Злодейка режиссирует ромфант

В постановке оставалась всего одна реплика. Актёр второго плана вышел к краю сцены и обратился с вопросом к главному герою. Но, хотя слова предназначались ему, взгляд мужчины скользнул дальше – к зрителям внизу. – Существует ли вообще совершенное творение? Ровно. Без нажима. Без лишней выразительности. Именно так я видела эту сцену, и именно это было чётко записано на полях моего сценария. Заметки на полях – хребет любой постановки. В них собирается всё: замысел, мизансцены, движения актёров, трактовка ролей, звуковые акценты, световые решения – всё, что необходимо, чтобы пьеса ожила на сцене. Некоторые режиссёры относились к таким пометкам легкомысленно, но я – нет. Никто не готовился тщательнее меня. Каждая деталь, каждая интонация, каждый шаг вбивались в актёров и команду долгими, изматывающими репетициями. И сейчас исполнитель второго плана следовал моим указаниям безупречно. Зрители тоже подчинились им. Сидя в самом дальнем углу балкона, я смотрела на неподвижные силуэты людей внизу. Они застыли, не шелохнувшись, словно даже дыхание задержали под тяжестью этой реплики. Каждый из них мысленно искал ответ на главный вопрос. Что такое совершенство? В зале стояла тишина. Только те, кто жил сценой, понимали, какой плотной бывает такая тишина. Иногда она звучит громче грома. Между актёрами и зрителями сгущалось напряжение – хрупкое, электрическое, готовое вот-вот разрядиться. Все взгляды были прикованы к главному герою. Все ждали его ответа. Он играл человека, посвятившего искусству тридцать лет и теперь стоящего на грани краха. Медленно поднял лицо, чуть оторвал кисть от полотна, приоткрыл рот – и замер. Тишина стала ещё глубже. Но вместо ответа герой отвернулся и снова провёл кистью по картине. В тот же миг свет погас. Полная темнота. Чёткий сигнал, заранее отмеченный на полях. Мрак поглотил слова, которые так и не были произнесены, а зрение постепенно привыкало к пустоте. Все поняли: пьеса закончилась. Но никто не двигался. Заклинание ещё держало зал. Если бы свет вернулся сразу, это разрушило бы весь обряд. Прошла минута. Ровно минута. И только тогда зал взорвался овациями. От этого грохота в моём тёмном углу на балконе сама собой появилась тихая улыбка. Блаженство. Успех. Все линии, которые я выстроила, все эффекты, которыми управляла, все трактовки, которые задавала, – попали точно в цель. В этом замкнутом мире сцены я обладала абсолютной властью. Здесь я была богом. Пальцы сжали потрёпанные репетициями страницы сценария. Свет вернулся. Актёры, раскрасневшиеся от волнения, вышли на поклон, а я, как обычно, собиралась исчезнуть под шум аплодисментов. Во всяком случае, таков был план. [Святой покровитель меценатства предлагает вам задание. Принять…] Я застыла. В моих записях не было никакой проекции. Чтобы скрыть сбой, я торопливо протянула руку, но надпись вдруг дрогнула, замерцала и растворилась в воздухе. – …Почему ты игнорируешь все мои звонки? Я резко повернула голову. Зал уже был залит светом, зрители выходили, переговариваясь между собой. Похоже, пока я таращилась на странное видение, поклоны успели закончиться. «Мираж?» Разве чувства могут создать что-то настолько чёткое? Или напряжение премьеры всё-таки ударило по голове? Хотя… какое ещё объяснение могло быть? Быстро оценивать ситуацию – вот что всегда было моим преимуществом. Я перевела взгляд на человека, внезапно возникшего рядом. – Син Сонхён. Мой сводный брат. В семье он один считался настоящим наследником. Я родилась от отца – второго сына владельца конгломерата – и посторонней женщины, актрисы, которую официально вычеркнули, а в доме предпочитали не замечать. После смерти матери заключённый между ней и отцом договор обеспечил мне приличное наследство. К тому же в эпоху интернета прятать тайны богатых семей стало сложнее, и о моём существовании знали многие. Видимо, предвидя возможный скандал, патриарх семьи однажды распорядился: если уж меня ввели в дом, воспитывать нужно как следует. Сделать внешне привлекательной, научить говорить изящно, вырастить с характером, который не развалится от скандалов, травли или мыслей о самоубийстве. А поскольку дед был страстным поклонником орхидей и живописи, он добавил ещё одно условие: воспитать меня как произведение искусства – прекрасное уже тем, что на него смотрят. Так я получила своё имя – Син Гырим. Гырим. «Картина». Моя жизнь и правда напоминала идеально выписанное полотно – без единой недостающей детали. Дорогие машины, прекрасные дома, изысканная еда, право называть отца «отцом», а его жену – «матерью», несмотря на незаконное происхождение. Отведённая мне дорога выглядела почти безупречно. Если бы не тень Син Сонхёна. Законный наследник, будущий глава семейной империи – и человек, по какой-то причине одержимый желанием раздавить свою безвестную сводную сестру, дочь актрисы. Умный, воспитанный, безупречно успешный и невыносимо мерзкий. Он преследовал меня с таким упорством, что даже моя эмоциональная пустота иногда давала трещину. – Боишься, что я поднимусь наверх и публично вывалю семейные тайны? – Поднимешься? Ты всё равно скоро исчезнешь из новостей. При слове «публично» его лицо окаменело. Он посмотрел на меня с таким отвращением, будто увидел мусор под ногами. – Этот взгляд точь-в-точь как у отца. – Что? – Надо снять для актёрских тренировок. Отличный референс. – …Умереть захотела? Я сделала вид, что достаю телефон, чтобы записать его лицо. Сонхён тут же дёрнулся, будто хотел выбить устройство из рук, но резко остановился. В проход вошла уборщица. На лице брата тут же появилась натянутая улыбка. Мы просто шутили. Невинная семейная сцена. Его грубые пальцы взъерошили мне волосы, а сам он наклонился ближе и прошептал: – Встретимся в гримёрной. В гримёрной? Абсурд. Пока Сонхён уходил, что-то бормоча себе под нос, я посмотрела на опустевшую сцену. Тепло актёров, свет софитов, энергия зала – всё исчезло. Осталась только сухая пустота. Высшая радость проходила слишком быстро, а после неё всегда тянулась бесконечная скука. Мне хотелось вернуться. К входу для зрителей, где люди сжимают билеты в руках. К гаснущему свету. К сцене, которая вспыхивает жизнью вместе с актёрами. К их жадным, напряжённым лицам, ожидающим моего указания. Вот где было настоящее наслаждение. Гораздо ярче, чем эта безупречная, вылизанная скука. Холодок в ладонях. Трепет, поднимающийся внутри. Стоило мне вспомнить это чувство, как темнота вновь опустилась на зал. «Уже время уходить?» Я привстала, но вдруг тонкий луч света ударил прямо в сцену. Я нахмурилась. Пульт управления пустовал. Неисправность оборудования? И тут в центре сцены возникла фигура. – Всё ещё обдумываете наше предложение? Как жаль, маэстро. Хоррус уже присматривался к вам как к будущему режиссёру труппы. Передо мной стоял крошечный человек, а его длинные вьющиеся волосы каскадом спадали почти до щиколоток. От такого странного зрелища слова на миг застряли в горле. Запоминающееся первое появление – основа любого персонажа. Это правило я знала лучше многих. Но дело было не только в эффектности. Что это за вторжение? Хоррус? Та самая труппа из системного сообщения? Не актёры? – Если честно, наш сценарий вас очаровал. Голос прозвучал безупречно. И я поняла. Актёр. Самый настоящий актёр. Они хотели выделиться и понравиться мне – устроили представление в духе моей покойной матери, которая тоже любила эффектные выходы перед режиссёрами. – Если это прослушивание, то… Я уже собиралась отказать, но перед глазами вновь расцвела надпись. [Главное задание: Адаптация.] Станьте персонажем романа и начните адаптацию. Я застыла ещё сильнее. Что за бред… – Видите? Системное окно сильнее любой реплики, верно? Его голос эхом разнёсся в темноте. Пол под ногами дрогнул. Тело вдруг стало невесомым. Удар. Боли не было. Когда зрение прояснилось, передо мной оказался старинный роскошный зал. Это был уже не современный театр. Давным-давно могущественные владения Мессены распоряжались богатством и славой целой империи. Но после падения рода сюда стеклись прямые и дальние родственники, кредиторы и покровители, разорившиеся из-за долгов герцогства, – все, кто хотел урвать остатки. Императорский меч, вручённый первому герцогу, ушёл почти за бесценок. Кредиторы, оставшиеся ни с чем, шипели проклятиями. Осколки былого величия один за другим выставляли на торги. И наконец настала очередь любимого театра основателя герцогства – «Уайт Фрайерз». Именно в этом зале проходила распродажа. – Этот драгоценный объект, некогда сердце культуры герцогства, место, куда стекались… – Мёртвая эпоха. Кто сейчас станет ставить спектакли в руинах? По залу прокатился холодный скепсис. Когда театр выставили на продажу, желающих почти не нашлось. Сейчас мало кто решался вкладываться в сцену: драматурги и актёры разбегались, меценаты исчезали, публика редела. В умелых руках это место ещё могло принести прибыль. Но одна ошибка – и бухгалтерские книги захлебнутся красными чернилами. Предыдущие попытки заработать на имуществе герцогства уже оставили слишком много шрамов, поэтому люди не хотели рисковать. Кроме одного человека. – …Прошу прощения, ставка? В самой дальней ложе поднялась табличка. Алые глаза остудили воздух. Чёрные волосы были уложены высоко и причудливо, в роскошные завитки. Печально известная своей расточительностью дворянка империи. Единственная выжившая наследница рода, которому когда-то принадлежало всё, что сейчас уходило с молотка. В зале повисла тишина. Её рука поднялась. – Возражений нет? Продано леди. Удар. Удар. Удар. Молоток спешно завершил сделку. Перед ней тут же положили бумаги, а черноволосая наследница – то есть я – едва слышно пробормотала: – …Я просто хотела спросить. Реальность снова поплыла. «Что это за мир? И почему здесь такая древняя сцена?» Сказать что-либо я не успела. Служащий уже услужливо подал документ на право собственности. – Достойный финал для последней леди Мессены! Вы сохранили реликвию основателя и бросили вызов слухам! И в этот момент леди Мессена – точнее, Син Гырим – почти наверняка поняла: она оказалась в теле последней дворянки павшего рода. Внутри истории о разрушенном герцогстве. ✦•············•⊱· · – ·✶· – · ·⊰•············•✦