И кто из нас не человек?

– Клянусь, еще одно слово, и я тебя прикончу прямо здесь. – Ты сам спросил. Но я был бы счастлив, мне совершенно не хочется сидеть здесь еще бог знает сколько времени.             Какой-то заброшенный склад, огромный деревянный ящик, из-за повреждений уже больше напоминающий лист фанеры, Чуя и Дазай. Картина маслом, ничего не скажешь. Очередная засада на каких-то недоумков, перешедших дорогу мафии, правда длится она уже третий час. Страшные-ужасные бандиты никак не приходили; терпение Чуи уже было на исходе, и любой звук, исходящий от Дазая, раздражал его даже больше, чем обычно. Стоит сказать, что тот сегодня особо и не доставал его, и был даже относительно тихим. Тот самый испепеляющий своей бездонностью взгляд не сходил с его лица, иногда усугубляясь улыбкой-оскалом, которая будто была прорезана тонким лезвием. Даже Чуя, уже давным-давно привыкший и не обращающий внимания на это пугающее окружающих зрелище, периодически останавливал взгляд на нем и едва заметно хмурился.             Уже не первый раз он об этом задумывался, но эта абсурдная мысль возвращалась снова и снова, когда на лице Дазая можно было увидеть это. Иногда в открытую, как сейчас. Но намного чаще – лишь мельком, в совершенно спокойном или даже веселом лице, между довольным прищуром и расслабленным взглядом. Вселенское, нечеловеческое страдание. Чуя никогда ему не верил. Это выглядело как напускная маска величия, мол, посмотрите, какой я умный-загадочный-мрачный. Нет, как бы ему не хотелось это признавать, ума Дазаю действительно было не занимать, но оставшееся – бред и вздор. Он обычный сумасшедший. Сумасшедший, который периодически корчит такие рожи, что у Чуи, повидавшего уже чуть больше, чем всё, бежит холодок по спине.             Не может у человека быть такого взгляда. Взгляда, по которому понятно, что ничего и никогда уже не поможет, всё обречено и единственное, что остается – кричать в агонии и сожалении.             Не может человек так отчаянно хотеть смерти, искать её за каждым углом, бежать за ней, уже выплевывая легкие, но не догонять. Не может скрывать вообще всё и от всех. Чуя не дурак. Он прекрасно чувствует всю эту метаиронию существования Дазая, всего, что он хоть как-то демонстрирует. И пусть кто-то только попробует назвать это притворством. Притворяются кем-либо девочки-подростки, пересмотревшие сериалов и подражающие манере любимого персонажа, или, например, люди в депрессии, рассказывающие, как у них всё хорошо. В притворстве всегда есть какой-то относительно целый скрываемый слой и демонстрируемый внешний. А Дазай как бы ничего и не скрывает – если он говорит, что считает определенным образом, так оно и есть. Но только вот Чуя никак не мог отделаться от ощущения, что вместо того самого внутреннего слоя у Дазая чёрная, пожирающая само пространство-время пустота. И не может она просачиваться из глаз человека. Может у демона, у сущностей космического масштаба, едящих планеты на завтрак. Но не у тощего парнишки семнадцати лет с идиотскими бинтами.             Не могло это быть человеком. И чуя раз за разом мысленно усмехался, что рассуждает об этом именно он. Тем не менее Дазай по законам природы должен был быть человеком, хотя бы в качестве оболочки. У него должны были быть родители…             Чуя даже немного вздрогнул. Фантазия моментально разыгралась, рисуя все более и более подробные образы. Эта болезненная пустота в щуплом теле когда-то была крохотным ребенком, которого мать качала на руках. Он делал первые неуверенные шаги, спотыкался о собственные ноги и плакал. Плакал?! Чуя ни разу в жизни не видел и намека на слезы у Дазая, да что уж там, на какие-либо человеческие слабости. Мог ли он когда-то, пусть и кучу лет назад, бояться, скажем, боли? Или даже смерти? Мог ли этот безумец, сигающий с высоты при каждом удобном случае, в детстве с ужасом смотреть на надгробные плиты, впервые осознавая, что он тоже смертен, и не хотеть умирать?             Всё это звучало даже не как абсурд, а как последние видения умирающего. У Чуи закружилась голова. Он, смотрящий всё это время в стену, не задумываясь перевел взгляд на Дазая. Он слишком углубился в свои размышления, и будто бы забыл, как выглядит Дазай в реальности. Сам того не замечая, он испуганно рассматривал его. – Что на мне такого интересного? – Дазай спросил это с искренним любопытством, уж очень странным было поведение Чуи. Сначала он минут пятнадцать молча пялился в никуда, хотя до этого не прекращал свою ругань и на пять минут, а теперь рассматривает его как неизвестное вещество под микроскопом.             И только голос Дазая окончательно вывел Чую из собственных мыслей. Перед ним сидел обычный, немного утомленный лохматый парень. Ну, так ему виделось секунд пять. Когда в черты лица Дазая опять начало закрадываться это ужасающее страдание, он не выдержал. – Дазай, какого черта у тебя… – Тсс! – он резко поднес палец к губам и указал в сторону входа на склад. Чуя сначала в недоумении поднял бровь и замер, но через несколько секунд до него донесся диалог двух мужчин, явно приближающихся к ним. Однако голоса были настолько тихими, что собственное дыхание и то было громче. “Не мог человек этого услышать”, – пронеслось в голове Чуи, пока он занимал боевую позу.