Если любовь — это ошибка, то кто мы?

Сэм мечется по комнате, как зверь в клетке. Теребит ворот футболки, дышит тяжело, скулы сводит. Брачный период ударил в голову так, что даже стены кажутся слишком тесными. Кас стоит у окна, сложив руки на груди, и наблюдает с клиническим спокойствием. — Твой пульс превышает норму на сорок ударов, — замечает он. — Ты болен. — Не болен, Кас. Это... инстинкт. — Нелепый. У ангелов такого нет. — Поэтому я и хочу показать тебе, как люди это решают. — Сэм хватает куртку, кидает Касу его плащ. — Поехали. Кас не двигается. — Куда? — В одно место. Там музыка, люди, алкоголь. Ты успокоишься, я — тоже. Кас смотрит на него долгим тяжёлым взглядом, потом медленно берёт плащ. — Если ты завезешь меня в засаду к демонам, Сэм, я превращу твои кости в пыль и заставлю тебя их нюхать. — Никаких демонов. Обещаю. Они выходят. Сэм за руль. Кас на пассажирское. Мотор ревёт. По дороге. Сэм сжимает руль так, что костяшки белеют. Косится на Каса. Тот сидит прямо, смотрит в темноту за окном, но его пальцы — Сэм замечает — сжимаются в кулаки на коленях. — Ты нервничаешь, — говорит Сэм. — Я размышляю, сколько ошибок ты совершишь за сегодня. — Ни одной. Доверься мне. Кас поворачивает голову. В свете фар лицо — стальное. — С этого момента, Сэм, ни одного шага без меня. Сэм усмехается, жмёт на газ. Впереди мигает неоном вывеска клуба.. Они приехали, и тут же парень вышел из машины, уверенной, быстрой походкой. Кто если не он напоит Кастиэля? «Этой ночью все будет хорошо..» подумала про себя Сэм и открыл двери. В клубе было много народу, сев за барную стойку он повернулся назад — Кастиэль шел за ним хвостиком. Ангел сел рядом, но тут же бармен подал ему виски. Сэм уже все спланировал. — Это надо пить? — А что еще.. Конечно пить, Кастиэль. Хрустальная капля янтаря скользнула в горло Кастиэля раскалённым лезвием. Он не дрогнул — только кадык дёрнулся, пропуская огонь внутрь, и в тот же миг из глубин его естества, сбитого с цепи жаром, вырвался феромон. Не запах даже — зов. Хищный, первородный, тяжёлый, как крыло ангела, забывшего милость. Феромон альфы. Это не был обычный альфа-след. Это была поступь вожака, которому не нужно доказывать власть — она течёт в его крови, как ртуть. Сэм сидел напротив, и мир для него вдруг спёкся в точку. Воздух в комнате превратился в битое стекло — с каждым вдохом он впускал в лёгкие не кислород, а чужую, подавляющую волю. Дискомфорт? Нет, это было слишком нежно. Словно чья-то ладонь без спроса легла на загривок, где у зверей самая тонкая кожа, и сжала — спокойно, почти небрежно, но в этом жесте сквозило нечто бесповоротное. А затем сквозь удушье прорвалось острое, будто звон струны, срывающейся с колка. Боль. Тонкая, с привкусом горечи и металла, она поселилась под рёбрами Сэма — не его собственная, но от этого ещё более унизительная. Он ведь тоже альфа. Пусть низший, саб-альфа, вечно идущий за спинами вожаков, но в нём тоже горел огонь. Только сейчас этот огонь не сопротивлялся — он прижимался к земле, признавая в чужом пламени солнце. Сэм сжал край стола побелевшими пальцами. Ему показалось, что он слышит, как скрипят его позвонки под тяжестью невидимой короны на чужом челе. И в этом хрусте было всё: и проклятие своей крови, и странная, болезненная благодарность за то, что хотя бы так, через боль, ему позволено почувствовать, каково это — стоять рядом с настоящим королём. Виски вливалось в Кастиэля как утренняя молитва в грешника — сладко, безнадёжно и без права на возврат. Рюмка за рюмкой, и вот уже огонь перестал жечь, он стал тёплым морем, в котором ангел тонул с блаженной улыбкой. Дыхание спуталось с дымом чужой сигареты, стены клуба поплыли акварельными разводами, а голоса гостей превратились в далёкий шум прибоя — неважный, почти нереальный. Сэм не пил. Один глоток виски с колой застрял в горле комком льда, и больше он не прикасался к стеклу. Он смотрел, как ломается что-то важное в осанке Кастиэля, как стекленеют глаза цвета неба перед грозой, и чувствовал, как в груди разрастается тревога — липкая, как патока. Пора. Он подхватил Кастиэля под плечи — тело ангела оказалось обманчиво тяжёлым, словно оперение, напитанное свинцовым дождём. И в тот же миг феромон ударил в лицо: небрежно, по-хозяйски, будто сам воздух вдруг вспомнил, кому на самом деле принадлежит этот клуб, эта ночь, этот жалкий мир. — Отпусти! — Кастиэль вырывался, извивался ужом, но движения его стали похожи на танец водорослей в мутной воде — замедленные, покорные течению. — Я хочу ещё... Ещё... Это... это нектар... — Он тянул дрожащую руку к стойке, но пальцы хватали лишь пустоту и оседали бессильной плетью. — Нет, Кас. Хватит. Сэм тащил их сквозь танцующую толпу, сквозь мигающие огни, сквозь чужие запахи и смех. Каждый шаг давался ему так, будто он нёс на плечах не пьяного ангела, а весь свой непрожитый страх. Феромон Кастиэля не просто давил — он плавил позвонки, вкручивался в основание черепа, шептал на ухо голосом деда: ты слаб, ты второй сорт, ты всего лишь тень на его свету. В лёгких Сэма начался пожар. Он не кашлял — кашель был бы проявлением слабости, а слабость здесь приравнивалась к смерти. Он просто перестал дышать полной грудью, втягивая воздух мелкими, вороватыми глотками, как человек, бредущий по дну океана и молящийся о поверхности. Машина. Наконец-то машина — ржавое железное убежище, пахнущее бензином и старыми тайнами. Сэм распахнул дверь, загрузил Кастиэля на переднее сиденье, уложил так, чтобы голова не моталась, чтобы пальцы не сжимали его рубашку в поисках новой рюмки. Ангел вздохнул — сонно, почти невесомо, и в этом вздохе растворился последний клочок его сопротивления. Ресницы дрогнули и опустились. Феромон, лишённый воли хозяина, всё ещё витал в воздухе, но уже не давил — плыл, как туман над болотом, как обещание чего-то, что не сбудется. Сэм сел за руль. В груди саднило, в висках стучало, а где-то глубоко, под слоем боли и унижения, разгорался стыдный, невозможный огонь. Он хотел Кастиэля. Хотел — всем своим низким, вторичным, никчёмным нутром, которое жаждало прижаться к пламени и сгореть. Хотел гладить эти спутанные волосы, целовать эти пьяные губы, слышать, как ангел шепчет его имя не как приказ, а как молитву. Но как? Когда каждое прикосновение к Кастиэлю — это шаг на минное поле. Когда его собственный организм предательски ноет под гнётом чужой доминации. Когда он — всего лишь саб-альфа, цепной пёс, научившийся мечтать о звёздах. Сэм завёл двигатель и свернул не к дому, а в сторону — туда, где у трассы жались друг к другу дешёвые мотели с неоном и не задающими вопросов администраторами. Туда, где можно попытаться прикоснуться к богу, не рассыпавшись в прах от одного его вздоха. Он сжал руль так, что побелели костяшки. — Ты даже не представляешь, на что я готов пойти, чтобы быть с тобой, — прошептал Сэм в темноту салона. — И это меня пугает больше всего. Но уже в мотеле, на стойке регистрации на него смотрели странно. Зачем альфа тащит другого альфу? Разве это не странно. Но номер ему дали, и ключ тоже. Сэм притащил Кастиэля в мотель, кинув на просторную, мягкую кровать. — Наконец-то.. — это слово вырвалось усталым стоном, но Сэм не сдался Это было похоже на миг перед падением в бездну — когда тело уже не слушается, а воздух становится вязким, как мед. Ангел метался на постели, сминая простыни беспокойными движениями, и вдруг — шёпот, сбивчивый, горячечный, вырвался из горла. Сэм оказался над ним прежде, чем успела растаять тишина. Губы — жадные, голодные — впились в изгиб шеи, туда, где под тонкой кожей билась тайна эрогенной карты, за ушами, по венке, к самому рту. Кастиэль замер, как струна, и первый стон его был похож на треск льда весной — неожиданный, ломкий, выпустивший волну феромонов в спёртый воздух комнаты. Но Сэм окаменел. Боль пришла не извне — изнутри, из предательской ошибки, которую он совершил, осмелившись вести с доминантным альфой. В один щелчок картина перевернулась: Кастиэль — пьяный не столько виски, сколько самим запахом желания — навис сверху, уверенный, как древнее божество. Он кусал кадык Сэма, вылизывал чужие губы, и слова упали в тишину тяжелее камней: — Если любовь — это ошибка, то кто мы? Потерянно. Разочарованно. Словно первый человек, понявший, что рай закрыт навсегда, выронил эти слова Кастиэль. Сэм замер. Признание? Неужели это признание? — мысль не успела оформиться, потому что ладонь Кастиэля легла на его пах, надавила — и мир сжался до алого спазма, до скулежа, который Сэм не смог проглотить. Всё его естество горело брачным огнём, он уже почти сдался, почти поверил, что сегодня будет сверху — жалкая, сладкая ложь, которую шептал себе в минуты слабости. Кастиэль сбросил одежду, как старую кожу, и потянул ткань с Сэма — медленно, почти благоговейно. Наклонился к груди. Губы — то нежнее шёлка, то острее клыков — прошлись по соскам, вылизывая, покусывая, дразня. Сэм выгибался под ним, хватая ртом воздух, сжимая плед так, что побелели костяшки. — Что... Что ты... Ах~ — стоны вырывались редкими, но меткими, как выстрелы. А потом Кастиэль замер. Опустил взгляд. Увидел своё тело — и эрекцию, твёрдую, невозможную, восставшую из пепла чужой боли. И тишина стала глубже, чем все бездны, которые они пережили вместе. Ангел не спрашивал разрешения. Он просто потянулся вперёд — туда, где тело Сэма уже горело, сжатое его пальцами, пойманное в капкан чужой воли. Но едва попытка стать единым целым встретила крик — резкий, содранный с горла, — Кастиэль застыл. Как лезвие, остановленное за миг до удара. Тогда он свёл бёдра Сэма вместе — тесно, почти до боли — и начал тереться о них, находя освобождение не внутри, а снаружи, у края, на грани. А рука его всё не отпускала грудь: сжимала соски, выкручивала, вела по телу дрожащую нить удовольствия, пока Сэм не выгнулся дугой и не кончил себе на живот — горячо, густо, с беззвучным стоном. Кастиэль замер на мгновение, глядя на белую нить, растёкшуюся по чужой коже. И собрал её в ладонь — медленно, почти благоговейно. А затем перенёс ниже, к самому входу, туда, где тело Сэма ещё не знало такого вторжения. Смазал этим же — своим же — семенем, словно даром, словно проклятием. Первый палец вошёл легче, чем ожидалось. Сэм всхлипнул. Второй — шире. Третий — уже пределом. Сэм пытался уползти — по-звериному, на локтях, срывая простыни, но бёдра не слушались, а низ живота горел странным, непривычным огнём. Ему начинало это нравиться? Или просто боль меняла имя? А когда пальцы ушли — пустота показалась почти обидной, — Кастиэль вошёл уже не рукой. Собой. Целиком. Сэм выдохнул — и этот выдох перешёл в долгий, тянущий стон. Боль давила изнутри, заполненность разрывала каждую клетку, а по позвоночнику поднималось нечто, чему ещё не придумали названия. Он чувствовал ангела так, как никогда не чувствовал никого — каждым нервом, каждым воспоминанием, каждой ошибкой, что привела их на эту постель. Кастиэль замер внутри, не двигаясь. Тяжело дыша. И почему-то не сводил взгляда с лица Сэма — ища там не боль, не страх, а тот самый ответ, на который сам не решался спросить. Они перестали быть двумя. Ритм родился сам — из мокрых ладоней, сбитого дыхания, из того, что молчало годами. Феромоны больше не давили, не враждовали: они пели в унисон, сплетаясь в вязкий, сладкий дым над изгибом спин. Кастиэль двигал бёдрами мягко, почти невесомо — не в такт телу, а в такт чужой душе. Миссионерская поза в этот миг была не схемой, а обещанием: смотреть в глаза, не прятать лица. Он входил в Сэма не как в вещь, не как в утоление, а как в ритуал. Каждый толчок отменял страх, каждый выдох писал на коже: «Ты не один. Ты нужен. Ты — не игрушка». Сэм не чувствовал себя раздавленным. Впервые — расправленным. Возбуждение поднималось от поясницы к затылку, путалось в волосах, дрожало под веками. Наслаждение не острой вспышкой — тягучей волной, в которой тонешь с улыбкой. И вдруг.. тишина. Кастиэль замер. Внутри — пульс, горячий, набухающий, чужой и до боли свой. Член вошёл до предела, и там, у самого основания, завязался узел. Тот, что природой прописан омегам, чтобы держать, не отпускать, чтобы сеять жизнь в самом пике. Но разве узел возможен с альфой? А Сэм — гамма. Сосуд с двумя горлышками. В нём течёт и власть, и податливость. Он не ловит феромоны так остро, как чистые омеги, — зато чувствует их глубже, всей тяжестью позвонков, всем эхом в тазовой кости. Он считает в себе и омегу и альфу. Он излился внутрь — горячо, густо, как расплавленный воск, который наконец нашёл свою форму. Стон вырвался не из горла — из самой глубины, из того места, где годы молчания сложились в тугую пружину. И она распрямилась. С хрипом, с дрожью, с тем влажным, почти болезненным наслаждением, когда мир сужается до одной-единственной точки — там, где их тела стали единым узлом. Стон перешёл в поцелуй. Кастиэль накрыл рот Сэма жадно, без позволения — но разве оно нужно, когда позволение прочитано в расширенных зрачках, в прикушенной губе, в том, как бёдра сами подаются навстречу? Французский, нет — испанский, нет — тот, у которого нет названия. Язык скользнул внутрь не нежно, а требовательно, смешивая их слюну с остатками крика, сплетая стоны в одну ноту, одну вибрацию на двоих. Сэм выгнулся, ловя ртом каждое движение языка, каждое прерывистое дыхание Кастиэля, который всё ещё пульсировал внутри, не отпуская, не выходя. Узел держал их скованными, и поцелуй стал продолжением этого плена — горячим, липким, с прикусами, с мокрыми звуками, с мгновениями, когда воздух заканчивается, но дышать не хочется. Кастиэль отстранился на миллиметр, только чтобы шепнуть что-то бессвязное в самые губы, и снова впился — уже глубже, медленнее, смакуя. Потому что первый раз не заканчивается на семяизлиянии. Первый раз заканчивается там, где двое перестают быть «я» и «ты». Где остаётся только «мы» — мокрые, спутанные, пульсирующие в такт одному сердцу. Быть может — их чувства не пьяный бред.. Быть может они созданы друг для друга?