Лабрет без резьбы

Что началось необыкновенным образом, то должно так же и кончиться.

      Неполные четыре года учёбы на инженера-геодезиста сделали из нервной системы Владислава Дикиджи конструкцию, напоминающую армированный бетон. Семь полугодий, семь ожесточённых баталий с преподавателями за собственную шкуру, именуемых сессиями — за всё это время в какую только грязь жизнь его не макала. Была и сдача экзамена по сопромату, на котором он благополучно уснул после ночной тусовки и проснулся только под самый конец, и долги по физкультуре, которые они отрабатывали Даниилу Марковичу, штукатуря стены в его кабинете, и даже кирпич на стройке, упавший на голову первокурснику Коле в одну из их летних производственных практик. Бедолага потом две недели лежал в больничке с сотрясом — всё по ГОСТам студенческой жизни.        Больше всего, конечно, запомнилась организация студенческой самодеятельности, к которой их припахали всей группой и обещали за эту стыдобищу автомат по топографическому черчению. Предмет вёл Ягудин, и шансы сдать это трахомудию хоть с кондачка, хоть убив на подготовку всё свободное время, стремились к нулю — надо было соглашаться. Ни петь, ни танцевать из их могучей кучки не умел никто, но жажда халявы творила страшные вещи, и два месяца они убили на репетиции номера. День геодезиста ну чисто случайно совпадал с женским днём восьмого марта, поэтому их неблагополучный творческий коллектив аккуратненько запихнули в концерт после песни «из чего же сделаны наши девчонки». Сам Влад читал реп про зондирование, старался так, как ни одному певцу на Евровидении даже не снилось, но в самый разгар выступления запутался в мишуре с грацией пьяного балеруна с переломанными ногами наебнулся со сцены прямо в первый ряд на колени Алексею Николаевичу, их ректору. Черчение они потом пересдавали три раза.       В общем, жизнь закаляла и укрепляла нервы покруче любых антидепрессантов. Универ — вещь беспощадная, порой бессмысленная, зато весёлая, жаловаться было грешно.       Было у Влада всего одно слабое место: его очень легко было раззадорить и взять на слабó. А если ещё предварительно его при этом накидать, то парень почти гарантированно согласится на любую авантюру, хоть переслать их преподу по метрологии сообщения с посылом «какой же ты шакалистый ебалай», хоть пойти чертить мелом слово «хуй» на Дворцовой площади. Главное не внимать гласу совести и не останавливать себя, когда рука сама собой потянется подлить лишней порции «Егермейстера».       Именно этим в один вечер и занимался его лучший друг Петя Гуменник, когда они вместе отмечали успешно закрытую зимнюю сессию. Под конец Влад был пьян настолько, что уже не различил бы без посторонней помощи, где пол, а где потолок, но все прочие детали помнил на зубок, как «Отче наш». Часовая стрелка на ходиках в его съемной студии в Мурино подползала к часу ночи, на столе — пять литров «Жигулёвского» и помянутый «Егермейстер», початая пачка «Кириешек» и перегревшийся ноутбук с залипшей клавишей «Enter» и забытой вкладкой гугл-дока с экзаменационными билетами. В открытом кухонном отсеке с мусоркой в ведро был безжалостно запихан порванный конспект, присыпанный полиэтиленовыми упаковками от сосисок «Папа может» — торжественный апофеоз и триумф их с Петиной борьбы за право не быть отчисленными.       — Петь, давай мы с тобой поклянёмся, что больше никогда, — произнёс Влад очередной тост, с выражением самого одухотворённого воодушевления на лице подняв рюмку. — Слышишь, никогда больше не будем учить материал в ночь перед экзаменом. Я не молодею, такой адреналин и эксперименты чёт больше не по мне.       — Грош цена словам твоим. Ебланил, ебланишь и будешь ебланить. Я до сих пор вспоминаю, как ты на зачёт по прикладной геодезии явился «голенький», даже билеты не открывал.       Влад не на шутку возмутился.       — Ты наговариваешь! Я тогда пришёл без подготовки первый и единственный раз, меня Марк на спор подбил. Чтоб ещё раз я на такую хуйню повёлся.       Будь это действительно правда, Гуменник бы даже расстроился, ведь после того случая Влад вышел из аудитории с отпечатком такого форменного ахуя на лице, что даже спрашивать было страшно. Сказал только, что Плющенко после его ответа по билету плакал и крестился. Ход событий на том экзамене до сих пор оставался между ними двумя и Господом Богом.       Уже пора было спать, сессия подошла к концу, но пары на следующий день никто не отменял, да и они явно расшумелись в своём маленьком послеэкзаменационном триумфе. Ещё минут пять этого праздника жизни, и на шум прибежит соседка Ираида Кузьминична, которая тут же их отсюда экспедирует или вызовет ментов.       И тут у Влада словно открылось второе дыхание: он начал жаловаться другу на свой кризис в отношениях. Девушка его сдала свои экзамены досрочно и укатила на выходные к родителям, а он, между прочим, собирался устроить романтический вечер с походом в кино и пиццей, всё как полагается. Сходить, конечно, можно было бы и потом, но Илона сказала, что родителям срочно нужна была какая-то там помощь на участке, и упорхнула с сумкой под ручкой, даже не чмокнув Влада на прощание. Было преобидно.       — Ну какой нахрен участок в январе, Петь? — сетовал он, печально отхлёбывая остатки пива в бокале. — Охладела она ко мне, наверное, даже не смотрит на меня почти, вечерами где-то пропадает. Надо что-то освежить в себе, чтоб она удивилась.       Гуменник беспечно пожал плечами, уже засыпая. Проблем в делах сердечных до сей поры у него не наблюдалось.        — Волосы покрась, я не знаю, — предложил друг. — В фиолетовый там. Или в зелёный.       — Уже было, — вздохнул Дикиджи. — Илона ничего особо не сказала, но ей не зашло. Наверное думала, что я на додика похож… Блин, а если мне пирсинг сделать? Говорят, девчонкам у пацанов такое нравится, не банально и интересно.       — Владос, ты отчаянный. Или угашенный — с какой стороны посмотреть. Прокалывай тогда сразу член.       — Не надо член! Для начала хотя бы ухо… — Дикиджи уже начинал сомневаться в собственной уверенности, если она вообще была: про пирсу это он так, несерьёзно брякнул, а Петя, как всегда, слишком внимательно цеплялся к словам.       — Ну так иди и делай, чего воздух сотрясаешь просто так, — резонно и настойчиво заметил Гуменник.       Ладно, слабых места у Дикиджи было два. Второе заключалось в том, что Влад нестерпимо, до трусливого поросячьего визга боялся боли. Признать это казалось чем-то очень стыдным, в конце-концов, он взрослый парень, столько раз больно падал на стройках, на измерительных полевых работах, но это всё было случайно и в моменте: сказал тихое «бля», потёр ушибленное место и забыл. А тут взять и добровольно согласиться вогнать себе в тело иголку — страшно же до жути, сиди, потирай потные от волнения ладошки, терпи, понимаешь ли. Нужно было срочно попытаться дать заднюю, но оба знали, что уже поздно.       — Ну куда тебя понесло? Я пошутил, блин. Пирсинг это же для девчонок! Или там, не знаю, для геев. Я же не гей.       — На последней вписке с Илюхой ты сосался, как натурал.       — Ты мне тут не путай божий дар с яичницей! Это было по-дружески, душевно, атмосфера располагала. А ты взял и опошлил наши крепкие братские чувства.        — Ну-ну. Так и скажи, что зассал и только по пьяной лавочке такой смелый.       Всё, на этих словах можно было опускать занавес. Так унижать свои гордость и мужское достоинство он бы не позволил, и даже символически пожал Пете руку в знак того, что точно не отступит. На том и разошлись, но утром, когда в похмельном бреду они собирались на пару, Влад открыл первый сайт, выпавший на запрос «пирсинг Санкт-Петербург» и очень мощно ахуел. Полторы тыщи деревянных за прокол мочки уха, и это ещё не считая цены за украшение! «Чем-то не тем я в этой жизни занимаюсь, может, ну её, этоу геодезию?», — тоскливо подумал Дикиджи, тем более что по законам студенческой жизни его финансы пели романсы. Он даже озвучил мысль о том, что прокалывать по старинке швейной иглой не так уж плохо, а главное дёшево и сердито. Петя в ответ на это напомнил этому ипохондрику, что в таком случае заражение крови и какой-нибудь спидорак точно приветливо машут ему из-за угла. Влад сдался, выбрав ближайшее удобное время в сервисе онлайн-записи.       Начиная с этого момента, мандраж его не отпускал. Он помнил, что в детстве мама водила его сестрёнку прокалывать ушки пистолетом в салон красоты рядом с их домом, и бедная Лера пришла вся в слезах, но зато с блестящими золотыми гвоздиками в ушах. Радовалась она ровно месяц, пока оба прокола не распухли, и серёжки пришлось снять. Боже, на что он только подписался? Петя мудро изрёк, мол, мы в ответе за тех, кого набухали, и предложил сопроводить его в студию в качестве жеста моральной поддержки, но Влад твёрдо решил, что позориться пойдёт один, только попросил полтора косаря в долг до зарплаты.       Место, где ему предстояло добровольно отдать себя в лапы истязателей, находилось недалеко от Сенной, на втором этаже аккуратного жёлтого дома-колодца на набережной Фонтанки, и лаконично, пускай и не очень оригинально, называлось «Белый лебедь». Почему лебедь и почему белый, ведь бывают как минимум ещё и чёрные, Влад не знал, но цепляться за эту мысль странным образом помогало не грохнуться в обморок от волнения, пока он на негнущихся ногах, хватаясь за перила, поднимался к нужному помещению. Его встретил приветливый администратор, девушка с цветными дредами и широченными чёрными тоннелями в ушах, как Влад выяснил позже, сама хозяйка студии, представившаяся Алёной. Протянув ему бахилы и выспросив паспорт, чтоб удостовериться в его совершеннолетии, она проводила Влада на мягкий диванчик в углу и велела ждать мастера.        К назначенному времени никто не подошёл, а натекло уже и пять, и десять минут сверху. Дикиджи даже оживился, подумав, что это совершенно точно знак свыше, и, раз его мастер смотрит блокбастер, то и ему самому можно уйти. Спустя бесконечно долгие три минуты, когда Влад уже тихонько полз вдоль стеночки в сторону выхода, он напоролся на стройного темноволосого парня с чёрной шапочкой-сеткой на голове, наспех снимающего с рук одноразовые латексные перчатки.       — О, а Вы наверное Влад, да? — уточнил он, приветливо улыбаясь и стягивая на подбородок медицинскую маску.       «Наверное. Я уже ни в чём не уверен, даже в том, что отношусь к роду человеческому».       — Вы меня извините, пожалуйста, — виновато произнёс парень. — Предыдущая клиентка опоздала, ещё и сомневалась долго, вот и получилась небольшая накладка. Меня зовут Шайдоров Михаил, я старший мастер нашей студии.        Влад уже мысленно извинялся перед ним за то, что со своей тревожностью устроит тут такой концерт, что бедолага захочет уволиться одним днём. Главное было хотя бы не расплакаться.       — Да ничего. Ко мне можно на «ты».       Миша удивил его с первого взгляда одним своим появлением. Дикиджи ожидал увидеть перед собой брутального мужика, всего в наколках и обвешанного металлом с ног до головы, а этот паренёк стоял перед ним в форменной приталенной рубашке и брюках, как школьник, забывший пакет со сменкой. Уши и лицо — девственно чистые, никаких ебанутых цветных окрашиваний или стрижек, одна минималистичная татуировка в абстрактном стиле на предплечье, пушистые волосы аккуратно зачёсаны на одну сторону. Улыбался так открыто и почти ласково, голос у него низко шелестел, как успокаивающий мягкий морской прибой, что только его хватало, чтоб хоть немного перестать трястись от страха.       Одним словом, мастер совсем не был похож на того, кто зарабатывает на жизнь проделыванием дырок в человеческих телах. Владу надо было про себя поправиться, как подобает инженеру, вспомнить, что дырка она в жопе, а это отверстия, но Миша оборвал его шизонутый мыслительный процесс, спросив, что он сегодня хочет сделать, и подведя к стенду с украшениями. У Дикиджи разбежались глаза: на подставках из гладко отшлифованного дерева, подсвеченных яркими белыми лампами, перед ним лежали всевозможные серёжки, колечки, спиральки, какие-то вытянутые тонкие палки с цветастыми шариками. Красиво, спору нет, но от мысли, что хоть что-то из этого продырявит ему ухо, снова стало как-то дурно.        — А со своим можно? — робко поинтересовался он, доставая из кармана полиэтиленовый пакетик с маленьким украшением. — Я на «Вайлдберрис» заказал, в карточке товара было написано, что для пирсинга самое то, кольцо из медицинской стали.       Миша неодобрительно нахмурился, но на кольцо даже не взглянул.        — На первичное заживление только прямые украшения с накрутками, — коротко и жёстко отрезал он. — И медсталь в свежий прокол не подходит, только титан, кобальт-хром и безникелевое золото.       Влад тяжко вздохнул, жалея, что возможность сэкономить утекла сквозь его пальцы, но спорить не стал: Миша, чего доброго, выгонит его, такого умного, а ему потом оправдываться перед Петей, чего это он вернулся без так горячо обещанной серёжки. Да и докучать хорошему человеку, только потому что он полунищий студент, Владу не хотелось.       Мастер помог ему определиться с выбором, подобрав маленькую серебристую накрутку в форме ужасно милой акулы и спросил для проформы про болевой порог, хронические заболевания и индивидуальную непереносимость спиртовых антисептиков.        — Всё, тогда мне нужно пять минут на стерилизацию иглы и украшений. Как всё будет готово, я тебя позову.       На слове «игла» в животе резануло чем-то волнительным и жутким. Сестре кололи пистолетом, раз, и всё, а тут иглы какие-то.       — В смысле «иглы»? — трусливо просипел Влад, машинально сжимая потными пальцами край футболки.       Миша вопрос явно не вполне понял.       — Ну, той, которой будет выполняться прокол. Её обязательно нужно простерелизовать в воздушно-паровом автоклаве, крафт-пакет индивидуальный, вскроется при тебе, если вдруг переживаешь за безопасность…       — Да я не об этом! — судорожно затараторил Влад. — У вас тут разве нет пистолетика?        Парень снисходительно и подробно объяснил, что пистолетные проколы плохо заживают или не заживают совсем: украшения просто рвут ткани, образовывая неровный канал, да и пластиковое изделие нельзя надёжно обеззаразить, поэтому сейчас все уважающие себя и здоровье клиентов мастера пользуются специальными одноразовыми иглами. Видимо, представления Влада о пирсинге остались где-то на уровне нулевых, но волновало его совершенно не это.       «В смысле прям иглой?».       «В смысле прям вот так?».       Миша удалился, оставив Влада одного, и спираль тревоги закрутилась в его голове по новой, ещё сильнее. Что если это настолько больно и страшно, что он грохнется в обморок прямо в кабинете? Разрыдается? Наделает себе в штаны, а Миша потом будет рассказывать это в служебной комнате коллегам и ржать над ним, таким ссыклом. Конечно, он не выглядел так, будто стал бы потешаться над неловкими клиентами, наоборот, слишком уж честные и чуткие глаза у него были, слишком уж подчёркнуто тактично и вежливо он себя вёл. У Влада даже создалось ощущение сродни тому, когда тебя ласково гладят по голове — очень приятно, надо признать.       Ещё больше он боялся того, что нихрена у него не заживёт, воспалится и отвалится. Того, что заживёт, боялся тоже, тогда в универе среди прожженых стереотипно маскулинных технарей окрестят нетакусей и соевым нефором, хотя сам Влад ни в татухах, ни тем более в пирсинге не видел ничего такого: эстетично, необычно, блестит — чего докапываться?        Его пригласили в тесный, но светлый кабинет, где пахло свежей марлей и спиртом, и жестом указали на длинную мягкую кушетку: ложись, мол, будем делать красоту. Влад водрузился на неё с видом человека, приговорённого к казни через электрический стул. Хорошо хоть, что Миша его ремнями пристёгивать не стал, а стоило бы.        — Скажи честно, это больно? — боязливо спросил Дикиджи, укладываясь на бок, как ему и велели. — Может, у вас тут наркоз где завалялся?        Миша кратко усмехнулся и отвернулся к металлической стойке с инструментами — Влад решил не разглядывать, чтоб не нервировать себя ещё больше.       — Ну, довольно ощутимо, всё таки делается сквозная колотая рана с инородным предметом внутри, — монотонным будничным голосом рассказывал мастер, а у Дикиджи с каждым словом всё сильнее тряслись коленки. — Но процедура очень быстрая, я не знаю ни одного человека, кто не смог бы её перенести. Так что наркоз ставить бессмысленно.        Ещё какое-то время Миша возился с инструментами и украшением, поминутно спрашивая о том, как Влад себя чувствует, а он даже и не знал, что отвечать, только молча кивал и украдкой рассматривал чужую спину. Мастер ему достался худой, с длинными ногами, что называется, «от ушей» и с ровной осанкой, как у танцора или гимнаста, а никак не косметолога-пирсера, или на кого он там учился. Дикиджи попытался представить его у балетного станка или в зале, исполняющим сложные хореографические связки, и у него легко это получилось — ещё и фантазия настолько красивая и убедительная, что даже не хотелось из неё выплывать.       Миша заверил его, усевшись возле его головы где-то сбоку, что ничего без предупреждения делать не будет, и пообещал озвучивать ему вслух любое своё действие. Влад в подтверждение активно замотал головой и, совершенно того не планируя, поднял глаза наверх, встречаясь с Мишиным взглядом. Первое, но чём зафиксировался ошалевший от стресса мозг, это на том, какие же у него были длинные ресницы — вот о чём, оказывается, пели братья Гримм в своей заедающей глупой песне. Челка была убрана под шапку и не оттеняла зрачок, но даже так он на цвет был загадочно тёмный, кофейно-карий и отчего-то очень притягательный.        Миша протёр ему мочку дезинфицирующей салфеткой, и даже через слой двух перчаток можно было почувствовать тепло кожи — обращать внимание на такие вещи было странно, но почему бы и нет, если это помогало успокоиться.       — Сейчас поставлю разметку, — проинформировал он, макая нечто, похожее на зубочистку, в банку с чернилами. — Постарайся не двигаться.        Деваться с этой подводной лодки всё равно было уже некуда, а даже если б можно было, то перед Мишей было бы неудобно. Словно прочитав его мысли, он добродушно улыбнулся: сквозь маску очертания рта не увидеть, но мастера выдавали изогнувшиеся брови и складочки кожи у глаз.       — Если что, ещё не поздно передумать. За такое денег не берём и даже пинками из студии не выгоняем.        Он наклонился ближе, и Влад почувствовал, как от него ненавязчиво тянет смесью антисептика и свежести от парфюма — что-то цветочно-древесное, вкусное такое, что невольно захотелось уткнуться ему в шею.        «Так, что за голубоватые проблески в сознании? Приди в себя, он просто взял тебя щипцами за ухо, ещё и собирается вогнать туда иглу».       Мочки коснулся тонкий кончик зубочистки, и, хотя Миша его предупредил, Влад всё равно тихонечко взвизгнул от неожиданности и испуга.       — Я ещё ничего не сделал, — спокойно сказал мастер, кивая на иглу, которую даже пока не брал в руки. — Все будет хорошо, обещаю. Дыши глубже.       Стало нестерпимо стыдно за то, что Влад просто пришёл на прокол, а вёл себя так, будто рожал тройню. Хорошо всё-таки, что Петя с ним не пошёл: он бы это позорище ещё и на телефон снял, а так можно будет прийти и назваться героем. Если он, конечно, это переживёт.        — Всё, можем начинать, — сообщил Миша, вскрывая индивидуальную упаковку с иглой и фиксируя зажим понадёжнее. — Когда скажу, сделай глубокий медленный выдох, а дальше дело за мной. Готов?       Влад даже не шевельнулся: тут не то, что дышать, тут не заорать бы со всей дури от ужаса. Он крепко-крепко зажмурил глаза, морально готовясь к боли, сравнимой с той, что испытала Мария-Антуанетта, когда на неё упал нож гильотины, не меньше. Одно плавное уверенное движение, игла раздвинула мягкую ткань, и… и ничего.       Конечно, что-то он всё-таки почувствовал: жжение, лёгкое давление, но не больше. Дикиджи распахнул глаза, и в них читалось детское почти изумление. Он-то ожидал фейерверк мучений, собрался страдать и встречать ангелов и апостолов у ворот рая, к которому вознесётся его душа, а тут просто короткий секундный щипок — как комарик укусил. С пирсингом в рай, видимо, не пускали.       — Вот видишь, ты боялся, а даже ни звука не издал, — похвалил Миша, готовая украшение. — Умничка.        Это «умничка» стало Владовой личным вторым шансом вознестись, настолько ласково и почти интимно это было сказано. Захотелось спросить, всех ли своих клиентов-ссыкунов Миша называл умничками, или это только Влад такой особенный.        Мастер установил украшение и протянул ему зеркальце — видеть в своём ухе что-то постороннее было очень непривычно, но, подумав секунд десять и рассмотрев титановые плавнички маленькой акулы, Влад рассудил, что ему даже нравится. Миша в очередной раз спросил его про самочувствие, отвёл на кассу для рассчёта, скинул памятку по уходу — ишь ты, за этой сранью ещё и ухаживать надо было — и отпустил с миром заживляться.       — Через месяц обязательно приходи на даунсайз, — велел он, когда Дикиджи уже впихивал себя в рукава куртки.       Парень так и застыл на месте в полном непонимании.       — Чего это я сразу даун? — обиделся он. — Да и сайз у меня вроде нормальный…       Наверное, шутить про члены с едва знакомым человеком было не очень прилично, но Миша оценил, забавно маскируя усмешку покашливанием.        — Нам нужно будет заменить ножку лабрета на более короткую, чтобы прокол не мигрировал и нормально заживал, — объяснил он. — Пренебрегать этим не советую, иначе канал будет постоянно воспаляться и болеть.       Влад послушно закивал, гипнотизируя Мишин взгляд, и клятвенно пообещал соблюдать все рекомендации. Вдогонку ему мастер прокричал, чтоб тот не вздумал поливать свежий пирсинг перекисью или хлоргексидином, и Дикиджи мрачно подумал, что как-то слишком много возни для обыкновенной дырки, ой, простите, отверстия в теле, но мысленно уже прикинул, сколько дополнительно улетит из его кошелька за неспиртовой антисептик и физраствор.       Всю следующую неделю он расхаживал гордый, аки павлин, распушивший хвост, каждую свободную минутку кидаясь рассмотреть своё новое имиджевое решение в зеркале и демонстрируя его всем подряд вне зависимости от их желания. Петя одобрительно поднял палец вверх со словами «хоро-о-о-ош, мужик», Марк пошутил, что Влад теперь чуть больше похож на Джонни Деппа и предупредил, как бы он теперь в самом прямом смысле не подсел на эту иглу без возможности слезть, но Дикиджи от него только отмахнулся: что он, мазохист что ли, проходить весь этот нервяк ещё раз? Хотя, если быть совсем уж честным, от ещё одной встречи со своим очаровательным улыбчивым мастером пирсинга он бы точно не отказался.        Первые звоночки зарождающейся обсессии зазвенели тогда, когда Влад в три часа ночи обнаружил себя на Пинтересте листающим подборки украшений. Попадались как одиночные проколы, так и целые сеты на любой вкус и цвет, с кольцами, циркулярами и даже кастомизированными цепочками, соединявшими две серёжки сразу. Представить на себе такое казалось чем-то нелепым и даже безумным, да и стоила вся эта радость юного неформала наверняка целое состояние, но, чёрт возьми, это было очень красиво.       Заживал прокол просто прекрасно, не зудел, не чесался, не воспалялся: Мишины лёгкие ручки поработали на славу, хоть сейчас расцеловывай. Правда, уже на третий день Влад заебался начинать каждое утро с обработки уха и таскать на работу и в универ свои пшикалки с «Аквалором» и антисептиком, а ещё выслушивать дебильные подколки от Пети с Марком, но очень быстро привык и к первому, и ко второму. А вот Илона результат его пьяного скоропалительного решения как будто не оценила. В тот же вечер, когда он хвастался, без особого энтузиазма взглянула на серебряную акулу в ухе, сказала краткое «миленько» и ушла пересматривать второй сезон «Отчаянных домохозяек». Влад самую малость расстроился, но быстро воодушевился — главное, что ему нравилось.       На процедуру даун чего-то там он летел, как на крыльях, приехал к студии раньше на целые полчаса, хотя до этого постоянно везде и всюду опаздывал. Временной люфт было принято решение  потратить на покупку кофе и пирожного в кофейне неподалёку: Мишу страшно хотелось порадовать, да и накануне капнула зарплата — гулять, так гулять. К сожалению, о его вкусах Влад не имел даже малейшего понятия, так что вкусняшки пришлось брать наугад, боясь, как бы он не купил какую-нибудь несъедобную дрянь или вовсе то, на что у Шайдорова была аллергия.       Мастер встретил его в новом отглаженном комплекте формы, на протянутые морковный торт и капучино с корицей благодарно улыбнулся и приобнял так, что Влад натурально поплыл, снова улавливая уже знакомые ноты парфюма. Лёжа на кушетке, пока Миша менял ему украшение более короткое, он напряжённо и тщательно о чём-то раздумывал, наконец выдав:       — Миш, а у нас есть ещё время?       — На запись выделено полчаса, так что смотря для чего, — отозвался он, завинчивая накрутку поплотнее и откладывая тапер. — А что ты хочешь?        — Давай мне второй прокол мочки сделаем?        Шайдоров чуть не присвистнул: он, честно говоря, не ожидал, что такой впечатлительный парень, как Влад, решится на ещё какие-то эксперименты.       — Это можно, — согласно закивал он. — Вот ты и попался в нашу секту. Давай тогда сразу и верхний хрящ, чего уж мелочиться?        — Не, хрящ не надо, — стушевался Влад, меняя лежачее положение на сидячее. — Это же больно, наверное.       — Несильно больнее, чем мочку. Правда с заживлением можно намучиться, говорю сразу. Зато красота неописуемая.       В голове замаячили картинки из Пинтереста, и убедительные глаза Миши не оставили Дикиджи ни единого шанса. Вместе они быстро и без всяких споров выбрали два украшения: аккуратный кластер с зелёным камнем во вторую мочку и базовый титановый шарик в хеликс — оказывается, проколов ушных хрящей существовало великое множество, хоть учи наизусть и сдавай потом по ним экзамен. Второй и третий раз колоться было вообще почти не больно, то ли Миша стал волшебником, то ли Влад настолько воодушевился будущей уникальностью своего образа, что не чувствовал никакого дискомфорта. Шайдоров в процессе много шутил, рассказывал треш-истории про клиентов, про то, как какая-то пьяная девушка пришла к нему колоть соски, а потом, когда он отказал ей из-за неподходящей анатомии, где-то раздобыла его номер и принялась слать ему голые фотки. Пришлось заблокировать и на порог студии больше не пускать.       Свой номер Миша сообщил Владу добровольно, взяв с него обещание писать по любым вопросам, связанным с уходом, или если заживление пойдёт как-то не так. Впрочем, очень быстро их диалог с формального и почти сухого обсуждения нюансов проколов превратился в живую беседу обо всём на свете. Дикиджи жаловался Мише на ебанутых преподавателей и конский объем студенческих работ, он ему в ответ — на неадекватных посетителей и ненормированный график, потому что студия росла и расширялась, а новых мастеров пока не набрали. Шайдоров оказался очень интересным собеседником, рассказывал о себе всякую всячину, начиная с того, какой у него любимый вкус жвачки, заканчивая тем, как он вообще занялся своим нынешним ремеслом. Оказалось, изначально он вообще учился на ветеринара, но ещё в юности увлёкся пирсингом, а в те годы его кололи, как попало: в подъездах швейными иглами, какими-то катетерами и теми мамами пистолетиками, от которых оставались потом некрасивые рваные рубцы. миша дырокольщик мне мой первый пирсинг сделал друг в лагере в 15 лет. 19:52 миша дырокольщик мы спёрли иглу из кабинета медсестры, искупали её в спирте и пробили мне хрящ 19:52 миша дырокольщик  [фотография] 19:53       На изображении красовался прокол самой середины ушной раковины — Влад такое уже видел, в них ещё вроде потом колечки вставляли.  миша дырокольщик вот такой называется «конч» 19:53

дикий G

оооооооо, это как раз для меня

19:53

миша дырокольщик это я могу, только скажи тебе бы пошло. 19:53

дикий G 

не-не, подожди 

мне бы хотя бы первые три штуки заживить нормально. 

19:54

      Заживали они и вправду более чем прилично: внимая Мишиным наставлениям, Влад носился с ними, как с писаной торбой. Не спал на стороне проколотого уха, тщательно обрабатывал, берёг от холодного Питерского ветра — поразительно, мама в детстве так и не смогла заставить его носить шапки, а какой-то кудрявый пирсер сумел в два счёта. В общем, свои проколы Дикиджи холил и лелеял, как дитя, стараясь на них лишний раз даже не дышать. Всё было хорошо и благополучно.       До тех пор, пока Андрей не позвал их отмечать день рождения в баню.       Влад долго колебался, потому что в списке рекомендаций после самого первого посещения походы в баню настрого исключались, во всяком случае, на первый месяц до даунсайза. День рождения у Мозалёва был уже в эту субботу, и он бы точно обиделся, если бы Влад пропустил их грандиозную попойку по такой неуважительной причине. В итоге он сдался: что будет-то от одного раза, правда?        Празднование удалось на славу: они от души парились вениками, пили холодное пиво, вспоминали весёлые университетские истории и в целом наслаждались жизнью, но сказочке этой пришёл конец ровно на следующее утро. Влад проснулся с ноющей резкой болью в районе проколотого хряща, оно покраснело, воспалилось, а уже к вечеру верхнюю часть раздуло до размеров смачного жирного пельменя. Надежды переждать или перетерпеть, чтобы прошло само, не было. Вдруг ухо отвалится, а где он возьмёт деньги на дорогущий слуховой аппарат? Пришлось срочно и с горящей от волнения жопой пересылать фотку травмированного уха Мише. 

дикий G

есть вопрос

21:57

дикий G

маленький, как мой мозг

21:57

дикий G

[фотография]

это нормально, что у меня ухо распидорасило до состояния сочной плюшки? само рассосётся? 

21:57

дикий G

или я обречён умереть от заражения крови?

21:57

миша дырокольщик  ты что с ним делал?  22:09

дикий G 

я в баню сходил 

22:10

дикий G 

всего один раз!

22:10

дикий G

и недолго.

22:10

миша дырокольщик значит так, чтобы завтра же приехал на студию, как штык. будем вынимать украшение. 22:11 миша дырокольщик мозг у тебя действительно маленький. 22:11       Шайдоров встретил его уставший, замотанный работой и злющий, аки дьявол, без слов велев пройти в кабинет и плотно притворив за Владом дверь. Слова были особо не нужны: тот и так знал, что поступил опрометчиво, не послушавшись рекомендаций, но от одного осуждающего взгляда хотелось уйти с концами под землю. Дикиджи одолела непреодолимая грусть по тому поводу, что Миша слишком ответственно подходил к стерилизации, и иглы у него были не спидозные: а так можно было бы заразиться, помереть и никогда больше не смотреть мастеру в глаза, сгорая со стыда.        — Откуда ж вы все берётесь такие хорошенькие, как на подбор? Сначала «Миш, мне похую, я делаю, как чувствую», а потом мы идём лечить перихондрит.       Парень физически ощутил, как его глаза расширяются в диаметре и едва ли не лезут на лоб.       — «Пери-» что? Это смертельно? Я останусь без уха или умру?        — Сам прибил бы, — грозно пообещал Миша, извлекая из автоклава инструменты и натягивая перчатки. — Но у нас это, к сожалению, уголовно наказуемо, а идеей колоть уши сидельцам на зоне я не обольщаюсь. Ложись давай.        Шайдоров аккуратно достал украшение, сложив его в прозрачный зип-пакетик, на Владово шипение отвечая только коротким строгим «терпи». Дикиджи лежал и чуть не плакал, не от боли, нисколько, скорее от чувства, будто своим пренебрежением и распиздяйством нанёс Мише личную непростительную обиду. Он теперь больше не обнимет его при встрече и не назовёт умничкой — от этой мысли внутри сделалось холодно и пусто.        Когда дело было кончено, и Влад сидел ни кушетке, поникший, с щенячьими глазами выслушивавший Мишин наказ обязательно сходить к лору полечиться, мастер, наконец, заметил его вид великого страдальца и сменил гнев на милость.       — Ладно, не кисни, всё у тебя заживёт, — успокоил он и мягко похлопал парня по плечу. —  И за прокол тоже не переживай, я тебе новый сделаю, лучше прежнего. Хочешь, индастриал бахнем? У тебя как раз анатомия для этого шикарно подходит.        После непонимающего взгляда Влада и его закономерного вопроса, что за зверь такой этот индастриал, Шайдоров откопал в телефоне фотографию двух проколов хрящей, соединённых по диагонали прямой штангой. Дикиджи заворожённо выдохнул: да, это определённо то, что нужно было, и вписалось бы в его стиль, как родное.       — Красиво, — оценил он, пальцами приближая изображение. — Но мне девушка, наверное, не разрешит.        Миша явно расстроился, но виду старался не подавать.       — Ну смотри. Что-то новенькое и интересное придумать можно в любом случае.        Тем же вечером Влад заскочил в районную поликлинику и, героически отсидев очередь из злых нафталиновых бабок, попал к врачу, более не решаясь отступать от Мишиных рекомендаций ни на шаг. Строгий молодой оториноларинголог с уставшим взглядом и надписью «Семененко Евгений Станиславович» на бейдже педантично осмотрел плоды его попыток в самовыражение и немного поспрашивал о том, как он докатился до жизни такой. Сообщил, что пришёл он вовремя, можно будет обойтись без удаления хряща, надо будет только попить антибиотики и купить мазь для регенерации тканей. Явись Влад хоть чуточку позже, последствия были бы куда более плачевными, и на прощание, выдав рецепт, сказал, что мастер ему попался добросовестный и хороший.       «Хороший, — согласился Влад. — Даже очень хороший».        В город пришла весна, как и всегда, слякотная, влажная, хмурая, принесённая на крыльях прилетевших грачей и клювах щебечущих за окном воробушков. Учебная нагрузка даже и не думала сбавлять обороты, но даже в рутинной будничной суете про Мишу Влад не забывал. Их беседа в «Телеграме» продолжала полниться всякими разговорами о жизни, хобби, увлечениях, и к ним добавились обсуждения трендов и мемы разной степени абсурдности. Шайдоров даже подписался на его тикток, найдя его сам, без подсказки, и прокомментировал «огоньками» несколько танцев под завирусившиеся звуки.       Их спонтанное общение было, как это сейчас принято говорить, очень комфортное, лёгкое и приятное до невозможности, затягивало так, что не оторвёшься. Влад, собственно, и не отрывался, переписываясь с ним до ночи, даже если на следующий день предстояло отсидеть в универе четыре-пять пар. Миша хвалился ему фотками своих свежих и старых работ, и там действительно было на что посмотреть: на снимке каждого собранного им сета чувствовался тонкий вкус и индивидуальный подход к каждому клиенту, такой, чтоб можно было отразить его личную эстетику и подчеркнуть индивидуальность. Шайдоров горел своим делом, просто и доступно объясняя тонкости работы, и это чертовски сильно подкупало.        А ещё Миша был очень смешной, начитанный и интеллигентный — что до умопомрачения парадоксально сочеталось с его умением стелить трёхэтажным матом, когда ситуация требовала крепкого словца. Миша всегда находил нужные слова поддержки, когда Влад сетовал ему на бессонные ночи за учебниками или конфликты с преподавателями. Он даже не знал никого из людей, про которых Дикиджи ему рассказывал, но всё равно внимательно слушал и не выходил из чата, пока Влад не отведёт душу, предварительно всегда говоря, что он молодец и обязательно со всем справится. В него даже мать родная так не верила, как без двух недель три месяца знакомый мастер пирсинга из студии на набережной Фонтанки.       Что было не менее важно, Миша ещё и был очень красивый. Влад это приметил сразу, как они познакомились, но теперь залипал на это всякий раз, хоть видя его вживую, хоть в редкие случаи, когда парень невзначай присылал ему селфи. С своём первоначальном предположении Влад не ошибся: Шайдоров в свободное от работы время действительно занимался танцами, и фотки, в основном, были из тренировочного зала с зеркалами вдоль стен. У Миши были очаровательные кудрявые волосы, ласковая широкая улыбка, обнажавшая брекеты, и мелодичный звонкий смех — заслушаться можно. Дикиджи как-то осмелился спросить, почему он сам не носит пирсинг, если так любит делать его другим, на что Миша ответил, что в юности у него были заколоты все уши, но когда он повзрослел, то надоели, и он оставил украшения только на не видимых другим людям местах.       Месяца через полтора после истории с баней и успешно купированным перихондритом Влад записался к нему сразу на три прокола: Мишино упоминание того стильного индастриала не оставляло Влада в покое. А ещё ему маниакально сильно, до ломоты и дрожи в пальцах приспичило проколоть бровь.       — Вот это тебя понесло, — хмыкнул обрадованный Шайдоров, готовивший инструменты и достающий простерилизованное украшение из автоклава. — А девушка не наругает?        — А нет у меня больше девушки, — уныло пробубнил Дикиджи.       Илона сообщила ему о расставании по телефону, когда он был на работе, а как вернулся, то её вещей в квартире уже не было. Очень обидно, когда тебя бросают смской, но почему-то, оборачиваясь назад, Влад понял, что к этому решению всё шло уже давно. Быть может, такова была судьба всех отношений, и они рано или поздно должны были быть кем-то закончены, и хотя это было грустно, но точно не стоило сожалений. Оставалось только быть благодарным за всё хорошее, извлечь уроки из плохого и идти дальше с высоко поднятой головой.       — Вообще это довольно забавно, — бросил он, ковыряя заусенец. — Я ведь изначально делать пирсу пришёл, чтоб её удивить. Помню, думал, что освежу образ, и она взглянет на меня… не знаю, как-то по-новому, что ли. По пьяни было сказано, конечно, но всё же.        Миша минуты две молчал, задумчиво потирая подбородок. На его лице обозначилось нечитаемое выражение, которое позже сменилось участливой теплотой и лаской. А после он взял и обнял Влада, вот так просто, аккуратно и бережно.        — Любые изменения внешности всегда лучше делать не для кого-то, а потому что тебе самому так хочется, — тихо сказал парень голосом, полным искренней поддержки и участия. — А уж как бы ты там не выглядел, всегда найдётся человек, который это оценит и полюбит. Ты же просто удивительный.       Влад расслабленно уткнулся ему в сгиб шеи и плеча, вдыхая запах, греясь чужим теплом и заботой. В тот день он ушёл из студии с желаемым пирсингом брови — украшение отлично подчеркнуло взгляд, придало ему одновременно дерзости и глубины, а штанга, которую Миша тогда установил ему в свежие проколы уха, отчего-то теперь казалась особенно ценной, памятной и значимой.       Мучения она, правда, причиняла непередаваемые: отросшие к маю волосы постоянно цеплялись на шарики на концах, и распутывать их было очень больно. От любого дуновения ветерка или случайной травматизации при объятиях на ушах вылезали розоватые гранулёмы, а уж что было, если на сторону уха перевернуться во сне и отлежать его, и говорить было нечего. Миша предупреждал, конечно, что прокол этот был очень капризный, но Влад совсем не ожидал, что до такой степени.        На длинные выходные они с однокурсниками выбрались жарить шашлыки в зелёный начинавший цвести лесопарк — по крайней мере, это была не баня, не сауна и даже не бассейн, а значит, все Владовы свежие проколы оставались в безопасности. Компания была уже привычная, устоявшаяся, вечер был розовый и слегка прохладный, но спокойный и размеренный, Дикиджи даже успевал записывать Мише кружки то с дымящимся мангалом, то с собственной сытой довольной моськой. Миша прислал ему мем «я за тебя, конечно, рад, но не от всего сердца» и вышел из онлайна — работа не ждала. Влад мысленно сделал пометку принести ему в следующий раз огромный вкусный круассан в качестве извинений за эту провокацию.        Пиздец нагрянул, откуда не ждали: они уже грузили вещи в машину, собираясь уезжать, и слегка пьяный Дикиджи, не вполне контролировавший собственные телодвижения, неуклюже плюхнулся на заднее сидение и чересчур сильно хлопнул дверью. Ухо мгновенно прострелило ослепительной горячей болью, парень даже взвыл, рефлекторно схватившись за голову и откинувшись на колени изумлённому напуганному Марку. Друзья озадаченно спросили, всё ли у него в порядке, Влад сквозь зубы ответил утвердительно, только попросил побыстрее отвезти его домой. Всю дорогу обратно ушибленное место болезненно пульсировало, что мешало даже нормально вдохнуть, и это совсем не было похоже на обычную травматизацию, когда прокол задеваешь расчёской, капюшоном или рукой. Внутри булькала нешуточная тревога.       Когда парень очутился в своей квартире и подошёл, задержав дыхание, к зеркалу, то понял, что это ощущение его не обмануло. Это было не просто «что-то страшное», а тотальный полноформатный пиздец.       Титановая штанга раскололась от удара пополам.        От прежнего украшения остались только две неровные части, и одна из них острым концом впивалась прямо Владу в ухо, да ещё и засела так туго и глубоко, что сколько он её не дёргал, та никак не поддавалась. Дикиджи пыхтел в ванной с полчаса, пытаясь подцепить штангу и так, и сяк — не получалось, ровным счетом, нихрена. От постоянного механического воздействия ухо раскраснелось только ещё сильнее, а боль усилилась, и Влад был в крошечном шаге от того, чтобы бессильно расплакаться.       Он глянул на часы: третий час ночи, все травмпункты давно закрыты, можно было поехать только сразу в круглосуточную больницу, но как бы он объяснил дежурному врачу суть происходящего? «Здравствуйте, я еблан, со всей дури шандарахнувший по уху дверцей машины, и теперь не знаю, как достать из него куски железа»? Очень смешно, просто обхохочешься.       Стыд и раскуроченные нервы сводили с ума, боль противно жгла распухшие ткани, отдавая в шею и голову, и Влад всё-таки не сдержал горячих обидных слёз. Нужно было срочно что-то делать, до утра он бы попросту не дотерпел, и его хмельной едва соображавший мозг не придумал ничего лучше, кроме как трясущимися руками отыскать в телефонной книжке Мишин номер.       — Командир, ты время видел? Я мастер пирсинга, а не ночная бабочка.        Первые секунд тридцать трубка булькала чужим надсадным жалобным плачем, и только спустя эти долгие мгновения принятия неизбежного захлюпала едва разборчивым голосом Дикиджи.       — Миша… Мишенька, я ухо… того. Прихлопнул. Штанга треснула и теперь торчит у меня из хряща.       Шайдоров свесил ноги с кровати и с огромным усилием продрал глаза.       — Ты что сделал?       Влад захныкал ещё протяжнее и горше.       — Прищемил ухо машиной. Миш, я пьяный и мне очень больно, я не знаю, как её вытаскивать… Ты меня прости, а? Я правда случайно. Что мне делать? Мне теперь отрежут ухо, и я буду урод, да?       «Господи, что ж за тридцать три несчастья?», — уже сам чуть не плача, подумал Миша, на ходу натягивавший спортивные штаны и худи. Сказано было русским языком: полная чистота, покой, канал не застужать, руками не трогать — вроде никаких экстраординарных задач по уходу за проколом перед Владом не стояло, но он и с этим не справился. Правильно говорят, что если дать дураку стеклянный хуй, то он и хуй разобьёт, и руки порежет.       — Говори адрес, где ты. Будем смотреть, что и чем тебе там прищемило.       Миша очутился на его пороге спустя рекордно быстрые двадцать минут, взъерошенный, заспанный, но такой нужный и долгожданный, что Влад готов был расплакаться ещё раз, теперь уже от облегчения. Мастер порывался было расспросить, какого лешего у него вообще произошло и как самому же себе можно было уебать дверцей машины по башке, но, увидев, что у парня глаза на мокром месте, а он сам дрожит похлеще осинового листика на ноябрьском ветру, Шайдоров только осторожно взял его за прохладные руки и отвёл на кухню.        Без подсказок он сам нашёл домашнюю аптечку, на удивление, у бедного студента, приходившего в квартиру только ночевать, таковая имелась. Выудил оттуда спирт, ватные диски и пинцет — не самые гигиеничные условия, но что поделать, не ждать же, в самом деле, пока Влад от переизбытка чувств грохнется в обморок прямо здесь. Сухим профессиональным взглядом осмотрел пострадавшее место: ткани нехило воспалились, потому что осколок штанги вошёл прямо в хрящ, и достать его это еще нужно постараться, но, в общем и целом, ничего критичного. Извлечь инородный предмет, обработать, и все заживёт, будто ничего и не было, ухо будет, как новое.       Влад сидел, сгорбившись и подпирая ладонью раскрасневшуюся влажную от слёз щеку. Внутри кипел стыд за собственную неловкость, за то, что он побеспокоил Мишу посреди ночи, а ему ведь наверняка с утра на работу. Хотелось не то рассыпаться в извинениях, не то сигануть с окна с последующим приземлением на темечко.        — Миш, я дебил, — виновато прошептал он. — Я дурачок, идиот, просто конченый долбоёб, я…       — Так, а ну прекрати, — оборвал Шайдоров, плотно зафиксировав пинцет в верхней части расколовшегося украшения. — Сейчас мы тебя починим, и всё будет хорошо. Потом будешь вспоминать эту историю, рассказывать другим и смеяться.        Влад сомневался, было ли в этом происшествии хоть что-то забавное, но Мишины глаза блеснули в полумраке кухни надёжным и ободряющим, и он поверил, затихая. Немного приловчившись, Шайдоров подцепил титан кончиком инструмента и одним плавным аккуратным движением извлёк его из раны. Дикиджи болезненно шикнул и попытался инстинктивно увернуться, но парень не дал, бережно привлёк обратно к себе за плечи. Перед тем, как наложить повязку, Миша ласково заглянул Владу в глаза, потрепал по волосам и осторожно подул, совсем как мама в детстве на разбитые падением с велосипеда коленки.        Парень так и остался сидеть неподвижно, гипнотизируя тёмные Мишины глаза, пока он сосредоточенно клеил ему на ухо пластырь.       — Купи микробраши и заживляющую мазь, «Тридерм» или «Фуцикорт», обрабатывай дважды в день, и будет тебе счастье.       — А ухо не отвалится? — жалобно пролепетал Влад, нервно сжимая Мише руки.       Тот широко улыбнулся.        — Не отвалится. Пошли, я тебя спать уложу, горе луковое.       В ту ночь Влад спал крепко, без задних ног и сновидений, а когда проснулся, Миши в квартире уже не обнаружил, только список лекарств и подарочный сертификат в «Белый лебедь» на кухонном столе — с лаконичной запиской «Чтоб не расстраивался».        Май пролетел на крыльях пропахшего сиренью и каштаном ветра, принеся с собой летнюю сессию. Впереди предстояло пять зачётов и столько же экзаменов, и в процессе подготовки к ним отчаянное желание застрелиться переходило все допустимые пределы. В круговерти учебных дедлайнов и новых билетов по теории геодезических измерений их с Мишей общение немного подсократилось, и Дикиджи по нему очень тосковал. Мысли об очередной грядущей практике оптимизма совершенно не добавляли.       На излёте экзаменационной поры, предвкушая целую неделю безделья, Влад открыл «YCLIENTS», сгорая от нетерпения, записавшись в студию на ближайшие выходные, и тут же перешёл чат с Шайдоровым.

дикий G 

я тут знаешь что подумал

12:26

дикий G 

что у меня по странному стечению обстоятельств не приживаются проколы на хрящах

12:26

миша дырокольщик да, походы в баню и на шашлыки, после которых ты рискуешь остаться без ушей, это определённо вселенский заговор 12:29

дикий G

я тебе говорю, меня кто то проклял

12:29

дикий G

лесные гномы хуекрады навели на меня порчу

12:29

дикий G

в общем я решил, что надо колоть что-то другое

12:29

дикий G 

записался к тебе на субботу 

12:29 

дикий G

жди и трепещи 

12:29

миша дырокольщик … 12:31 миша дырокольщик Господи, помилуй меня, грешного. 12:31       В назначенное время и день Влад ввалился в Мишин кабинет бодрый, веселый и распалённый предвкушением. Шайдоров даже опешил от такого напора и невольно усмехнулся, вспоминая, как почти полгода назад к нему в студию заявился запуганный робкий паренёк, до усрачки боявшийся даже слова «иголка», а теперь подсел на неё так плотно, что слезать в ближайшее время не собирался.       — Ну, не томи. Что сегодня колем?        Влад решительно плюхнулся на кушетку и гордо взглянул на Мишу, улыбаясь во все тридцать два.       — Язык.        Парень нахмурился, удивлённый его желанием.       — Точно? Будет довольно сильный отёк.       — Точно, — Дикиджи не отступал, и мастеру оставалось только покориться чужому решению.       Подготовка украшений и стерилизация инструментов, на которую обычно уходило не больше пяти-семи минут, в этот раз растянулась на все пятнадцать. В Мишиных движениях читалась какая-то непривычная медлительность и скованность, во взгляде — вопрос и неуверенность, но Влад предпочёл считать, что это просто невыразимая дань уважения к его отваге и тяге к экспериментам.        Когда всё было готово, Шайдоров велел ему сесть на край и открыть рот пошире, чтобы наметить чернилами место, куда встанет штанга. Влад подчинился, высунув длинный розовый язык как можно дальше, и Миша на секунду застыл, как-то нерешительно прилаживая зубочистку к центру мышечного органа. Несколько выверенных точных движений, разметка была готова, и, взяв в руки иглу, он снова начал медлить, неотрывно следя за выражением на лице Дикиджи. Дыхание его стало глубже, отчётливее, точно каждое сокращение лёгких ему приходилось контролировать. Ладонь сама собой потянулась к прядке волос, упавшей на бледный лоб, чтобы отвести её за уши, трогательно и бережно.        Сердце в груди сделало неожиданный резкий кувырок и пустилось вскачь. Пришлось натужно сглотнуть образовавшуюся во рту вязкую слюну.       — Ты правда уверен? Нормально есть потом ещё месяц не сможешь, — переспросил Миша, будто это заполнит очевидную повисшую неловкость, и нервно хмыкнул. — И целоваться.       — Я ещё ни в чём не был так уверен, Миш, — шепнул Влад и подался вперёд, сцеловывая с чужих губ неровный удивлённый вздох.       Шайдоров тихо ойкнул, от неожиданности разжав пальцы и выронив иглу — та с тихим звоном упала на пол, но зато теперь свободной рукой можно было обнять парня за шею.       Поцелуй выходит смазанный, быстрый, поверхностный, но до одури нежный, и, отстраняясь, чтобы заглянуть Мише в глаза, безмолвно спросить разрешение, Влад находит в них краткий однозначный ответ. Мастер тянется к нему сам, втягивая в рот сначала нижнюю губу, затем немного прикусив верхнюю, и уже после целуя обе сразу. Влада головокружительно ведёт, будто пьяного, уже почти забывшего, что это такое, целоваться с таким огромным искренним чувством, которое не умещается в его маленькое трепещущее существо и плещет за края, выходит наружу рваными довольными выдохами, несдержанными движениями пальцев вдоль тонкой прямой линии позвоночника и худых рёбер. Миша в ответ сжимает ему поджарые ягодицы, оттягивает ткань спортивных штанов, мажет языком по приподнятой кверху челюсти и не может до конца поверить, что это всё с ними наяву.       Колени Влада сами собой расходятся в стороны шире, подпуская Шайдорова ближе, он сам льнёт к нему всем телом, выгибаясь навстречу, податливо ластясь к горячим губам и рукам. Парень фиксирует одним из Мишиных запястий собственную руку, подносит к лицу и, подцепив зубами латекс перчаток, медленно, наблюдая за каждой эмоцией в карих глазах напротив, стягивает их сначала с одной ладони, а затем так же поступает и со второй. Когда Владу открывается бледная кожа его пальцев, он втягивает один в рот, на пару фаланг, и из груди Миши вырывается первый не удержанный выдержкой и волей стон, хотя они ещё толком ничего не сделали. Дикиджи, с абсолютной бесстыдной пошлостью глядя ему в лицо, кружит языком вокруг подушечки пальца, плотно обхватывает его губами, влажно причмокивая, и Миша, размыкая его рот, добавляет второй палец, а следом и третий. Ощущение заполненности собственного рта, непередаваемой интимности момента бьёт в голову, срывает двери с петель — хочется большего, прямо сейчас и прямо здесь, и плевать он хотел, что они в тесном кабинете, куда в любой момент может зайти сотрудник студии или клиент.       Пускай видят, кем и чем занят их лучший мастер.       Миша вынимает пальцы из его рта с характерным громким звуком, всколыхнувшим тишину небольшого пространства, и обхватывает торс Влада обеими руками, накрепко прижимая к себе. Дикиджи тянется к его шее, оставляя на тонкой нежной коже дорожку коротких влажных прикосновений, но засосы ставить не торопится, это было бы слишком скоропалительно, слишком по-собственнически, Шайдорову наверняка было бы неловко от такого напора. Оттягивает ворот форменной рубашки, легонько прикусывает ключицу и сразу же зализывает это самое место — кожа на свету слегка блестит от слюны. Мишу встряхивает, как от щипка или удара, и он глушит колющее кончики пальцев возбуждение, целуя Влада в кудрявый затылок и виски, вдыхая немного выветрившийся запах шампуня.       Руки сами находят крайнюю застёгнутую пуговицу рубашки, и Дикиджи с ней не церемонится, вынимая одну за другой из петель, пока края одежды не разойдутся, а она сама не соскользнет с худых покатых плеч бесформенным комком ему под ноги. Молочно-белая часто вздымающаяся грудь с редкими тёмными волосками, мелкие родинки, рассыпанные тут и там, как гречневые крупинки, будоражат и без того распалённое воображение, и тут взгляд Влада цепляется за то, от чего невозможно оторваться.       Маленькое изогнутое украшение в пупке и два точно таких же, но уже прямых, в розоватых, вставших от прохлады и возбуждения, сосках.       Вот, значит, о каком пирсинге, не видимом для посторонних, говорил Миша. Что ж, ради того, что это увидеть, определённо стоило перестать быть посторонним.       На щеках Шайдорова проступает персиковый смущённый румянец, словно он не взрослый мужчина, а школьница, которую впервые раздевают. Влад самозабвенно проводит кончиками пальцев по украшениям, бережно, почти невесомо, находит Мишин поплывший взгляд и одними губами спрашивает:        — Можно?       — Можно, им уже сто лет, давно зажили.        Парень кивает, и Влад больше себя не сдерживает, накрывая губами левый сосок и втягивая его в рот, что вызывает в Мишином теле крупную дрожь и заставляет его стонать в голос. Собирая последние крохи приличия и стыда, он зажимает себе рот свободной рукой, чтобы на их игрища не сбежалась вся студия. Мысль о том, что их может кто-то спалить, странным образом даже возбуждает, но Дикиджи принимает и уважает Мишино желание блюсти собственную честь и профессиональную репутацию. Желание разложить его при этом в собственном же кабинете, впрочем, никуда не девается.        Зажав зубами по очереди правый и левый соски и получив в ответ особенно громкий выдох сквозь зубы, Влад перемещает пальцы на чужой пах и ведёт молнию на ширинке вниз, приспуская брюки к середине стройных длинных бёдер сразу вместе с бельём. Чужое возбуждение обозначается уже очень однозначно и явственно, и он плотно обхватывает ладонью член Миши, плавно обводя и размазывая выступившую каплю полупрозрачной смазки по головке, к которой прилила кровь. Миша утыкается ему в душисто пахнущую ментолом и зелёными яблоками макушку и часто-часто дышит, на глазах теряя последние песчинки самообладания. Времени у них наверняка уже не очень много, и это крайне расстраивает, так что темп приходится набирать быстро и сразу, резко и с лёгкой незаслуженной грубостью водя рукой по всей длине. Под кожей ладони полыхает тепло чужого тела, ощущается рельеф вен, а сам Шайдоров так податлив и отзывчив, что хочется подарить ему самую долгую и растянутую ласку на свете, а не стремительную торопливую дрочку на медицинской кушетке.       Собственный член напряжённо ноет в обозначившейся тесноте штанов, требуя внимания, и Миша замечает это, запуская руку ему под бельё. Концентрироваться на чужом удовольствии становится сложнее, но он удивительно быстро находит общий с ним ритм и жадно целует губы, чтобы Влад не выдал их уже своими стонами.        Оргазм, приглушённый, не в полную силу, но всё же до дрожи в ногах приятный, застаёт Мишу первым, и он бесшумно изливается на собственный поджавшийся от напряжения живот, до побеления прикусив губу, чтобы не проронить ни звука. Сохранять вертикальное положение тяжело, но он продолжает упорствовать в желании сделать хорошо и Владу тоже, и парень кончает следом через пару минут, пачкая липкостью тёплого семени своё бельё.       Поцелуй напоследок тягуче-медленный, как нагретая патока, такой же сладкий, очень вдумчивый и до помутнения рассудка нежный, какой обычно не бывает у случайных любовников. Влад привлекает Мишу к себе, помогая забраться на кушетку, и осторожно укладывает взмокшую голову ему на плечо.        Какое-то время они сидят в мягкой убаюкивающей тишине. Веки Шайдорова блаженно и сонно прикрыты, а Влад провожает взглядом танцующие в воздухе пылинки. Из окна их красиво подсвечивает полосатое летнее солнце, пробивающееся сквозь не до конца задёрнутые белые полоски жалюзи.       — С ума сойти, — невпопад обронил Влад, не поднимая головы с чужого голого плеча. — Я реально собрался пробить язык. А ещё год назад клялся, что и не подумаю заниматься такой сранью.       Миша усмехнулся ему в тон, обнимая рукой за талию.       — Ну а я с клиентами не сплю, — сказал он. — Не спал. Теперь, видимо, придётся.       Дикиджи прищурился, хитро и подозрительно поглядывая на парня из-под ресниц.       — А что, много желающих?       — Да есть тут один кадр… А будешь слишком много умничать, я тебе «Принца Альберта» проколю. Пистолетом. И поставлю на первичку двухмиллиметровое кольцо из бижутерного сплава.       Влад знал, что Миша не настолько жесток, чтоб так над ним издеваться, поэтому в дальнейшем в острословии и беззлобных подколках себе никогда не отказывал. А пирсинг языка в тот день они ему всё-таки сделали, правда для этого пришлось взять новую иглу.       Старую, упавшую, Дикиджи подобрал с пола, оставил себе на память и положил в ящик стола, как нечто вроде талисмана. Может быть, он когда-нибудь ещё поможет ему от страха и убережёт от дурацких идей. Особенно если эти идеи начинаются со слов «А слабо..?».