Иглами под кожу

Покои Девятого Предвестника отродясь шли вразрез с самой концепцией роскоши. Здесь не было ничего свойственного тому, кто наконец дорвался до власти из нищеты. Эта комната создавалась как абсолютный сенсорный изолятор. Сюда не проникал гул людских забот и неуместных сторонних переживаний — здесь Панталоне смывал с себя чужие амбиции, ложь и липкий калейдоскоп из пылающей в самой сути своей ненависти. Дотторе сидел в кресле. Маска покоилась на подлокотнике, обнажая бледное, словно фарфоровое лицо. Без фальши лицедейства выглядело почти скульптурным, если бы не глаза — пронзительные, горящие багровыми искрами на фоне абсолютно неподвижных, острых черт. Пальцы неспешно играли с закрытым бархатным футляром глубокого полуночного цвета. Щелчок. Внутри, на черном шелке, ровным строем покоились серебряные иглы. Тончайшие, изготовленные по спецзаказу — без ушек, с идеально гладкими круглыми оголовьями, напоминающими капли ртути, что пора бы погрузить вглубь человеческого нутра и выудить на волю всю гниль, испепеляющую и без того сомнительный рассудок. Панталоне сидел на полу у его ног, оперевшись спиной о колени Доктора. Парадный меховой плащ и сомнительная атрибутика были небрежно сброшены на спинку кресла. С распущенными темными волосами, рассыпавшимися по плечам, он казался обманчиво хрупким. Но эта ментальная нагота, нарисовавшаяся из преисподней необдуманных решений, не есть корень проблемы. — Где гудит сильнее всего? — негромко спросил Дотторе. Его длинные пальцы ненавязчивым жестом коснулись висков Банкира. Движение казалось нежным, но по лезвию допустимой грани хотелось большего. — Затылок. И надбровные дуги, — Панталоне едва закинул голову, подставляясь под этот холодный калиброванный замер. — Сегодня на Совете они думали слишком громко. Их вечный скулёж о нехватке, глупая привычка грести под себя, топорные схемы и скопидомство... Это не политика, Зандик. Это нещадное жужжание забивается под черепную коробку и трещит там, как саранча в сухой траве. Я физически ощущаю, как тупею, просто находясь в одной комнате с их посредственностью. Иметь дело со Снежной было утомительно — слишком большая разница в темпе мышления. Любой чиновник — мелкий, сносно высокопоставленный — просчитывался за секунду, выдавая ровно те реакции, которых от него ждали. Жить среди предсказуемой массы было откровенно скучно, и только здесь и с ним это глухое раздражение на чужую медлительность превращалось в общее понятное молчание, выточенное под желанную гармонию, понятную только двум отщепенцам. Достав иглу, серебряный стержень замер между его пальцами. Дотторе никогда не пользовался стандартными медицинскими атласами каналов, он ориентировался по исключительной топографии Панталоне, которую изучил до последнего микрона. Доктор положил левую ладонь на лоб Банкира, мягко фиксируя его голову и заставляя шею натянуться. Правая рука с иглой зависла над точкой чуть выше переносицы — местом, где у Панталоне всегда собиралась резкая складка, когда человеческая глупость становилась невыносимой. — Готов? — спросил Дотторе, всматриваясь в расслабленное лицо под собой. — Давно, — выдохнул Панталоне, не открывая глаз. Серебряная игла вошла легко, почти без сопротивления. Металл разрезал кожу. — Первая. Инь Тан, — голос звучал ровно, как метроном, отсчитывающий секунды до конца света. — Здесь ветвится тройничный нерв и проходят надблоковые сосуды. Лобное брюшко мышцы спазмируется. Это блокирует венозный отток от лобных долей. Вторая игла ушла под затылочный бугор — Фэн Чи. Панталоне глубоко вдохнул, фиксируя, как ледяной разряд прошил позвоночный столб до самого крестца. Сталь заблокировала большой затылочный нерв, пока поток мыслей вдоволь прошелся по открывшимся очагам. Абсолютная, звенящая беспомощность, граничащая с чистейшим блаженством: цена любой ошибки сейчас равнялась калечащей боли и каралась неприятными последствиями вплоть до паралича, но именно это знание даровало долгожданную свободу от контроля. — Физиология вторична, — Панталоне слегка повернул голову, насколько позволяла сталь. — Мои сосуды сужает не гнев. Их сужает абсурдность того, что мне приходится выслушивать. Их ограниченность так искаженно неприступна, — тихий шепот. Его губы едва двигались, лицо превращалось в посмертную маску из белого мрамора, прошитую серебряными нитями. — Они видят лишь золото. Они поклоняются металлу, не понимая, что металл — лишь тень концепции всего бытия. Пальцы Дотторе скользнули ниже, оглаживая напряженные сухожилия шеи. Под его подушечками пульс банкира, до того рваный и частый, начал медленно выравниваться, подчиняясь навязанному ритму. — Люди — рабы осязаемого, — Дотторе взял третью иглу. Его пальцы двигались с пугающим изяществом, чертя в сантиметре от лица банкира невидимые дуги. — Они боятся того, что не могут потрогать, и преклоняются перед тем, что может их убить. Их мозг — рудимент. Набор простейших рефлексов: страх, голод, размножение. Мы совершаем ошибку, Феофан, пытаясь говорить с ними на языке логики. Животным нужен дрессировщик, а не философ. Игла вошла чуть выше ушной раковины. Из-под серебряного оголовья не выступило ни капли крови — Доктор знал топографию сосудов Банкира лучше, чем расположение улиц в заснеженной столице. Панталоне вдруг тихо, надтреснуто рассмеялся. — И над чем же ты смеешься? — Дотторе не убрал руки, его большой палец остался лежать на виске Панталоне, едва ощутимо поглаживая кожу возле замершего стержня. — Мое заключение кажется тебе неточным? — Никак нет, безупречно, как и всегда,— Панталоне прикрыл глаза, ловя губами прохладный воздух, пока пальцы судорожно вцепились в ткань собственных брюк. — Я смеюсь не над ними. Я смеюсь над собой. Над тем, что трачу свой ресурс на то, чтобы модерировать скотские инстинкты воплощения энтропии. Дотторе по началу не перебивал. Только с очередным движением банкира, чужая ладонь снова опустилась на макушку, жесткие пальцы зарылись в темные пряди, слегка потянув их назад, заставляя Панталоне замолчать и зафиксировать шею. — Твой экзистенциальный кризис вредит моей работе. Его пальцы чуть сильнее надавили на основание черепа, фиксируя суставы в статичном положении. Металл у уха едва заметно вибрировал от движения челюсти. Панталоне намек понял — замолчал, прекращая всякие попытки сопротивляться чужим маневрам. Саранча дохнет. Банкир полностью расслабился, доверяя свою жизнь и свой разум человеку, которого весь остальной мир считал безумным чудовищем. В этой комнате, очищенной от шума цивилизации, их общее сумасшествие казалось единственной истинной и естественной формой абстрактного порядка. Прошло около десяти минут. Панталоне перестал понимать, где заканчиваются стены и на каком расстоянии от него находится потолок. Пространство перешло в вакуум. Металл в коже больше не ощущался как чужеродные предметы; грани между серебром и плотью стерлись. Появилось странное, обратное ощущение: казалось, будто это не иглы удерживают его голову в статичном положении, а он сам, невесомый и лишенный костей, висит на трех тонких серебряных колючках, прибитый ими к чужим коленям. В какой-то момент Панталоне показалось, что стержни начали транслировать внутрь его головы немоту самого Дотторе — прискорбный ужас тишины, в которой Доктор жил годами. Сеанс достиг своей пиковой точки, за которой начиналось уже не лечение, а необратимое онемение тканей. — Возвращайся, — негромко произнес Дотторе. Голос разбил вакуум комнаты, показался Панталоне оглушительным ударом по барабанным перепонкам. Резкий, рваный выдох. Металл ушел, оставляя после себя пустую, сквозную дыру, в которую тут же хлынул воздух. Ткани судорожно сжались, Панталоне физически почувствовал, как кровь, стоявшая мертвым грузом, толчками пробивает себе путь обратно к лобным долям. Это было грязно. Реальность возвращалась некрасиво — с дурацким покалыванием, с внезапным осознанием жесткости чужих коленей под затылком, с ощущением собственного слишком горячего, липкого дыхания. — Рано задышал, — Дотторе изъял вторую. Ту, что в затылке. Третью, выше ушной раковины. Звук извлечения показался Панталоне мерзким — какой-то влажный, едва уловимый щелчок внутри черепа, будто нитку выдернули. Пространство комнаты, до этого безграничное, резко схлопнулось назад, в четыре скучные стены. Потолок стал слишком низким. Всё стало слишком осязаемым. И это ввело в дереализацию. Мир вокруг навалился всей своей скотской, тяжелой массой. Панталоне смотрел на свои руки на коленях, и они казались ему чужими, резиновыми отростками, не имеющими отношения к его разуму. Воздух в комнате, секунду назад казавшийся утопическим снисхождением, вдруг исчез вместе с богоугодным мгновением вознесения. Панталоне медленно поднялся с пола. Он оперся ладонью о край, возможно, стола, и этот жест окончательно разрушил иллюзию вакуума. На полированном дереве остался влажный, смазанный след от его взмокшей ладони. Парадный плащ, сброшенный на кресло, теперь выглядел ворохом мертвой, пахнущей мокрым зверем шерсти. Гипотезы и домыслы, о которой он кричал в своей голове десять минут назад, внезапно обернулись душной и бесчестной грязью. Дотторе не шевелился. Он сидел в прежней позе, лениво крутя в пальцах бархатный футляр. Маска так и лежала на подлокотнике. В свете ламп его бледное лицо казалось искажённым до неестественной и несобранной пустоты. Панталоне отчетливо, до тошноты разглядел микроскопические поры на его коже, синеву под глазами и запекшуюся корку на нижней губе Доктора — тот имел дурную привычку кусать её во время работы. Безупречный ученый, полубог из его мыслей, оказался просто куском плоти. Живым, изношенным куском плоти. — Психоз, Феофан, — Дотторе швырнул футляр на стол. Звук удара о дерево показался Панталоне плевком в лицо. Банкир судорожно сглотнул. К горлу подкатил горький, металлический привкус — то ли отголосок сужения сосудов, то ли чистая психосоматика от вернувшегося отвращения ко всему сущему. Внутричерепное давление рухнуло, и в этот пустой сосуд тут же хлынула лавина обычных человеческих реакций. Панталоне почувствовал, как по спине между лопаток катится покушение на рассудок. Рубашка мгновенно прилипла к телу, лишая остатков комфорта. Это было отвратительно. Это было так далеко от того, чем он только что упивался. Он подошел к зеркалу в углу — массивному, в тяжелой раме, чуть ли не единственный предмет интерьера, отражающий сущность мужчины. Но сейчас из амальгамы на него смотрело чудовище. Его собственное лицо выглядело истощенным. В левом глазу лопнул капилляр — не от игл, нет, просто от несвойственного монстру напряжения, с которым он сидел на совете Предвестников последние три часа. Багровое пятно на склере выглядело как кровавый потек на белом мраморе. Грязно. Убого. Панталоне коснулся пальцами стекла, словно пытаясь стереть это отражение. Саранча действительно замолчала, но цена этой тишины оказалась содранной иллюзией превосходства, которой он прикрывался от мира. Осталась только комната. Два уставших, изломанных ублюдка. И осточертелый воздух Снежной, который снова приходилось вдыхать.