преподавателя — мужика лет пятидесяти в потертом свитере — и думал: «Зачем я сюда поступил?» Он не спал нормально уже третью ночь. Саша писал каждый вечер, но эти сообщения были как пластырь на открытую рану. Помогало, но ненадолго. Лёша отвечал односложно, иногда срывался, начинал ныть. Саша терпел, успокаивал. А Лёша ненавидел себя за это. В общем, жизнь удалась. На третьей неделе что-то изменилось. На паре по основам алгоритмизации к Лёше подсел какой-то парень. Высокий, в очках, с рюкзаком, забитым техникой. Представился: — Слава Леонтьев. Лёша кивнул. Не поздоровался даже. Потому что не до того было. Слава оказался настырным. На следующей паре снова сел рядом. На третьей — принёс с собой ноутбук, начал что-то показывать. — Смотри, тут баг в коде, — говорил он. — Если поменять эту строчку, компилятор не падает. Лёша смотрел на экран, потом на Славу. Тот улыбался — искренне, без подъёба. — Ты что, любишь это всё? — спросил Лёша. — Обожаю, — ответил Слава. — А ты нет? Лёша задумался. Он никогда не задумывался — нравится ему программирование или нет. Он просто поступил, потому что надо было куда-то. Потому что математику с информатикой сдал. Потому что больше ничего не умел. — Не знаю, — честно сказал он. — Ну, узнаешь, — пожал плечами Слава.  — Пошли сегодня в кафе? Там компы, приставки. Заодно познакомишься с моими друзьями. Лёша хотел сказать «нет». Но вспомнил, что Саша сегодня сказал, что вечером занят. Вспомнил, что дома — пустота. — Пошли, — сказал он.

***

«Кафе» оказалось подвальчиком на окраине. Там пахло попкорном и энергетиками. Стены были расписаны граффити. В углу стояли мощные компы с огромными мониторами. Слава привёл двоих: Диму и Ростислава. Все — такие же задроты, как он. Лёша сначала молчал, сидел в углу, пил колу. Потом Слава позвал его играть. — В Counter-Strike умеешь? — Обижаешь. — Ого, какие мы смелые. Лёша сел за комп. Руки вспомнили клавиатуру, мышку. Игра пошла. Он уничтожил Славу три раза подряд. Тот не обиделся — наоборот, заулыбался ещё шире. — Ну ты красава, — сказал он. — Будешь с нами играть? Лёша посмотрел на экран. Потом на этих людей. У них не было Саши. Не было Ильи. Не было Фрамы. Но они были… нормальными. Не лезли в душу. Не спрашивали «чё такой грустный». Просто играли. — Буду, — сказал Лёша.

***

Лёша и Слава стали часто зависать вместе. То в кафе, то у Славы дома, то в общаге Лёши.  Слава был странным, но смешным. Он никогда не повышал голос, не спорил по пустякам и не лез в чужие дела. Идеальный друг для Лёши, который не хотел, чтобы в его дела лезли. — Ты чего всегда такой хмурый? — спросил Слава однажды, когда они сидели у него на кухне и пили чай. — А че, должен быть весёлым? — Нет. Просто интересно. Лёша помолчал. Потом сказал: — У меня парень в другом городе. Скучаю. — А, — Слава кивнул. — Понятно. — Не будешь спрашивать, как это — встречаться с парнем? Даже кривиться не будешь? — А че спрашивать? Ты человек. Он человек. Любите друг друга. Всё. Мне, если честно, плевать. — Ты странный, — Лёша усмехнулся. — Я знаю. Слава включил какую-то игру на ноутбуке. Лёша смотрел, как бегает по экрану пиксельный герой. И думал о том, что, наверное, ему повезло. Со Славой. С универом. С тем, что он не один. Но всё равно хотелось, чтобы рядом был его Саша.

***

Видеозвонок. Вторник, поздний вечер. Лёша лежал на кровати в своей общажной конуре, поджав одну ногу под себя, и смотрел в телефон. Экран был мутным — то ли интернет херовый, толи в глазах рябило от усталости. Сегодня была лаба по алгоритмам, после которой он хотел убить и себя, и препода, и всех, кто придумал программирование. Лёше было погано, тоскливо и хотелось просто вырубиться. Телефон завибрировал. Входящий видеозвонок. Саша. Лёша принял, даже не успев подумать, как выглядит. На экране появилось знакомое до боли лицо. Но не совсем обычное. Саша был в душе. То есть не в душе, а уже после. Волосы мокрые, прилипли ко лбу, на плечах — капли воды. На нём ничего не было, кроме полотенца, которое болталось где-то внизу, вне кадра. Но Лёша видел главное: голый торс. Ключицы. Плечи. Грудь с едва заметной дорожкой волос, уходящей куда-то вниз, под полотенце. Лёша забыл, как дышать. — Привет, — сказал Саша. Голос чуть хриплый, тёплый. — У тебя вид, как у зомби. — А у тебя… — Лёша запнулся, сглотнул. — Ты что, только из душа? — Ну да. Пришёл недавно, вспотел как конь. Лёша смотрел на экран и чувствовал, как внутри всё переворачивается. Там, в животе, что-то сжалось, потянуло. Гребаная тоска по человеку, который за тысячу километров, голый, с мокрыми волосами, улыбается ему с экрана. — Ебать, — выдохнул Лёша. — Что? — Ты… Красивый, блин. Саша закатил глаза, но уголки губ дрогнули в улыбке. — Ты пьяный? — Нет. Только лаба была. Мозги  выпарили. — Сдал? — Еле как. Лёша перевернулся на живот, положил телефон на подушку, чтобы видеть Сашу. Тот делал то же самое — устроился на своей кровати, поставил телефон на тумбочку, видимо. Теперь Лёша видел его полностью. Полотенце всё ещё на месте, но это не сильно помогало. Желудок снова скрутило. — Ты как? — спросил Саша. — В смысле, вообще. — Слава богу, — Лёша провёл рукой по лицу. — Универ — пиздец. Соседи — козлы. Спать не могу. — Почему? — Потому что тебя нет, — ответил Лёша, не думая. Слишком честно. Слишком откровенно. Саша замолчал. Посмотрел на него через экран — долго, внимательно. В глазах было что-то тёплое и бесконечно грустное. — Я тоже не могу без тебя, — сказал он тихо. — Врёшь. — Не вру. Ты моя батарейка. Лёша хмыкнул. Закрыл глаза на секунду. Представил, что Саша рядом. Что можно просто протянуть руку и коснуться его плеча, шеи, этих мокрых волос. Выдохнул. — Ты когда приедешь? — спросил он, не надеясь на хороший ответ. Саша помолчал. Потом сказал: — А давай в пятницу? Лёша открыл глаза. Сегодня вторник. Пятница — через три дня. — Чего? — переспросил он. — В пятницу. У нас в понедельник праздник какой-то, пар нет. И суббота с воскресеньем, получается, длинные выходные. Я могу приехать в пятницу вечером, уехать в понедельник утром. — Ты серьёзно? — Абсолютно. Билеты уже посмотрел. Есть электричка в пятницу в одиннадцать. Буду у тебя часа в два. Лёша сел на кровати. Сердце колотилось где-то в горле. Захотелось заорать на всю общагу, но он сдержался. Только выдохнул — громко, с присвистом. — Не пиздишь? — Зачем мне тебе врать? — Саша улыбнулся. — Я купил билет ещё неделю назад. Хотел сюрприз сделать, но не выдержал. Вижу, что тебе хреново. Лёша смотрел на экран. На Сашу и внутри что-то щёлкнуло. Ожило. — Ебать, — повторил он. — Ты ебанутый. — Ты тоже. Лёша не помнил, когда в последний раз так улыбался. Не криво, не через силу. А по-настоящему. Широко, до ушей. — Пятница, — сказал он. — Через три дня. — Через три дня, — кивнул Саша. — Я встречу. — Я знаю. — И не отпущу. — Надеюсь. Они ещё говорили — про учёбу, про Славу, про Илью с Фрамой. Но Лёша уже не слушал. Он смотрел на Сашу и думал: «Через три дня. Через три дня он будет здесь. В этой комнате. На этой кровати». Лёша прервал Сашу на полуслове. — Я тебя очень сильно люблю, — сказал он. — Я заметил, — Саша усмехнулся. — Но спасибо, что повторил. — Не ссы. Я буду повторять часто. — Обещаешь? — Обещаю. Они попрощались уже за полночь. Лёша сбросил звонок, положил телефон на грудь. Уставился в потолок. Он закрыл глаза и улыбнулся в темноту. Пятница. Через три дня. И это было ахуенно. Осталось потерпеть три дня.

***

Лёша ждал на вокзале. Стоял у выхода, засунув руки в карманы старой куртки, и курил одну за одной. На часах — половина одиннадцатого вечера. Поезд из столицы опаздывал на двадцать минут. Потом ещё на десять. И ещё. Заебало всё. С утра была лаба по программированию, которую он еле сдал, потому что препод — мудак редкостный. В общаге снова отключили горячую воду. Мать звонила и ныла про отца, который опять запил. От парней ни весточки: с Ильёй они так и не говорили, потому что тот вечно на парах. Фрама пропал из чатов. Гориллыч вообще уехал в другой город, и от него только редкие «жив, ебашу». А Саша… Саша не приезжал с сентября. Два месяца созвонов по ночам, когда оба уже валятся с ног. Два месяца сообщений «спокойной ночи, я люблю тебя», после которых хотелось разбить телефон об стену, потому что это всё не то. Не так. Лёша хотел его трогать. Слышать вживую. Смотреть, как он улыбается своей дурацкой улыбкой, когда пьёт чай с печеньками. А вместо этого — долбаные полтора часа на электричке, которые Саша ехал к нему. И Лёша стоял на морозе и мёрз, потому что приехал слишком рано. Поезд наконец прибыл. Лёша бросил сигарету, раздавил ногой. Сердце застучало быстрее — от холода или от волнения, хрен разберёшь. Пассажиры потекли мимо: тётки с сумками-колёсами, мужики в помятых пиджаках, какие-то студенты с рюкзаками. А потом он увидел Сашу. Тот вышел из вагона — в тёмном пуховике, с рюкзаком за плечами и с таким видом, будто его разбудили за пять минут до прибытия. Лёша замер на месте. Саша поднял глаза — усталые, с синяками под ними. Очки в простой прозрачной оправе, которых раньше не было. — Ты чё в очках? — ляпнул Лёша вместо приветствия. Саша подошёл. Остановился в шаге. Посмотрел на него — долго, внимательно, будто проверял, не снится ли. — Компьютер заебывает, — ответил он. Голос севший, уставший. — Зрение упало. Лёша дёрнул плечом, не зная, что делать. Хотелось вцепиться в него, обнять так, чтобы затрещали кости. Но что-то мешало. Будто между ними выросла стена из этих двух месяцев. Из молчаливых вечеров. Из недосказанности. — Приехал, — выдохнул Саша. — Приехал, — кивнул Лёша. — Скучал? — спросил Саша. Просто. Без подкола. — Не спрашивай. Лёша не выдержал первый. Шагнул, обнял. Сильно, до хруста. Сжал ворот его куртки, уткнулся носом куда-то в плечо. Саша на секунду замер, будто не ожидал такой резкости. Потом обнял в ответ. Тихо, осторожно. Провёл рукой по спине — успокаивающе, как котяру. — Приехал, — повторил Саша ему в ухо. — Завали, — прохрипел Лёша. — А то заплачу, увидят все. Саша тихо усмехнулся. Отстранился, посмотрел в лицо. Взял его за подбородок, повертел головой туда-сюда. — Зарос. — Пары. Не до бритья, — Лёша отдёрнулся, но не зло. — Пошли. Тут ехать полчаса. Замёрз я. Они вышли на привокзальную площадь. Город спал — тусклый, с редкими фонарями. Лёша поймал такси, назвал адрес. В машине оба молчали. Саша смотрел в окно, Лёша смотрел на Сашу. И бесился. Потому что хотелось сказать тысячу вещей, а выходило только: — Ты похудел. — Спасибо. — Не за что. Это не комплимент. — Знаю. Таксист включил радио. Какая-то попса. Лёша не выдержал: — Ну, рассказывай. Как там твоя лингвистическая академия? — Нормально. Зачёт по фонетике в понедельник. Я не готов. — А я по матеше завалил. Пересдача через две недели. — Сдашь, — сказал Саша, не оборачиваясь. — Откуда знаешь? — Ты упёртый. Лёша хмыкнул. Откинулся на сиденье. — Илья пропал, — сказал он вдруг. — Фрама тоже. Гориллыч прислал голосовое — орёт там на своём заводе, устал как пёс. Я один, короче. — Ты не один, — тихо сказал Саша. Повернулся. Посмотрел ему в глаза. — Я здесь. Лёша сжал челюсть. Отвёл взгляд. — На выходные. — И на выходные тоже. Такси остановилось у общаги. Лёша расплатился, вылез. Саша за ним. На входе вахтёрша, тётя Зина, прищурилась, но пропустила — Лёша уже задолбал её своими гостями. Комната была маленькая, душная, пахло табаком и дешёвым кофе. Стол завален ноутбуком, учебниками, пустыми пачками из-под чипсов. Лёша бросил ключи, скинул куртку. — Обустраивайся. — Спасибо, очень уютно, — Саша снял очки, протёр их краем футболки. — Иди нахуй. Саша улыбнулся впервые за вечер. Поставил рюкзак, сел на его кровать. Лёша стоял посреди комнаты, мял в руках зажигалку, курить хотелось зверски. — Ты чего? — спросил Саша. — Ничего. — Врёшь. — Отъебись, Парадеев. Саша молчал. Смотрел. Терпеливо, как умел только он. Лёша не выдержал этого взгляда. Отвернулся к окну, упёрся лбом в холодное стекло. — Заебало всё, — выдохнул он. — Учёба эта. Универ. Общага. Что я здесь делаю? Зачем? Кому сдался этот конченный программный код? Саша встал. Подошёл сзади. Не обнял — просто встал рядом. — Я сдался, — сказал он. — Ты сдался мне. Помнишь? Лёша резко повернулся. Глаза злые, красные. — А если я не хочу тебе сдаваться? Если я хочу, чтобы ты был рядом? Каждый день. А не по выходным, и то, если повезёт! — Я тоже хочу, Лёш. Но пока не получается, — Саша не отступил. Посмотрел прямо. — Не получается! — передразнил Лёша. — Гениально. А я тут, блять, должен сидеть и ждать, когда у тебя получится? — А я должен? — голос Саши стал  жёстче. — Должен слушать, как ты ноешь, что тебе тяжело, а мне, получается, легко? Лёша замер. — Ты… — начал он. — Да, мне тоже тяжело, — перебил Саша. — Я учусь. Я работаю. Я сплю по четыре часа. И я приехал к тебе, потому что скучаю. Потому что люблю тебя, придурка. А ты встречаешь меня на вокзале с таким лицом, будто я виноват, что мы не вместе. Лёша сжал кулаки. Внутри всё кипело — от обиды, от бессилия, от того, что Саша прав. Он опустил взгляд. — Иди сюда, — сказал Саша тихо. Лёша не двинулся. — Лёш. — Чего? — Иди. Сюда. Ко мне. Лёша поднял глаза. Саша стоял с протянутой рукой. Не требовал, не приказывал — просто ждал. Лёша выдохнул сквозь зубы. Шагнул. Вцепился в его шею, притянул к себе. Уткнулся лицом куда-то в шею. — Я больше не могу один, — прохрипел он. — Всё. Не могу. Меня там… Дома эта хуйня. Мать плачет. Отец запил. А я даже не могу приехать, потому что у меня зачёты. И вы все разбежались. Илья не пишет. Фрама не звонит. А ты… Ты там. Далеко. Саша обнял его. Крепко. Прижал к себе, гладя по спине. — Я здесь. — На выходные. — И на выходные. А потом снова приеду. — Денег нет. — Для тебя найду, Лёнь. Лёша поднял голову. Посмотрел ему в лицо — красное, уставшее, с синяками под глазами. Красивое. Любимое. — Ты ненормальный, — сказал Лёша. — Уже говорил. — Я серьёзно. Ехал полтора часа. На последние деньги, наверное. — Не на последние. — Врёшь. — Вру. Лёша усмехнулся. Выдохнул. Чмокнул его в щёку, быстро, почти невесомо. — Есть хочешь? — Умираю, — признался Саша. — У меня только пельмени и кетчуп. — Идиотский ужин. — Зато наш.  Лёша поставил кастрюлю на плиту. Достал пельмени, кинул в кипяток. Саша сел на единственный стул, смотрел на его спину. Лёша положил пельмени в две тарелки — одну поставил перед Сашей, вторую взял себе. Сел на кровать, поджав ноги. Ели молча. И это молчание было другим — не тяжёлым, как на вокзале. А почти домашним. — Слышишь, Саш, — сказал Лёша, жуя. — М? — Ты… Не пропадай там. Ладно? — Не пропаду. — Обещаешь? — Обещаю. Лёша доел, отставил тарелку. Лёг на кровать, закинул руки за голову. Саша тоже лёг рядом — близко, плечом к плечу. — Страшно, — тихо сказал Лёша. — Знаю. — А если не вывезу? — Вывезешь. Я рядом. Лёша повернул голову. Посмотрел на него. Саша уже снял очки, положил на тумбочку. Глаза закрыты, дышит ровно. Уставший. — Ты спишь, что ли? — спросил Лёша. — Почти. — Не смей. Я ещё не наговорился. Саша открыл глаза. Улыбнулся — той самой улыбкой, от которой Лёша всегда терял голову. — А давай молча полежим? — предложил Саша. — Зачем? — Чтобы просто быть рядом. Лёша помолчал. Потом кивнул. — Ладно. Но не долго. Потом я буду тебя заебывать разговорами. — Договорились. Они лежали в тишине. За окном шумел город — чужой, холодный, но сейчас не такой страшный. Потому что рядом был Саша. И пусть всего на выходные. И пусть они не виделись два месяца. Но он здесь. Дышит. Тёплый. Живой. — Саш, — позвал Лёша. — М? — Ничего. Просто ты. Саша усмехнулся. Переплёл их пальцы поверх одеяла. Лёша закрыл глаза. И впервые за долгое время уснул не с мыслью «когда это кончится», а с мыслью «наверное, мы всё-таки вывезем».

Иногда любовь — это не держать человека за руку. Иногда любовь — это отпустить её и всё равно знать, что вы идёте в одном направлении.