Сумасшедшая

Внутреннее убранство храма тонуло в полумраке, густо замешанном на ладане и воске. Высокие окна почти не пропускали хмурый петербургский день, лишь зажигали алмазные сполохи на парчовых ризах икон. Розалия Залкинд вошла бесшумно, но её появление словно разорвало тишину. Чёрный бушлат, наброшенный на плечи, пахло сырой кожей и морозом. Серые глаза — цепкие, немигающие — быстро обежали притвор, оценивая каждый угол, каждую тень, каждую согбенную фигуру. Она искала не Бога. Она искала душу, которую когда-то знала под другим именем. Мария стояла у иконы Божьей Матери «Утоли моя печали». Платок съехал на плечи, обнажая тяжёлую, гладко зализанную косу, уложенную короной. Тонкие пальцы, нервно перебирающие чётки, были белы, как воск. Она раскачивалась — чуть заметно, с ритмом древней молитвы. Когда тяжёлая дверь скрипнула, голова Марии дёрнулась, но она не обернулась. Только крылья её лопаток под выцветшей рясой стали острее, будто она готовилась к удару. — Спиридонова, — голос Розалии прозвучал негромко, но внятно. Ни тени былой фамильярности. Только металл уставшего следователя. — Поднимите голову. Мария замерла. Тишина вдруг стала липкой, тягучей. Потом — короткий, сухой всхлип, похожий на смех. — Роза... — прошелестело в ответ. — А я всё думала, кто же придёт первым. Ты или... они. Розалия сделала шаг. Сапоги твердо ступили по каменным плитам. Её лицо — с острыми скулами, тонкими, сжатыми в нитку губами — не выражало ничего. Только в глубине серых глаз тлел тот самый, знакомый Марии огонь. Жестокий. Безжалостный. — Кто они? — уточнила Розалия. Вопрос повис в воздухе, не требуя ответа. Мария наконец обернулась. Её голубые глаза — слишком ясные для женщины, отсидевшей четверть века за убийство — распахнулись широко, по-детски. Она посмотрела снизу вверх и улыбнулась. Криво. С болезненным надломом. — Ангелы. Демоны. Все, кому не спится в девяносто третьем, — прошептала она. — Но ты... ты живая. Настоящая. Опять пришла жечь. Розалия не шелохнулась. Только чуть склонила голову, разглядывая бывшую зэчку, ныне послушницу. Та ничуть не изменилась — только прядь у виска совсем побелела, да под глазами залегла чернильная тень. Психически неуравновешенная. В деле значилось именно так. Но Розалия знала: безумие Спиридоновой всегда было особого свойства — холодное, белое, как этот храмовый камень. — Твоя коса, — вдруг сказала Залкинд. — Слишком аккуратная. Зря стараешься. Тебя постригут. Мария вздрогнула. Рука невольно взметнулась к короне волос. И тут же опустилась. — Всему своё время, Розалия Самойловна, — тихо ответила она, подчёркнуто официально. — Помолишься? Отведу тебя к амвону. — Нет, — отрезала Розалия. — Я по другому вопросу. Убийство. Твой почерк. Тишина раскололась. Где-то на клиросе упала свеча. Мария медленно, очень медленно перекрестилась широким старым крестом, губы её шевелились беззвучно. А когда опустила руку — в глазах её стояла пустота. И только в самом уголке рта — крошечная, едва заметная дрожь. — Мой почерк, — повторила она, словно пробуя слова на вкус. — Мой. Роза, милая... Я и забыла, как это звучит. Покажи. Розалия прищурилась. Потом достала из внутреннего кармана бушлата фотографию. Без слов протянула. Мария взяла её дрожащими, но цепкими пальцами — теми, что двадцать лет назад сжимали браунинг. Посмотрела. И лицо её на мгновение просветлело, обретя почти детское, умиротворённое выражение. — Ой, — выдохнула она. — А я ведь знаю, кто это сделал. Только... ты не поверишь. — Говори. Мария подняла на неё свои льдистые глаза. Улыбка её стала шире, беспомощнее, и от этого ещё страшнее. — Ты сама, Роза. Ты. Ведь это твоё лицо — на теле убитого. Только не здесь, не в этой жизни. В прошлой. Или в будущей. Я уже путаюсь... Розалия медленно, с нажимом забрала фото, спрятала. Выпрямилась во весь свой высокий рост. — В церковь тебя привело не покаяние, Спиридонова. Ты здесь просто прячешься. Но от меня — не спрячешься. Пошли. И протянула руку. Не ладонь для поцелуя — стальной захват оперативника. Мария посмотрела на эту руку, потом в лицо. Вздохнула глубоко, всей грудью — как перед погружением в ледяную воду. И вдруг шагнула не к выходу, а прямо на Розалию, почти вплотную. Пахнуло от неё ладаном, старостью и ещё чем-то сладковатым — миндалём? Или ядом? — Знаешь, — прошептала она, коснувшись холодными пальцами запястья Розалии. — Твоё пламя... Оно согревает. Даже когда жжёт. А у меня внутри теперь вечная мерзлота. И первая шагнула к тяжёлым дверям, за которыми брезжил мутный, сырой свет девяностых — время, когда старые грехи пляшут на костях, а ангелы молчат. За дверью их встретил не петербургский дождь — встретил воздух, густой как кисель, замешанный на выхлопах и сырой известке. Девяносто третий выплёвывал свою бесконечную зиму. У паперти, притулившись к проржавевшей «Волге», курил человек в кожаном пальто. Увидев Розалию, он затушил бычок о подошву и кивнул: всё чисто. — Значит, свидетельница, — сказал он без вопросительной интонации. Мария опустила голову, натянула платок на лоб, превращаясь в безликую монашку. Но Розалия схватила её за локоть — резко, почти жестоко. — Свидетельница? Нет. Подозреваемая. Пока что. — Роза... — Мария даже не попыталась вырваться. — Я двадцать лет за решёткой. Какой почерк? — невинный возглас, будто не было никакого разговора в храме. — Ты там, — Розалия толкнула её в машину, — готовилась. Убийство Панкратова. Левая яремная вена, удар снизу вверх. Твой любимый. Три пустых гильзы «браунинга» и записка: «Пепел стучит в моём сердце». Мария замерла на заднем сиденье. Её белые пальцы вдруг перестали дрожать. Она посмотрела прямо перед собой, туда, где на приборной панели качался бумажный ангел с оторванным крылом. — Панкратов... — выдохнула она тихо, почти с нежностью. — Тот самый? Следователь? Который меня брал? Волосы рыжие, веснушки... ещё спрашивал, больно ли мне. — Его. — А он жив был? — Мария медленно повернула голову к Розалии. — До того, как его убили? Розалия не ответила. Она села за руль, хлопнула дверью. Двигатель чихнул и завёлся. — Молчи, — бросила она через плечо человеку в кожаном. И, не глядя на Марию, добавила: — Ты поедешь со мной. Сиди смирно, молись своим демонам, но палец о палец не ударь. Поняла? Мария кивнула, откинулась на продавленную обивку и закрыла глаза. На губах её заиграла улыбка — всё та же, болезненная, надломленная. Только в этот раз в ней проступило что-то другое. Облегчение. Словно она наконец-то перестала ждать. Ангел на приборной панели качнулся последний раз и упал. Розалия бросила на него быстрый взгляд, но поднимать не стала. В зеркале заднего вида лицо Марии Спиридоновой было спокойно и пусто, как церковная чаша после причастия. — Ты не боишься, — констатировала Розалия, скорее себе, чем ей. — Зачем бояться, Роза? — ответила та, не открывая глаз. — Ты же сама сказала: почерк мой. Значит, я это сделала. Или не я. Или буду делать. Главное — что теперь мы опять вместе. Как в старые добрые... допросные. «Волга» вырулила на Лиговский. Сзади остался храм с погасшими окнами. Впереди — декабрь, красные сигналы светофоров и папка с грифом «Не подлежит уничтожению». Розалия стиснула руль так, что костяшки побелели. — В старые добрые, говоришь? — пробормотала Розалия, сворачивая. — А ты знаешь, Спиридонова... Я не была в той допростной с тех пор, как тебя... отправили. Мария молчала. Но за её молчанием вдруг отчётливо, на весь салон, прошелестело: — Я знаю, Роза. Я там была. Сегодня утром. Розалия нажала на тормоз. Резко, до визга. Оглянулась. Сзади сидела сгорбленная женщина в чёрном платке. Спала. Или притворялась, что спит. И ошарашенный лейтенант