одноглазые кошки

Влад пожирал его медленно. Сначала глазами, выцепляя из толпы, с хитрым прищуром рассматривая яркие контуры. Когда голова была пропитана алкоголем насквозь, силуэт Вовы разбивался на простые фигуры — и он превращался в вырвиглазную кляксу. Линии его были острыми, резкими, хаотично сбивающими друг друга. Подсвеченный неоном очередной тусовки, Вова двигался рвано и криво, несколько неуверенно. Подойти, поймать за руку, умостить ладонь на талии, мягко подтолкнуть к себе. В этих действиях не было никакого подтекста, привычного Калюке. Будь на месте Каши девушка, она бы с вероятностью около ста процентов была воспринята за мишень: перед этой внезапной инициативой Калюка, наверняка, распылялся бы в споре разряда «Спорим, сейчас со мной уедет?». Но до этого неуклюжего танца с Вовой он стоял один, ни с кем не болтавший, ни о чём не споривший. Мафаня уводит друга в пляс, скользкими движениями вытанцовывая вокруг него, утягивая за собой и виляя Кашей, словно тряпичной куклой. Потянет влево — Вова за ним, резко на себя — и Каша уже встаёт на цыпочки и осторожно впечатывается ладонью в грудь, чтоб не навернуться. Кружат по-идиотски, улыбаясь так же глупо, пьяно. Безобидный глупый танец. Уходят из клуба, путаясь в собственных ногах. Хохочут звонко — Влад чуть хрипло, голос сел из-за криков и бесконечной пустой болтовни. Вова смеётся немного рвано и очень заливисто. Влад ловит Кашу, когда того заносит на поворотах; Вова подставляет Калюке плечо, когда тот шатается на бордюрах. Вместе придерживают друг друга за плечи, когда кому-то приходится блевать. Оба стоят на стрёме, когда приспичит поссать. Не то, чтобы они были крайне принципиальными — пока Вове сохранить хоть какое-то уважение к культурной столице было важно, Владу было абсолютно поебать… Но оказаться подснятыми на какой-нибудь поёбанный айфон с 3д-шными наклейками, висящим брелочком и Русланом СМХ на обоях — не самое лучшее завершение ночи. Они падают и ловят друг друга, ведут дальше, идут куда-то — сами не знают куда. Смеются, давятся своим смехом, громко кашляют, прочищают горло и рыгают. Они очень живые сейчас. Очень настоящие. Влад ловит себя на этой же мысли, когда в очередной раз, склонив голову, видит искрящиеся глаза Вовы. Он очень живой сейчас. Вдоль мокрых бордюров пробегают кошки. Каша улыбается, тянет уголком губы вверх, блестит клычками. В темноте его лицо грубеет, и Влад тянется за телефоном в карман пальто, чтобы успокоить себя. Вова реагирует несколько смятенно, как только Калюка начинает светить ему прямо в лицо фонариком. Яркий свет падает на его лицо, подсвечивая все изъяны и неровности. Выделяет мягкие контуры щёк, прыщики и родинки, отросшая щетина так же не остаётся незамеченной. Влад расплывается в улыбке, пьяной и немного извращённой — Вова отвечает, задирая уголки губ ещё выше. Один из них привычно не повинуется. — Влад, ты чего? — Каша посмеивается, когда Калюка свободную руку кладёт ему на щёку, воруя слепящий луч фонарика. Яркий поток послушно перетекает на костяшки Влада, подсвечивая уже его конвенциальные уродства — маленькие шрамики, грязные ногти, едва заметные шишки на пальцах. Мафаня улыбается пьяно, проводит большим шершавым пальцем по щеке Вовы. Находит себе место на пухлой губе, смазанно соскальзывая чуть ниже. Останавливается там — и мягко давит. Вова не знает, что именно заставляет его повиноваться прямо сейчас. Может, настолько интимная обстановка — они остановились в какой-то зассанной подворотне, воняющей гнилым мусором и драными кошками. Может, перепил — он выпил достаточно много, чтобы назвать себя бухущим в нулину, но уже успел проблеваться и отрезветь от холода достаточно, чтобы находиться на идеальной периферии. Балансировать на грани, которая позволит выполнить просьбу (приказ?) Влада, а не отстраниться или свалиться в обморок. Может, проблема в хищной ухмылке, убеждающей — будет не больно, если ты сдашься быстрее. Каша послушно приоткрывает рот, и Влад моментально проскальзывает внутрь большим пальцем. Руки у него грязные, и даже представить страшно, сколько дряни на этом большом пальце в этот момент скопилось — возможно, в такт этой же отвратительной идее, Каша юркает по грубой подушечке языком. Достаточно быстро осознает, насколько страшную ошибку совершил — Влад озвучивает эту же мысль сиплым смешком, когда видит исказившееся отвращением лицо друга. Заднюю не дает — давит ещё сильнее, мысленно отгоняя от себя мысль поймать его язык указательным пальцем. Это было бы очень плохо. Лицо его искажается в ещё более мерзотной ухмылке — кажется, это метафорическое доминирование приносило Владу удивительное удовольствие. Вова видит это по его застланным пеленой глазам: мутным, нечитаемым, тёмным. Ему и самому, кажется, нравится. Каше нравится не подчинение. Ему нравится саморазрушение. Вова снова чувствует себя в комфортной позиции унижаемого. Он наказывает себя таким образом — позволяет Владу пройтись грязными пальцами по отупевшим клыкам; Влад лезет ему в рот уже всеми тремя, другой рукой придерживая челюсть. Каша так наказывает себя за то, насколько он отвратителен. Наказывает за неугомонный нрав, плохие шутки, злые слова и эгоцентричные поступки. Он наказывает себя, потому что поступает плохо, потому что заслуживает наказания. Влад голоден. А Вова такой живой сейчас. Такой настоящий. Влад почти одержимым взглядом скользит по лицу друга, почти физически вытаскивая руками из его глазниц все отвращение, горечь и злобу, скопившиеся за толстой кожей. Почти реально тянет из пустых дырок в черепе, вытягивая, словно паразитов из дохлой кошки — тянет, тянет. С одной стороны — освобождает Вову от грязи. С другой — готовит себе сладкий ужин. Вова грязный, изнеможенный и отчаянный. Злой, похотливый и уставший. Реальный. Больше не подсвеченный фонариком — Влад видит все его кривые изгибы и рваные контуры приноровившимся к темноте взглядом. Вова такой живой, что невыносимо вызывающий. А Влад очень голоден. Вова очень хочет наказать себя за все проступки. А Влад очень хочет есть. Мы же можем помочь друг другу? Мы поможем друг другу? Давай я тебе помогу. Помоги мне. Сначала Влад просто касался Каши — почти невесомо, мягко. Нащупывал почву, осознавал свою позицию — нижнюю, слабую, придавленную весом его положения в иерархии. Вова был популярнее, известнее, смешнее. Вова был наслуху, был одобряем. Влад был никем. Голодным до просмотров, обсуждения и признания. Вова слишком быстро дал Калюке понять, что не видит в себе доминирующего. Иерархия в голове Каши была примитивно-проста, и потому, прислушиваясь к чёрно-белым законам, Вова дал понять — я признаю тебя. Для Влада это было приказом о нападении. Прямым поражением, белым флагом, красной тряпкой. Наброситься, придушить и разорвать. Влад проникал Вове под кожу постепенно. Он был чем-то между паразитом и иглой — совсем незаметным, с долей нежности, присущей материнской любви и тихим причитаниям медсестры. Зарывался всё глубже, длинными пальцами вороша копну волос — клыками вонзаясь в руки и шею. Влад гладил по спине и согревал теплом широкой ладони, — каким-то чудом, Вове удалось пригреть змею в промёрзшей пустыне. Калюка ластился, как кот, чтобы затем оказаться накрытым инстинктом — и броситься с когтями на гладившие его руки. Проникая глубже, Влад находил себе всё больше тёплых мест. Внутри Вовы уютно — может, Калюка бы даже остался здесь, не будь бы он так голоден. Каша бы посмеялся, удивлённый такому выбору своего друга. Он чудом не инвалид, и организм его так же омерзителен, как и персона. Тебе правда здесь нравится? Это очень странно. Вова смиренно прикрывает глаза и тянет на лицо улыбку, когда Влад копошится в его рассечённом вдоль животе. Шипит и сжимает челюсти, скрипит зубами, подавляет всхлипы. Он не смеет показать себя слабым сейчас. Он примет свою участь, самостоятельно назначенную казнь — он заслужил, заслужил. А Влад, как назло, царапает длинными ногтями по нутру, словно нарочно принося ещё больше боли своим присутствием. В распоротом брюхе копается, как у себя дома. Сжимает и гладит органы, размазывает по стенкам кровь, вытаскивает все внутренности — чтобы разглядеть на свету. На грязном пыльном асфальте нутро Вовы терялось, но для Влада оно всегда сияло ярче всех. Влад был истощён. Вова, правды ради, тоже проголодался. Бесчеловечные прелюдии подходили к концу, и Влад достаточно насытился игрой — он готов приступить к основной трапезе. Вова ёрзал и изгибался под ним, каждый раз сильнее впиваясь зубами в собственную кожу. Все запястья были искусаны — Каша подавлял крики, всхлипы и вопли, не позволяя себе лишних эмоций. Владу это не нравилось. — Я же и так тебя изнутри вижу. Зачем ты закрываешься? — Влад спрашивает, хмурясь. В словах Калюки Вова слышит кристально чистое недовольство и прозрачную претензию. Влад выражает своё расстройство своеобразно — сжимает мягко пульсирующее мясо, вырывая из тёплого нутра с звериной грацией. — Мне неловко. — На мгновение оторвавшись от искусанного запястья, пропуская вязкую слюну по подбородку, шепчет. Неловко — это мягко сказано. Но сейчас, в настолько неоднозначном положении, Вова не мог позволить себе больших искренностей. Калюка раздражённо хмыкает, зарываясь во внутренности глубже. Нащупывает что-то там, копаясь внутри тёплой, липкой и влажной утробы рукой. Он точно хочет вытянуть что-то конкретное — потемневшая плотная печень, тонкая полупрозрачная селезёнка, широкий мешковатый желудок — всё было откинуто в одну кучу, спрятанную в тени где-то неподалёку. Вова по-своему благодарен Владу за то, что он не стал выворачивать все его внутренности напоказ. Каша действительно старается отвлечься, зрачками бегая по мрачному переулку. Одна из мусорок, слабо подсвеченная разбитым фонарём, цепляет взгляд Вовы своим шевелением. Он отчаянно жмурится, пытаясь разобрать в бесконечно чёрной мешанине, кляксами расплывающейся перед глазами, более или менее разумный силуэт. И ему удаётся — там, среди мусорных мешков, проскальзывают два уха и длинный хвост. Здесь было настолько темно, что чёрный превращался в хаотичный калейдоскоп разноцветных вспышек — как обычно происходит, когда долго и сильно жмуришь глаза. Каша щурится ещё сильнее, и, наконец, кошачья мордочка реагирует на пристальное внимание. Сверкает из темноты, и Иванов вскрикивает, отвлечённый от силуэта очередным толчком. Подобное, очевидно, пугает животное — и кошка срывается с места. Где-то в уголках головы эхом раздаётся запоздавшая мысль — кажется, у кошечки был всего один глаз. Его вырывают из собственной головы, не позволяя провести наедине с размышлениями ни единой лишней секунды. Широкая ладонь Влада, до этого запомнившаяся лишь тёплыми поглаживаниями по голове, в моменте ощущается чуждой и до дрожи отвратительной. Вова не сдерживает рыка, проскользнувшего вдоль глотки и низким раскатом провибрировавшего сквозь плотную кожу на руке. Даже клетка из зубов не смогла спрятать недовольства, сдав хозяина с потрохами. Влад хмурится ещё сильнее, морщины на его сером лице выступают вместе со скулами и синяками под глазами. — Не нравится? — Рычит Калюка, пока лицо его искажается во всё более злом выражении. Он словно назло начинает ворочиться во внутренностях сильнее, то выпрямляя пальцы, то сгибая их, задевая артерии и царапая нервы. Каша отвечает на это аналогичной агрессией — сильнее рычит в багровую от укусов кожу, после чего начинает брыкаться и ёрзать. Влад пресекает сопротивление на корню, едва ли не наваливаясь на друга сверху целиком. Вова, ощущая постепенно покидающее его чувство контроля, и придавленный к асфальту нарастающей злостью, со всей силы пинает Влада. Кроссовком заезжает прямо по щеке, грубо отталкивая от себя. Калюка пошатывается, резко выдирая руку из внутренностей Вовы с соответствующим хлюпаньем. Влажной, перепачканной самыми разными жидкостями, рукой, Калюка подхатывает себя под скулу. Место удара раздаётся режущей болью, которая медленно сменяется на назойливое нытьё. На щеке у Влада остаётся кровавый след — судя по цвету крови, это, скорее всего, Вовы. Тёмная, вязкая, с яркими вкраплениями. Калюка шумно выдыхает носом, озлобленным взглядом смеряя тяжело дышащего Вову. Каша не понимает, какую ошибку совершил своим внезапным сопротивлением. Возможно, поймёт немного позже. — Неблагодарный ублюдок. — Влад шипит ядовито, почти разрезая внезапно нагревшийся воздух. Из жаркого и интимного кислород мгновенно превращается в спёртый и душный, заставляя грязные тела потеть, а их владельцев — злиться сильнее. Запахло резким и ядрёным газом, сладковатой трупной вонью и палёной резиной. Последние слова были кинуты Вове, как подачка. Как кость, брошеная изголодавшейся псине из жажды — или как граната, вот-вот разнесущая собой весь квартал. Каша мысленно кивает собственным раздумиям, прекрасно понимающий — Влад голоден. Он умрёт здесь, развалившийся и распятый наружу. Калюка сожрёт его заживо. Это будет очень больно. Вырванный тисками вопль подтверждает эту мысль — Влад грубо хватает друга за бок, другой рукой впечатываясь в рваную рану на животе. Проникает внутрь, пробиваясь сквозь плотные завесы из кишок и обухших органов. Пробивается всё дальше, вытягивая длинные пальцы, врезаясь ими в скрученные продолговатые трубки и подрагивающие тонке мешочки. Влад и сам ёрзает, щекой уперевшись в заляпанный кровью живот, щетиной царапая складки. Тело под ним давно не ёрзает, то ли смирившееся со своим приговором, то ли уже лишённое каких-либо чувств вовсе. Калюка слишком ослеплён жаждой, — желанием помочь, быть хорошим другом, — голодом. Он изворачивается на расслабившемся теле, проталкивая руку всё глубже и глубже. Уже не стесняясь расталкивает органы в разные стороны, некоторые царапая и сжимая, вырывая себе путь к столь сокровенному. Калюка ведёт себя, как дома, без стыда и совести распихивая по углам всё, что когда-то верно служило своему хозяину. Пробивается до тех пор, пока безжизненными нитками его запястья не отпускают артерии, пока чавкающие органы не выпускают его руку в пространство просторнее, пока он не нащупывает свою цель. Плотно сжав едва заметно пульсирующий орган в пальцах, почти спрятав его в своей ладони, Влад делает резкий рывок. С соответствующими хлюпаньем и треском его рука выскальзывает из нутра, моментами заторможенная сбившимися в плотную кашу внутренностями. Освободившись, Калюка даже не замечает, как вся его залитая алкоголем и каплями рвоты рубашка превращается в кровавое месиво. Тонкая ткань прилипает к коже и пускает по телу волну раздражения. Влад рассматривает драгоценное сердце как сокровище — округлое, плотное. Изгибы органа напоминали Вовины щёки — такие же неровные, подрагивающие, пухлые. Артерии торчат в разные стороны, трубки вяло мотаются, совсем ослабшие. Вены выступают сквозь склизкую оболочку, и в широких ладонях сердце Вовы ощущается маленьким, хрупким и очень скользким. Калюка позволяет себе начать трапезу, даже не посмотрев на развалившегося Вову в последний раз. Он принимает друга чавканьем и хрипом, разрывая плотный орган на части. Острыми зубами снимает оболочку, как кожицу с курицы, всасывает трубки, как макароны. Это обычный ужин, но есть одно «но» — его друг валяется на земле, униженный и распотрошённый. Сердце Вовы на вкус излишне металлическое, и привычный крови железный привкус превращается в неприятный кислый, ядовито режущий язык. В остальном оно было мягкое, почти вязкое, на вкус несколько томлёное. Некоторые участки сердца приходилось разгрызать, как хрящики, другие были уплотнёнными и толстыми, как жир или холодец. Мясо Вовы напоминало курицу, и эта мысль заставила бы Влада усмехнуться — он бы, очевидно, предположил, что по видовой принадлежности Каша был ближе к свинье. Но Калюке не мог ни посмеяться, ни улыбнуться. Владу хотелось отчаянно взвыть и биться головой об асфальт, пока череп не сдастся и не оставит его голову пустой, избавив от мыслей. Владу хотелось рыдать и кричать, бить кулаками стены и рвать на себе кожу. Одноглазые кошки наблюдали за зрелищем из своих мусорок и мокрых коробок, прячась в тёмной грязной подворотне. Вова лежал здесь, позорно распластавшийся, выпотрошенный для Калюки изнутри. Влад сделал всё, что было в его силах, отдал всего себя, лишь бы помочь своему дорогому другу. Но Мафаня перестарался, и Каша больше никогда ему не доверится. Каша больше никогда не позволит Владу коснуться его сердца. Каши больше нет. А Влад всё ещё голоден.