Where After Begins

За день до выезда Вэй Усянь спустился в Цайи. Повод был самый простой: обувь. Он мог бы, конечно, поехать в той, что носил в Гусу. Обувь была хорошая, крепкая, аккуратная, как почти всё в Облачных глубинах. Но стоило подумать о юньмэнских низинах после дождей, о переправах, о мягкой земле у воды, как он сразу представил, как эта прекрасная подошва начнёт скользить по сырой глине, а верх пропитается водой уже к середине первого обхода. В Юньмэне нужна была другая обувь: не такая красивая, зато удобная, с толстой подошвой, чтобы не жалко было влезть в грязь и не думать о каждом шаге. Ещё он собирался купить новый шнур для Чэньцин. Старый перетёрся у крепления, и Вэй Усянь уже дважды ловил флейту локтем, когда она норовила выскользнуть при резком движении. Цайи встретил его обычным шумом. После зимы на улицах стало больше людей. Лавочники выкладывали товар ближе к дороге, дети носились между телегами, у воды спорили двое рыбаков, и запах жареного теста тянулся из знакомого проулка так уверенно, будто сам нашёл Вэй Усяня. Он свернул туда без особого сопротивления. Старуха, которая пекла лепёшки, увидела его издалека. — Опять вниз спустился, молодой господин? — А вы опять печёте так, что человеку невозможно пройти мимо. — Значит, человек слаб. — Я никогда не спорил с мудростью старших. Она фыркнула и перевернула лепёшку. Вэй Усянь купил больше, чем собирался. Часть положил в отдельный свёрток. — Это опять тому красивому? — спросила старуха. Вэй Усянь посмотрел на неё. — Как вы догадались? — Свои ты горячими ешь сразу, а эти просишь завернуть ровнее. Он открыл рот, закрыл, потом рассмеялся. — Вы слишком много замечаете. — Я старая, мне можно. Вэй Усянь взял свёрток осторожно, чтобы не помять. Лепёшки пахли жареным тестом и начинкой, тепло проходило через тонкую бумагу в ладонь. Он подумал о Лань Чжане: как тот возьмёт свёрток двумя руками, скажет «мгм», может быть, сразу уберёт на стол, а потом всё равно съест одну, пока Вэй Усянь будет делать вид, что не смотрит. Между ними всё ещё было трудно. Но он всё равно купил лепёшки. Это вышло само собой. Обувь нашлась в лавке у воды. Продавец долго уверял его, что эта пара выдержит и болото, и камень, и плохую дорогу. Вэй Усянь проверил швы, подошву, ремни, поторговался скорее из любви к процессу, чем ради выгоды, и вышел уже с новым свёртком. Шнур для Чэньцин купил у соседней лавки: тёмный, прочный, без украшений. Продавец пытался предложить с серебряной нитью, но Вэй Усянь представил лицо Лань Цижэня, если Чэньцин начнёт блестеть на солнце как праздничный пояс, и отказался. К берегу он вышел как будто случайно. Как будто. На самом деле ноги сами понесли туда, где мальчишка часто крутился после полудня: у старой лодки, которую давно не спускали на воду, рядом с низкой стенкой, где можно было сидеть и видеть сразу улицу, воду и подходы с двух сторон. Мальчишка был там. Он сидел на стенке, ел что-то из маленького бумажного кулька и болтал ногами. На нём была та самая обувь, которую Вэй Усянь отдал ему раньше. Уже истоптанная, с одной стороны подвязанная чужим шнурком, но целая. Не брошенная, не проданная, не обменянная на еду. Вэй Усянь заметил и сделал вид, что не заметил. — Опять занял лучшее место? Мальчишка посмотрел на него сверху вниз. — Я первый пришёл. — Веский довод. — Ты тоже можешь сидеть, если не будешь мешать. — Благодарю за милость. Вэй Усянь сел рядом, поставил свёртки у ног. Мальчишка сразу покосился на них, но не потянулся. Уже прогресс. Раньше бы сначала оценил, можно ли схватить и убежать. — Это не тебе, — сказал Вэй Усянь. — Я и не просил. — А это, может быть, тебе. Он достал одну лепёшку из своего свёртка и протянул. Мальчишка взял, не поблагодарил, но и не стал огрызаться. Укусил, пожевал, посмотрел на воду. Некоторое время они молчали. — Я скоро уеду, — сказал Вэй Усянь. Мальчишка перестал жевать. Не поднял головы, не повернулся. Просто застыл на короткий миг, а потом снова откусил от лепёшки так, будто ничего не случилось. — Я так и знал. — Что знал? — Весна наступит — ты уедешь. Тебе здесь плохо. Вэй Усянь посмотрел на него внимательнее. Мальчишка сказал это без жалости, просто как факт, который давно понял и теперь получил подтверждение. — Мне здесь нравится, — сказал Вэй Усянь. — Это не то же самое. Умный паршивец. Вэй Усянь отвернулся к воде. — Я уеду ненадолго. На неделю, может, чуть больше. В Юньмэн. Там будет большая охота. Мальчишка наконец посмотрел на него. — Какая охота? — Большая. — Это я понял. — Когда собираются кланы заклинателей. Приезжают главы, ученики, старшие. Для молодых заклинателей устраивают участки, где они могут охотиться на нечисть под присмотром. Бывают состязания в стрельбе, в меткости, в том, кто лучше держится на охоте. На улицах перед этим шумно, торгуют едой, приезжие глазеют друг на друга, некоторые девушки бросают цветы тем, кто им понравился. Мальчишка нахмурился. — Зачем? — Цветы бросают? — Да. — Чтобы показать, что заклинатель красивый, сильный или просто хорошо смотрится на мече. — И что он с ними делает? Вэй Усянь задумался. — Если умный — ловит и кланяется. Если глупый — делает вид, что не заметил, и потом получает цветком в лицо. Мальчишка представил это и коротко фыркнул. — Тебе бросали? — Конечно. Он сказал это так уверенно, что мальчишка прищурился. — Врёшь. — Иногда. — Сейчас врёшь? — Немного. На самом деле на Байфэншань ему бросали цветы. Много. В юности осыпали как дождем, в бытность Старейшиной Илина тоже не скупились, но все же бросали с опаской и сразу прятались, чтоб никто не заметил кто бросил в темного заклинателя цветком. Вэй Усянь вспоминал то время с теплотой. Тогда это казалось частью общего шума: стрелы, смех, взгляды, попытки выглядеть лучше, чем ты есть. — А нечисть настоящая? — спросил мальчишка. — Настоящая. — И детей туда пускают? — Не маленьких. Учеников. Тех, кто уже умеет держать меч, ставить защитные печати, слушать старших и не лезть туда, где их сразу съедят. — А если полезут? — Значит, их старшие плохо учили. Или они дураки. — И что тогда? — Тогда кто-то вроде меня бегает и вытаскивает их за шкирку. Мальчишка посмотрел на него с новым интересом. — Ты там будешь вытаскивать? — Надеюсь, нет. Я еду проверять участки заранее, чтобы вытаскивать пришлось меньше. — Ты заклинатель? Вэй Усянь поднял брови. — Ты только сейчас догадался? — Ты не похож. — На кого? — На тех, кто ходит прямо и смотрит так, будто все вокруг им должны. — Значит, я очень хороший заклинатель. Маскируюсь. Мальчишка снова фыркнул, но уже мягче. Вэй Усянь сам не заметил, как начал рассказывать дальше. Не о тёмной ци, не о кланах, не о политике, а о Юньмэне. О том, что там вода там везде - чистая, теплая. Что летом лотосы растут так густо, что между листьями можно спрятаться от старших и всё равно тебя найдут, потому что ты сам начнёшь смеяться. Что из корней варят суп, а семечки можно есть свежими, если вытащить их из зелёных коробочек, или сушить, чтобы потом добавлять в сладкое и в отвары. Мальчишка нахмурился сильнее. — Вы что, цветы едите? Вэй Усянь посмотрел на него, потом рассмеялся. — Не лепестки. Семена. И корни. — Корни ещё ладно. А семена из цветов зачем? — Потому что вкусно. — Всё, что вкусно, обычно дорого. — Иногда. Но в Юньмэне лотосов много. — Значит, там люди едят цветы, потому что у них слишком много цветов? — Если ты скажешь это при ком-нибудь из Юньмэн Цзян, тебя, возможно, заставят съесть целую миску лотосового супа, чтобы ты научился уважать корни. — Я бы съел. Сказано было просто. Без просьбы. И от этого Вэй Усянь сжал пальцы на краю стены. — Свежих семечек сейчас может ещё не быть, — сказал он. — Рано. Но сушёные должны найтись. Привезу тебе кулёк. Мальчишка посмотрел на него с подозрением. — Правда? — Правда. — Не забудешь? — Постараюсь не умереть от стыда, если забуду. — Это не ответ. — Не забуду. Мальчишка кивнул, будто принял к сведению обещание, но не собирался заранее в него верить. Вэй Усянь посмотрел на его худые руки, на подвязанный шнурок у обуви, на то, как он сидит боком, чтобы видеть улицу и воду одновременно. И внезапно, без всякой подготовки, выпалил: — Хочешь со мной? Мальчишка медленно повернул голову. — Куда? Вэй Усянь уже понял, что сказал. И понял, что надо было бы тут же заткнуться. — В Юньмэн. Посмотрел бы сам. Большая охота, лотосы, улицы. Вернулся бы потом… Он не договорил. Вернулся бы потом куда? На эту стенку? К старой лодке? В чужие подворотни, где весной легче, чем зимой, но голод от этого не исчезает? Или он потащит его в Гусу, где мальчишку придётся умыть, одеть, вписать в правила, к которые он нарушит в тот же вечер? Или оставит в Юньмэне, будто Цзян Чэну мало было забот перед первой большой охотой за два десятилетия? Что ты несёшь, подумал Вэй Усянь. Мальчишка тоже не ответил сразу. Он жевал губу, смотрел на воду, потом на свёртки у ног Вэй Усяня. В лице у него было не только недоверие. Было желание. Осторожное, злое, голодное до всего, что ему только что рассказали: дороги, кланов, цветов, стрельбы, еды, места, где лотосов так много, что их семена едят просто потому, что вкусно. Потом он отвёл взгляд. — Не пойду. Вэй Усянь не стал спрашивать почему. — Хорошо. — Мне и тут нормально. — Конечно. — Принеси семечки. — Принесу. — Кулёк. — Целый кулёк. Мальчишка спрыгнул со стенки. Вэй Усянь уже решил, что тот убежит, но вдруг понял, что до сих пор не знает, как его зовут. Странно. Больше полугода он встречал его в Цайи, приносил еду, отдавал старую одежду, сидел рядом у воды, слушал его огрызания и считал, что знает. А имени не спросил. — Эй, — окликнул он. Мальчишка остановился. — Что? — Как тебя зовут? Тот сразу насторожился. — Зачем? — Чтобы знать, кому я обещал семечки. А то вдруг привезу, а тут десять таких же голодных философов сидят. Мальчишка подумал. — Шэнь Ян. Вэй Усянь повторил про себя. Шэнь Ян. А-Ян. На мгновение что-то неприятно дёрнулось внутри. Не страх. Не настоящее воспоминание даже. Просто созвучие, от которого в голове вспыхнуло другое лицо: другая улыбка, безумный смех, смешанный со слезами, Сяо Синчэнь, чужая сломанная судьба, которую уже никак не исправить. Вэй Усянь тут же разозлился на себя. Бред. Сколько Янов на свете. Этот мальчишка не Сюэ Ян. Сюэ Ян мёртв. А ребёнок перед ним просто худой, упрямый, голодный и слишком хорошо умеет не ждать от взрослых ничего хорошего. — Шэнь Ян, значит, — сказал он. — Не забудь про семечки. — Два кулька. Шэнь Ян прищурился. — Если не принесёшь, я всё равно тебя найду. — Не сомневаюсь. Мальчишка развернулся, но Вэй Усянь почему-то спросил: — Если я не вернусь, скучать будешь? Шэнь Ян остановился. Не сразу ответил. Посмотрел на него серьёзно, почти сердито. — С чего это мне по тебе скучать? И убежал. Быстро, ловко, через боковой проход между лавками, будто разговор закончился не потому, что закончился, а потому что он сам решил уйти первым. Вэй Усянь смотрел ему вслед. Будет, подумал он. Наверное, будет. И снова пришла мысль: забрать бы. Он молча взял свёртки и пошёл обратно к дороге в Облачные глубины.

***

Когда Вэй Усянь вернулся из Цайи, в цзинши уже горел свет. Он задержался у двери дольше, чем нужно было, поправил свёрток с лепёшками в руке и только потом вошёл. Новую обувь поставил у стены, рядом бросил шнур для Чэньцин, а лепёшки понёс к столу осторожно, как несут вещь маленькую, но почему-то важную. Лань Чжань сидел за столом. Работы учеников перед ним были сложены ровной стопкой, кисть вымыта, тушь закрыта. Он уже не проверял. Вэй Усянь сразу понял, что тот ждал его, и сделал вид, что не понял. — Из Цайи, — сказал он, кладя свёрток на стол. — Для тебя. Старуха сказала, что я опять покупаю не себе, потому что свои я ем сразу, а для тебя прошу завернуть ровно. Лань Ванцзи посмотрел на свёрток, потом на его мокрый подол. — Ты промок. — Не сильно. Не переживай. Лань Чжань поднялся, подошёл, снял с его плеч верхнюю одежду. Сделал это молча, без суеты, как много раз до этого: стянул мокрую ткань, убрал в сторону, подал сухую. Вэй Усянь хотел сказать, что сам справится, но передумал. После Цайи внутри всё ещё держалось простое тепло: жареное тесто в бумаге, голос старухи, Шэнь Ян у воды, обещание привезти лотосовые семечки. Ему не хотелось начинать вечер с колкости. Он переоделся и сел за стол. Лань Чжань развернул лепёшки. Запах сразу заполнил комнату: масло, жареное тесто, начинка, дым от уличной жаровни. Лепёшки ещё были тёплые, только края уже начали мягчеть. Лань Чжань разломил одну пополам и подвинул ему часть. Вэй Усянь взял, хотя покупал не для себя. Они ели почти молча. В этом молчании не было прежней лёгкости, но и острой ссоры тоже не было. После того вечера, когда Лань Чжань сказал «ты давно туда хотел», они не ругались. Не выясняли, не возвращались к письму Цзян Чэна, не говорили о мороке, не говорили о руке протянутой Лань Чжанем и отвергнутой Вэй Усянем, которую Вэй Усянь тогда не взял. Они жили рядом аккуратно обходили разговор, который назревал, но до которого они так и не доходили. Вэй Усянь вставал рано, возвращался поздно, приносил запах туши, бумаги, чужих лавок и сырой улицы. Лань Чжань спрашивал коротко, Вэй Усянь отвечал ещё короче. Иногда Лань Чжань оставлял ему ужин. Иногда ждал сам. Потом стал ждать так, чтобы это нельзя было назвать ожиданием. Вэй Усянь откусил лепёшку и посмотрел, как Лань Чжань ест свою: аккуратно, небольшими кусками, почти торжественно для простой еды с улицы. Старуха была бы довольна. Он подумал, что, может быть, они оба просто слишком долго держали себя на взводе. Завтра выезд в Юньмэн, впереди дорога, большая охота, чужие главы, ученики, клетки, печати, грязь под ногами и Цзян Чэн, который наверняка уже нашёл десять причин орать на всех к утру. Может быть, не надо сегодня вытаскивать на всё сразу. Может быть, напряжение само сойдёт, если дать им немного остыть. Можно было доесть, убрать со стола, лечь рядом. Можно было обняться и спать. Можно было утром проснуться не с ощущением, что они опять разошлись по разным сторонам. Он почти поверил в это. — Вкусно? — спросил Вэй Усянь. Лань Чжань поднял глаза. — Мгм. — Я знал. Я теперь у неё почти постоянный покупатель. Скоро она будет спрашивать, сколько лепёшек нужно Ханьгуан-цзюню лично и сколько — чтобы молодой господин не съел всё по дороге. Лань Чжань смотрел на него чуть мягче, чем в последние дни. Не улыбался, но взгляд перестал быть закрытым. Вэй Усянь хотел воспользоваться этим. Не для большого разговора, нет. Хотя бы для начала. Сказать что-нибудь простое: «Лань Чжань, я люблю тебя» Или: «Я правда еду работать». Или хотя бы: «Я знаю, что ты помнишь морок и мне жаль что я тогда причинил тебе боль». Он успел только открыть рот. Лань Чжань потянулся через стол, взял его за руку и поцеловал внутреннюю сторону запястья. Вэй Усянь замолчал. Поцелуй был лёгкий, почти осторожный. Губы коснулись кожи там, где бился пульс, задержались на мгновение. Потом Лань Чжань перевернул его руку ладонью вверх и поцеловал ещё раз, ближе к основанию большого пальца. У Вэй Усяня пересохло во рту. Разочарование пришло не сразу. Сначала тело успело отозваться. Кожа под губами Лань Чжаня стала слишком чувствительной, пальцы сами чуть согнулись, в животе потеплело. И только следом пришла мысль: сегодня они тоже не поговорят. Ну что ж. Сколько раз он сам делал то же самое. Сколько раз закрывал Лань Чжаню рот поцелуем, садился к нему на колени, тянул за пояс, ложился на спину, лишь бы не отвечать. Сколько раз превращал разговор в постель и потом ещё обижался, что утром напряжение между ними никуда не делось. Лань Чжань поднялся и обошёл стол. Вэй Усянь всё ещё мог остановить. Отвести руку, сказать: сначала поговорим. Он даже почти хотел этого. Но Лань Чжань наклонился, поцеловал его, и желание оказалось быстрее обиды. Лань Чжань целовал медленно, без спешки. Вэй Усянь ответил, положил ладонь ему на грудь, почувствовал ровное тепло под одеждой и сам потянулся ближе. Лань Чжань обнял его за талию, поднял со стула, и они неловко задели стол. Бумага с лепёшками смялась, чашка тихо стукнула о край подноса. Вэй Усянь выдохнул ему в рот смешок, Лань Чжань поймал этот смешок губами. Потом поцелуй стал глубже. Лань Чжань сильнее сжал его за талию, пальцы прошлись под поясом по голой коже. Лань Чжань целовал шею, сначала губами, потом чуть прикусил, и каждый новый укус был чуть сильнее предыдущего: на плече, под воротом, на мягком месте сбоку от шеи. Вэй Усянь шипел сквозь зубы и сам подставлялся, потому что боль была короткая, горячая, сразу растворялась в удовольствии. Они дошли до постели, почти не разрывая поцелуя. Лань Чжань уложил его на спину и наклонился следом. Вэй Усянь потянулся к его поясу, развязал узел, сунул руку под слои одежды, нашёл горячую кожу живота, потом ниже. Лань Чжань перехватил его пальцы, на секунду прижал к постели, но тут же отпустил и вновь прижал его руку к губам. Вэй Усянь улыбнулся ему в губы и снова полез под одежду. — Лань Чжань, — сказал он тихо, почти насмешливо. — Завтра рано выезжать. Лань Чжань опустился ниже, не ответив. Вэй Усянь успел вдохнуть, и на этом весь его смешок закончился. Рот Лань Чжаня обхватил его член, горячий, влажный, слишком хорошо знающий как доставить ему удовольствие. Только на несколько секунд, недолго, но этого хватило, чтобы Вэй Усянь выгнулся и вцепился ему в плечи обеими руками. Ногти прошли по коже через сдвинутую ткань, потом по голому месту у ключицы. Он понял, что поцарапал до крови, когда Лань Чжань дёрнулся, но не отстранился. — Лань Чжань… Лань Чжань поднял голову. На губах у него осталась влажность, взгляд был тяжёлый, тёмный. Вэй Усянь смотрел на него и уже плохо помнил, о чём собирался говорить за столом. Он потянулся вверх, ухватился за ленту у него на лбу, развязал быстрее, чем получилось бы в другой раз, и отбросил в сторону. Лента упала где-то на пол, белая полоска среди сбитой одежды. Лань Чжань посмотрел туда, потом на него. Вэй Усянь не успел понять, что именно изменилось в его лице. Лань Чжань поймал обе его руки, поднял над головой и перехватил одной ладонью за запястья. Оба тонких запястья Мо Сюаньюя уместились в его руке слишком легко. Вэй Усянь дёрнулся скорее от неожиданности, чем чтобы вырваться, но хватка сразу стала крепче. — Лань Чжань. Лань Чжань не отпустил. Свободной рукой он развязал остатки его одежды, стянул ткань с бёдер, развёл ноги. Вэй Усянь смотрел на его лицо, на выбившиеся волосы, на след от своих ногтей у плеча, и удовольствие ещё держало его так крепко, что первая тревога прошла почти незамеченной. Пальцы Лань Чжаня вошли резко. Обычно он не торопился. Даже когда хотел сильно, даже когда сам уже дрожал от сдерживания, он давал телу Вэй Усяня время: по одному пальцу, медленно, с поцелуями, с паузами, пока боль не уходила и тело не начинало тянуться само. В этот раз он растягивал быстро, почти деловито. Пальцы двигались коротко, жёстко, с нажимом, будто Лань Чжань старался выполнить всё необходимое и перейти дальше, пока не передумал сам или не дал передумать Вэй Усяню. Вэй Усянь сжал зубы. Тело, привыкшее за зиму к Лань Чжаню, принимало его пальцы лучше, чем должно было после такой спешки. Это тоже злило. Он поднял бёдра, подался навстречу, хотя внутри уже саднило. Лань Чжань заметил. И всё равно не замедлился. Вэй Усянь тогда понял, что всё выходит за ту грань, где утром можно будет легко сказать: просто соскучились. Он мог остановить. Лань Чжань остановился бы. Вэй Усянь знал это так же твёрдо, как знал собственное имя. Нужно было сказать одно слово не тем голосом. Не «Лань Чжань» сквозь возбуждение, не хриплый смех, не поддразнивание, а ясно: хватит. Он не сказал. Потому что хотел увидеть, как далеко Лань Чжань зайдёт. Потому что ему самому хотелось не разговора, а этого тяжёлого тела сверху, этой руки на запястьях, этого злого молчания вместо ответов. Потому что от грубости Лань Чжаня в нём поднималось что-то такое же злое, голодное и некрасивое. Потому что он уже устал быть тем, кто всё время шутит, уворачивается и делает вид, что всё можно разрешить только шуткой и поцелуем. — Продолжай, — сказал Вэй Усянь. Лань Чжань посмотрел на него. Вэй Усянь повторил, уже ниже: — Продолжай. Лань Чжань вынул пальцы, подался вперёд и вошёл. Первые секунды всегда были болезненными. Член Лань Чжаня каждый раз оказывался слишком крупным, даже после подготовки. Обычно Лань Чжань замирал, давал привыкнуть, целовал, ждал, пока Вэй Усянь сам начнёт двигаться под ним. Сейчас он не дождался. Вошёл до конца, выдохнул резко и сразу задвигался. Вэй Усянь дёрнулся всем телом. Боль прошла горячей волной от поясницы вниз, между ног запекло так сильно, что собственный член сразу чуть опал. Он потянул руки вниз, инстинктивно, чтобы упереться, оттолкнуть, притянуть, хоть как-то поменять угол, но Лань Чжань перехватил запястья выше и прижал к постели сильнее. — Подожди, — сорвалось у Вэй Усяня, почти беззвучно. Лань Чжань остановился не сразу. Один толчок, второй, только потом замер, тяжело дыша. Посмотрел вниз, увидел, как тело Вэй Усяня отозвалось болью, как член уже не стоит так твёрдо, как минуту назад. Осмысленность на его лице мелькнула и тут же утонула в другом. Он не отпустил рук. Свободной ладонью Лань Чжань коснулся его члена, провёл по стволу, осторожнее, чем двигался внутри, но слишком уверенно для извинения. Большой палец прошёл под головкой, там, где Вэй Усянь был чувствительнее всего. Потом Лань Чжань наклонился, прикусил сосок, не сильно, но ровно настолько, чтобы тело вздрогнуло и предало его окончательно. Вэй Усянь застонал. Громко, несдержанно, почти сердито. Член снова налился в руке Лань Чжаня. Вэй Усянь почувствовал это с каким-то унизительным облегчением. Тело сдавалось быстрее, чем он успевал решить, хочет ли злиться. Лань Чжань знал его слишком хорошо. Знал, как держать, где нажать, где прикусить, как провести пальцами, чтобы боль не ушла, но перестала мешать удовольствию. И сделал это. После этого Вэй Усянь почти перестал думать. Ощущения пошли одно за другим, слишком густо. Член Лань Чжаня двигался внутри жёстко, без прежней выверенной осторожности; его рука работала на члене Вэй Усяня в другом ритме, точнее, почти зло от знания, как быстро довести. Запястья ныли в хватке рук, плечи тянуло от неудобного положения, губа болела после укуса. Вэй Усянь пытался поднять бёдра, толкнуться навстречу или наоборот убежать от движений внутри, он и сам не знал, сбивался, стонал, снова тянул руки вниз и снова не мог. Он кончил быстро. Слишком быстро, почти не успев распробовать удовольствие. Тело сжалось вокруг Лань Чжаня, член дёрнулся в его руке, горячее попало на живот. Вэй Усянь запрокинул голову, дыхание вырвалось хрипом, пальцы судорожно сжались в пустоте, потому что руки всё ещё были удержаны. На несколько ударов сердца стало легче. Только на несколько. Лань Чжань не остановился. Не дал ему выдохнуть, не дал собрать тело обратно, не дал даже решить, хорошо ему или уже слишком. Он убрал руку с его члена и снова ухватил за бедро, входя глубже, быстрее, уже не следя за тем, хорошо Вэй Усяню или нет. Член Вэй Усяня лежал на животе тяжёлый, мокрый, только что кончивший, слишком чувствительный от любого случайного касания. Внутри всё ещё дрожало после оргазма, но Лань Чжань двигался дальше, теперь догоняля только своё удовольствие. Вэй Усянь открыл глаза. Лицо Лань Чжаня было близко, но взгляд будто не был сосредоточен. Не пустой, не чужой, просто захваченный тем, что он делает. Вэй Усянь видел напряжённую челюсть, влажные губы, царапины на плече, выбившиеся волосы, и не мог понять, чего хочет сильнее: чтобы Лань Чжань закончил быстрее или чтобы дождался, пока тело Вэй Усяня снова сможет хотеть вместе с ним. Между ними звучало всё, что они обычно прятали под словами о любви и заботе: влажные резкие звуки, скрип постели, сбитое дыхание, стон, который Вэй Усянь уже не пытался сдержать, короткий глухой звук вырывающийся из Лань Чжаня, когда он менял угол. Вместо разговора о Юньмэне, о письме, о мороке, о той руке, которую Вэй Усянь не взял, они снова оказались на постели. Вэй Усянь лежал под ним с удержанными руками и принимал каждый толчок, потому что сам сказал продолжать, а Лань Чжань двигался так, будто уже не хотел помнить, что умеет быть осторожным и нежным. Вэй Усянь почувствовал, как по виску в волосы с что-то потекло, и не сразу понял, что это слеза. Не от одной боли. От всего сразу: от перегруза, от слишком резкого удовольствия, от тела, которое уже не понимало, что с ним делают, от собственного упрямства, от того, что он всё равно не сказал «хватит». Лань Чжань заметил не сразу. Когда заметил, его движение сбилось. Рука на бедре сжалась, потом ослабла. Но он был уже слишком близко. Вэй Усянь понял это по дыханию, по тому, как Лань Чжань низко наклонился, почти прижимая его к постели всем весом, по короткому рывку бёдер. Он вышел в последний момент. Кончил на него. Горячее легло на член, на живот, на внутреннюю сторону бедра. Вэй Усянь вздрогнул от первого касания, потом лежал неподвижно, глядя в потолок. Мысль пришла глупая, неприятная и слишком ясная: как метка.  Лань Чжань застыл над ним, тяжело дыша. Потом медленно отпустил его руки. Кровь вернулась в пальцы болезненным покалыванием. Вэй Усянь согнул кисти, поморщился и повернул голову. На запястьях уже проступали следы. Там, где пальцы Лань Чжаня держали сильнее всего, кожа темнела неровно, полосами. На правой руке, ближе к кости, пятно уходило в синеву прямо на глазах. Лань Чжань смотрел туда же. Осмысленность возвращалась к нему постепенно. Сначала взгляд сфокусировался на руках. Потом на губе Вэй Усяня, распухшей после укуса. Потом на мокром следе у виска. — Вэй Ин, — сказал Лань Чжань хрипло. Вэй Усянь поднял руку, хотя запястье сразу отозвалось болью, и положил пальцы ему на рот. — Не надо. Лань Чжань не двинулся. — Я сам сказал продолжать. Это было правдой. Он сказал. Дважды. Не под давлением, не из страха, не потому что не мог иначе. Он хотел. Он сам снял ленту, сам потянул Лань Чжаня к себе, сам не остановил, когда понял, что всё уходит туда, откуда утром будет стыдно возвращаться. Лань Чжань смотрел на него так, будто эта правда только делала всё хуже. — Воды принеси, — сказал Вэй Усянь. Лань Чжань поднялся сразу. Пока он ходил за водой, Вэй Усянь лежал на спине, не двигаясь. На животе и бёдрах остывало семя его и Лань Чжаня. Внутри саднило, член был слишком чувствительным, запястья ныли, губа пульсировала. Удовольствие ещё не ушло до конца; оно сидело в мышцах, тяжёлое, тупое, смешанное с усталостью. От этого было хуже, потому что нельзя было честно назвать всё только плохим. Он хотел. Ему понравилось. И сейчас, лежа с мокрым животом и руками, которые уже начинали синеть, он всё равно помнил, как его выгнуло от руки Лань Чжаня, как тело сдалось на укус, как он сам сказал «продолжай». Лань Чжань вернулся с водой и чистой тканью. Сел рядом, не попросил разрешения, но двигался так осторожно, что Вэй Усянь почти разозлился заново. Сначала вытер его живот, член, бёдра. Ткань была тёплой, движения медленными. Потом убрал след у виска, коснулся распухшей губы и остановился. — Нормально, — сказал Вэй Усянь. Лань Чжань промолчал. Лань Чжань взял его правую руку, подложив пальцы под запястье так, чтобы не нажать на следы. Это было нелепо после того, как он только что удерживал эти же руки одной ладонью. Вэй Усянь смотрел на его опущенное лицо и видел, как Лань Чжань разглядывает будущие синяки. — К утру не пройдёт, — сказал Вэй Усянь сам, чтобы не слышать это от него. Лань Чжань поднял глаза. — Я знаю. Конечно, знает. Слабое ядро Мо Сюаньюя плохо справлялось даже с обычными ушибами. Следы после тренировок держались дольше, чем Вэй Усянь ожидал. Царапины заживали медленнее. Синяки расползались под кожей и уходили с трудом. Лань Чжань совсем недавно говорил о слабом ядре так, будто оно было причиной оставить Вэй Усяня в Гусу. Теперь это же слабое ядро сохранит на нём следы его пальцев. Вэй Усянь увидел, как Лань Чжань понимает это, и не выдержал первым.  Поднял свободную руку, коснулся его лица, провёл пальцами по щеке, там, где кожа была горячей. — Лепёшки, — сказал он. — Я за ними, между прочим, ходил. Лань Чжань несколько мгновений смотрел на него, наклонился, поцеловал уже осторожно. Совсем иначе. Почти виновато. Вэй Усянь ответил. Не потому что хотел стереть то, что было, а потому что после резкости это осторожное прикосновение вдруг стало нужным. Проблема была в том, что Вэй Усянь его не винил. Вэй Усянь не собирался сейчас делать из него чудовище только потому, что на коже остались следы его пальцев. Он сам привёл Лань Чжаня сюда. Всю зиму приводил. Раз за разом. Ему было скучно — он садился на Лань Чжаня. Ему было страшно — он лез к нему под руки. Ему было что сказать — он опускался перед ним на колени и затыкал себе рот его членом. Ему не хотелось слышать ответ — он закрывал рот Лань Чжаня поцелуем. Он сам показывал Лань Чжаню, что так можно. Что вместо разговора можно просто поцеловать. Вместо обиды — руки на бёдрах. Вместо вопроса — зубы на коже. Вместо “мне плохо” — постель, в которой голова наконец перестаёт работать. И Лань Чжань тоже всё это принимал. Не молча стоял рядом, пока Вэй Усянь разрушает их обоих. Нет. Он сам участвовал. Сам отвечал. Сам развязывал пояс. Сам тянул его ближе. Сам видел, что Вэй Усянь приходит к нему не только от желания, и всё равно брал. Всю зиму Лань Чжаню тоже было что сказать. О Юньмэне. О мороке. О том, как Вэй Усянь в том сне не взял его руку. О том, что теперь снова рвётся туда, где Лань Чжань не может быть для него домом. Он не сказал, но сегодня показал. Жёсткостью. Пальцами на запястьях. Укусами. Тем, как держал и не отпускал. Тем, как входил в него не только от желания, но и от злости, которую не смог облечь в слова. Вэй Усянь понимал это. Не оправдывал. Понимал. И именно от этого становилось неприятнее. Потому что теперь нельзя было сделать вид, что случилось что-то простое. Нельзя было сказать: Лань Чжань сорвался, а я ни при чём. Нельзя было сказать и обратное: это всё я, он только ответил. Нет. Они оба пришли сюда. Сами. Долго. Упрямо. Каждый раз выбирая самый быстрый путь не говорить. Раньше короткого “мгм” Лань Чжаня хватало на многое. Раньше шуток Вэй Усяня тоже хватало. Перевести, сбить, рассмешить, обойти острый край, сделать вид, что ничего страшного. Но теперь этого больше не хватало. У них были не случайные ночи, не украденные поцелуи, не притяжение, которое можно спрятать за смехом. У них были отношения. А в отношениях, как ни отвратительно это звучало, надо было разговаривать. Только они оба этого не умели. Не хотели. Боялись. Потому что стоило открыть рот по-настоящему, и оттуда полезло бы не только про морок. Не только про Юньмэн. Не только про то, что Вэй Усянь сказал ложному Цзян Чэну что он самое большое искушение, а настоящую руку Лань Чжаня не взял. Тогда пришлось бы говорить с самого начала. О прошлой жизни. О том, как Лань Чжань приходил и не мог достучаться. О храме предков. О золотом ядре. О Цзян Чэне. О тринадцати годах, в которых Вэй Усяня не было, а все остальные жили дальше. О храме Гуаньинь. О том, что после всего этого они просто решили, будто любовь сама разрешит то, что они никогда не обсуждали и обходили сторойной. Морок ничего не начал. Он только сделал видимым то, что давно уже назревало. И это был разговор не на один вечер. Не на один час перед дорогой. Не перед первой большой охотой в Юньмэне за почти двадцать лет. Завтра ему нужно быть собранным. Нельзя подвести Цзян Чэна. Нельзя подвести Цзинь Лина. Нельзя сорваться на охоте, потому что он опять не спал и всю ночь разбирал собственную жизнь. Лань Чжаню тоже нужно быть собранным. Нельзя подвести Лань Сичэня и Гусу Лань, которые слишком многое ставили на эту поездку, даже если старались не говорить этого вслух. Значит, сейчас они снова отложат. От этой мысли Вэй Усяню стало муторно. Потому что он снова выбирал то же самое. Не секс на этот раз. Не поцелуй вместо ответа. Просто молчание. — Лань Чжань, — сказал он тихо. — Не сейчас. Лань Чжань поднял глаза. — Вэй Ин. — Завтра дорога. Это было жалкое оправдание. И настоящее. Лань Чжань ничего не ответил. Позже он принёс со стола лепёшки. Уже остывшие. Разломил одну пополам и протянул ему. Вэй Усянь взял, завернувшись в плед, и ел медленно, хотя почти не чувствовал вкуса. Лань Чжань сидел рядом. Не вплотную. Чуть дальше, чем обычно, будто сам не знал, имеет ли право придвинуться. После еды он убрал свёрток, сложил одежду, погасил лишнюю лампу и вернулся к постели. Лёг рядом. Не сразу обнял. Вэй Усянь смотрел на его профиль в полутьме и думал, что Лань Чжань сейчас корит себя. Не стоит, хотел сказать Вэй Усянь. Я же сам тебя не корю. Но это было бы неправдой. Не корил — нет. Но неприятное чувство сидело под рёбрами. Не вина даже. Стыд. Не за то, что он хотел Лань Чжаня. Не за то, что ему понравилось. Не за то, что было больно и всё равно хорошо. За то, что они оба снова выбрали не говорить. Если уж кого-то обвинять, то его самого. Вэй Усянь тут же поморщился. Глупо. Нельзя свалить всё на себя и назвать это честностью. Лань Чжань не был пустым сосудом, в который Вэй Усянь всю зиму складывал свои страхи. У него были руки. Желание. Злость. Выбор. Он тоже приходил в эту постель, тоже отвечал, тоже молчал. Значит, если и была вина, то общая. Или не вина даже, а их общее неумение говорить.  Вэй Усянь выдохнул и подвинулся ближе. Лань Чжань сразу повернул голову. Вэй Усянь сделал вид, что не заметил его настороженности, подлез ему под бок, обнял за грудь и спрятал лицо у шеи. Лань Чжань замер. Потом осторожно положил руку ему на спину. Вэй Усянь прижался сильнее. Тело саднило. Запястья пульсировали. Внутри неприятно ныло, и он надеялся, что к утру хотя бы мелкое заживёт: прикушенная губа, слишком резкая боль внутри, места, где кожа была натёрта и перегрета. Если нет, Лань Чжаню будет совсем невыносимо это видеть. От того, что он сам сделал больно. И всё равно — Вэй Усянь не мог сказать, что ему не понравилось. Понравилось. Вот это и пугало. Понравилось, что Лань Чжань сорвался. Понравилось, что был злым. Понравилось даже то, что тело ответило сразу, слишком быстро, слишком охотно. Он мог бы снова спрятаться за Мо Сюаньюя. Сказать себе: это тело такое. Его так научили. Оно само выгибается, само хочет, само принимает боль за удовольствие. Хватит, подумал он устало. Это твоё тело сейчас. Если бы ты не хотел, оно бы не подалось. Мысль была неприятная, но правильная. Не вся правда, как и всё сегодня, но достаточно правды, чтобы не прятаться за то что это тело когда-то принадлежало не ему. Сейчас оно было его. Он хотел. Он выбрал. Он остался. Лань Чжань натянул на него плед повыше. Вэй Усянь чуть повернул голову и коснулся губами его шеи. Просто коротко. Без приглашения дальше. Без попытки снова уйти туда же. Под щекой у Лань Чжаня быстро билось сердце. Слишком быстро. Значит, он не спокоен. Конечно, не спокоен. Любой другой человек после такой ночи, наверное, чувствовал бы себя рядом с Лань Чжанем неуверенно. Осторожно. Может быть, даже испуганно. Вэй Усянь не чувствовал. Это тоже было странно, если подумать. Но он знал Лань Чжаня. Знал эти руки, которые сейчас держали его крепко и уже совсем не больно. Знал это молчание. Знал, что Лань Чжань сейчас сам в ужасе от того, как далеко зашёл, и не заснёт долго. Будет лежать, смотреть в темноту и снова думать: здесь надо было остановиться, здесь отпустить, здесь спросить, здесь не верить одному только “продолжай”. Вэй Усянь не хотел, чтобы он думал об этом один. Но сил говорить не было. Не сегодня. Он только устроился ближе, положил ладонь Лань Чжаню на грудь и почувствовал, как сердце под ней постепенно, очень медленно, всё же становится ровнее. Лань Чжань обнял его крепче. Осторожно. Вэй Усянь закрыл глаза. Давно они не засыпали так. То ли с письма о большой охоте. То ли ещё с зимы. Он уже не мог вспомнить. Перед сном Вэй Усянь подумал, что разговор всё равно догонит их. В Юньмэне. После охоты. После первой свободной минуты, от которой уже нельзя будет отвернуться. Придётся говорить. Не о синяках только. Обо всём. Но завтра — дорога. Завтра Пристань Лотоса. Завтра нужно быть живым, собранным и не подвести тех, кто ждёт. Он позволил себе отложить ещё раз. Лань Чжань дышал рядом, тёплый и настоящий. Руки держали его бережно. Тело всё ещё ныло, запястья болели, но под этим было тепло и безопасность, странные после того, что случилось, и всё равно настоящие. Вэй Усянь спрятал лицо глубже у его шеи и уснул.

***

Утром они встали затемно. Вэй Усянь проснулся не от колокола и не от чужих шагов за дверью, а от того, что Лань Чжань уже поднялся рядом. В цзинши было серо, лампа горела низко, за окном ещё не рассвело как следует. В обычный день Вэй Усянь перевернулся бы на другой бок, натянул одеяло выше и сказал бы, что человек, которого поднимают в такую рань, имеет право умереть прямо на месте. Сегодня он только открыл глаза, несколько мгновений смотрел на спину Лань Чжаня и сел. Выступать нужно было рано. До Юньмэна путь неблизкий, а прибыть к вечеру, когда у ворот уже соберутся делегации, было лучше, чем ввалиться ночью и сразу начинать мешать людям, которые и без них будут носиться с коробами, списками и чужими приказами. Собирать было почти нечего. Пара сменной одежды, дорожные мелочи, новый шнур для Чэньцин, купленный в Цайи, несколько талисманов, которые Вэй Усянь хотел проверить уже на месте. Лань Чжань проверил свои вещи быстрее. У него всё и так лежало так, будто дорога была назначена ещё год назад. Вэй Усянь завязал мешочек, сунул Чэньцин за пояс и поймал его взгляд. — Что? — спросил он. — Я ничего лишнего не беру. Лань Чжань посмотрел на край мешочка, из-под которого торчала бумага с завёрнутым куском вчерашней лепёшки. Вэй Усянь спокойно заправил бумагу внутрь. — Это дорожный припас. Сичэнь-гэ говорил, что останавливаться на перекус не будем. Лань Чжань не стал спорить. Только протянул руку и поправил узел на мешочке, чтобы бумага больше не торчала. Пальцы у него двигались осторожно. Вэй Усянь заметил и сделал вид, что не заметил. Если начать с этого, они никуда не выйдут. Сначала дорога. Потом Юньмэн. Потом уже они сядут как взрослые люди и обо всем поговорят. Подумал и хмыкнул. Что-то ему подсказывало, что вести себя как взрослый человек он не будет. На площадке перед вылетом ученики Гусу Лань стояли ровными рядами и очень старались выглядеть бодро. Получалось не у всех. Кто-то слишком часто моргал, кто-то украдкой зевал в рукав, один младший ученик держал спину так прямо, что Вэй Усянь сразу понял: если его сейчас тронуть, он сложится пополам и заснёт на месте. Лань Сычжуй выглядел собраннее остальных. Волосы убраны, одежда ровная, меч при нём, дорожный мешок закреплён как надо. Только глаза у него были чуть темнее обычного от раннего подъёма. Лань Цзинъи рядом держался до тех пор, пока не заметил Вэй Усяня. — Старший Вэй, — сказал он тихо, но с таким страданием, что ближайшие ученики сразу навострили уши, — мы выходим до завтрака. — Какая беда, — сказал Вэй Усянь. — Ещё немного, и тебе придётся прожить целое утро на одной добродетели. — Добродетелью нельзя наесться. — В Гусу Лань, кажется, с этим не согласны. Лань Цзинъи посмотрел в сторону входа, убедился, что их никто не слышит из старших и прошептал: — Если большая охота впервые за двадцать лет начинается с голода, это плохой знак. — Хочешь, попрошу для тебя место в лекарской повозке? Скажу, что ученик Лань Цзинъи ослаб от недостатка каши. Лань Цзинъи задумался слишком серьёзно. — А можно? — Лань Цзинъи, — раздалось за спиной. Он выпрямился так резко, будто только этого звука и ждал. Лань Цижэнь вышел к ним без дорожного плаща. Ехать он не собирался. От этого его присутствие казалось ещё строже: он оставался в Облачных глубинах, а ученики уезжали представлять клан там, где будут чужие глаза, чужие слухи и слишком много поводов опозориться за один день. — Вы отправляетесь на большую охоту как ученики Гусу Лань, — сказал он. — Помните, что на вас будут смотреть не только как на отдельных заклинателей. Вэй Усянь заметил, как несколько младших тут же перестали зевать. Лань Цижэнь перевёл взгляд на Лань Сычжуя и Лань Цзинъи. — Особенно вы двое. Лань Сычжуй склонил голову. — Да, учитель. Лань Цзинъи тоже поклонился, и впервые за всё утро на его лице не было ни тени жалобы. Он держался слишком серьёзно, но глаза выдали его сразу. Для них это была не просто дорога. Первая большая охота за двадцать лет, главы кланов, ученики из других земель, состязания, настоящие участки, где на них будут смотреть уже не как на младших, которых надо беречь от каждой царапины. Лань Цижэнь не сказал им ничего ласкового, но всё равно выделил их перед остальными, и оба это услышали. Лань Сичэнь стоял впереди. Он коротко переговорил с лекарями и старшими адептами, проверил список учеников, потом кивнул Лань Ванцзи. Всё было спокойно, без лишней суеты. Только воздух перед вылетом казался более плотным: не от тревоги, а от ожидания. Даже те, кто ещё минуту назад спал стоя, теперь смотрели на мечи в нетерпении наконец начать путь. Они поднялись в воздух, когда солнце только начинало проступать над крышами Облачных глубин. Вэй Усянь стоял перед Лань Чжанем на Бичэне. Первое время он держался прямо, поглядывал вниз, шутил через плечо о том, что после такой ранней побудки Лань Цзинъи будет жаловаться уже до самого Юньмэна. Лань Чжань слушал молча. В какой-то момент сжалился достал лепешки из мешочка и протянул их подлетевшему поближе и бубнящему о несправедливости Лань Цзинъи. Тот посмотрел на него так будто Вэй Усянь не вчерашнюю лепешку ему дал, а как минимум спас ему жизнь и чуть отлетев поделил лепешку напополам половину протянув А-Юаню.  Потом ветер стал сильнее, холоднее, и Вэй Усянь сам чуть отступил назад. Лань Чжань притянул его ближе к себе. Это было привычно. На Бичэне Вэй Усянь давно уже не пытался доказывать, что прекрасно удержится сам. За спиной была тёплая грудь, ровное дыхание, уверенная опора. Лань Чжань держал его так, чтобы он мог смотреть вниз, двигаться, ерзать, но всё равно не терять равновесие. Вэй Усянь откинулся на него и позволил себе немного расслабиться. Ветер бросал волосы в лицо. Лань Чжань пару раз убрал пряди в сторону, но они снова лезли к глазам. Лань Чжань наклонился. Его губы на миг коснулись шеи Вэй Усяня под волосами — коротко, без показной нежности, так, что это мог почувствовать только он. Вэй Усянь тут же покосился в сторону. Позади летели ученики, но никто не смотрел: Лань Сычжуй следил за младшими, Лань Цзинъи о чём-то спорил с соседом, Лань Сичэнь был впереди. Вэй Усянь задержал взгляд на Лань Чжане через плечо, чуть повернулся и сам коснулся губами его щеки. Лань Чжань не улыбнулся, но руки на его поясе легли крепче. После вчерашней ночи Вэй Усянь мог бы подумать о многом. Мог бы снова начать крутить в голове слова, которые они не сказали. Но дорога была длинной, воздух над Гусу холодным, а Лань Чжань держал его так, как держал всегда: надёжно, спокойно, будто никакая высота и никакой ветер не могли забрать его из этих рук. Вэй Усянь решил не думать. Хотя бы сейчас. Чем дальше они уходили от Гусу, тем мягче становился воздух. Холод уже не кусал лицо, внизу чаще блестела вода, поля лежали широкими полосами, на дорогах попадались телеги и люди, которые задирали головы, завидев над собой делегацию Гусу Лань. Вэй Усянь сначала разглядывал всё с жадным любопытством, потом начал клевать носом. — Поспи, — сказал Лань Чжань. — Ещё долго. — Я не сплю на мечах. Лань Чжань промолчал, лишь вновь коснулся губами его макушки. Вэй Усянь закрыл глаза на мгновение, чтобы доказать, что это не сон, а просто отдых для глаз. Потом открыл их уже оттого, что солнце стояло выше, ветер изменился, а Лань Чжань чуть сместил вес за его спиной. Он проснулся не полностью. Несколько мгновений просто смотрел вниз, не понимая, что именно стало другим. Потом узнал дальнюю линию холмов. Внизу земля стала ниже и влажнее, дороги у воды шире, у переправ виднелись новые строения, которых он не помнил. Между полями и берегами серебрились протоки. Вэй Усянь выпрямился. Лань Чжань сразу притянул его ближе, но ничего не спросил. — Там раньше не было этой дороги, — сказал Вэй Усянь, щурясь вниз. — Или была? Нет, не было. А вон тот мост… его точно перестроили. Лань Чжань смотрел туда же. — Узнаёшь? — Узнаю. Просто всё выросло без меня. Сказал легко, но сам тут же замолчал. Лань Чжань тоже не стал продолжать. К воротам Юньмэна они спустились ближе к вечеру. Ланьлин Цзинь уже прибыл. У ворот стояли повозки, лошади, ученики в золотом, ящики с припасами, оружейные чехлы, коробки с печатями и связки сетей. Всё это двигалось, звучало, мешало друг другу и постепенно всё-таки становилось порядком. Кто-то сверял список у телеги, двое переносили длинный свёрток, ещё один ученик слишком поспешно развернулся с коробом и едва не задел соседа. — Аккуратнее! — рявкнул мужчина рядом с Цзинь Лином. — Если уронишь ещё раз, сам будешь объяснять главе клана, почему мы привезли в Юньмэн труху вместо снаряжения. Ученик тут же перехватил короб двумя руками. Вэй Усянь только тогда присмотрелся к тому, кто крикнул. Молодой ещё мужчина, но явно старше Цзинь Лина; в золотых одеждах Ланьлин Цзинь, с мечом, с быстрым взглядом и живым лицом. Он стоял чуть позади Цзинь Лина не как тень и не как строгий надзиратель. Скорее как человек, который давно привык держать вокруг главы пространство, где всё должно работать: люди, вещи, дорога, порядок. Юй Бо. Имя всплыло из писем Цзинь Лина само. Вэй Усянь помнил жалобы на человека, который заставлял учеников Ланьлин Цзинь ездить верхом, даже если у них есть мечи, потому что духовные силы могут подвести в самый неподходящий момент. Тогда это звучало смешно. Сейчас, глядя на Юй Бо у ворот Юньмэна, Вэй Усянь подумал, что тот как раз из людей, которые заранее думают, кто кого потащит, если всё пойдёт не по плану. Лицо Юй Бо почему-то казалось смутно знакомым. Не из этой жизни. Из той, где после разорения Пристани Лотоса вокруг было слишком много чужих людей и слишком мало сил запоминать их по именам. Он тут же отмахнулся от этой мысли. Тогда дни путались: пепел, вода, тёмная ци, чужие руки на брёвнах, на носилках, на телах, которые вытаскивали из озера. Скорее всего, Юй Бо был из тех молодых адептов, которых тогда прислал Цзинь Цзысюань — помочь привести Пристань Лотоса в порядок. Он прислал многих; вполне логично, что кто-то из них со временем дорос до должности правой руки при его сыне. Лань Цзинъи соскочил с меча и бросился вперед завидев Цзинь Лина. — Эй, молодая го… — начал он и вовремя осёкся. Цзинь Лин уже повернулся к ним. На нём была дорожная одежда Ланьлин Цзинь, не парадная до нелепости, но достаточно дорогая и правильная, чтобы все вокруг помнили: перед ними глава клана. Стоял он чуть напряжённо, с прямой спиной и выражением человека, который уже устал от того, что вокруг одни идиоты которые просто с первого раза не могут все сделать правильно и на них надо сначала хорошенько наорать. Лань Цзинъи выпрямился и поклонился так безупречно, что в нём на мгновение нельзя было узнать того же человека, который утром торговался за место в лекарской повозке. — Приветствую господина главу клана Цзинь. Цзинь Лин покраснел сразу. — Прекрати. — Не могу, — сказал Лань Цзинъи с тяжёлой честностью. — Здесь твои люди. И наши. И вообще все. — Ты сейчас договоришься до того, что я при всех прикажу тебе заткнуться. — Это будет неуважение к гостю из Гусу Лань. — Это будет забота о тишине у ворот. Лань Цзинъи хотел ответить, но рядом уже подошёл Лань Сычжуй. Он поклонился мягче, без игры, но тоже как положено. — Глава клана Цзинь. Цзинь Лин посмотрел на него с настоящей обидой. — И ты тоже? Лань Сычжуй поднял голову. В голосе у него была обычная спокойная вежливость, но глаза чуть улыбались. — Только пока нас видят ваши ученики. Цзинь Лин фыркнул, но злиться на это долго не смог. Вэй Усянь видел, как ему неприятно это расстояние, вставшее посреди обычной дружбы. В письмах они могли обзываться как угодно, спорить, кто громче орёт и кто хуже держит язык за зубами. Здесь у Цзинь Лина за спиной стояли люди Ланьлин Цзинь, и даже Лань Цзинъи с Сычжуем не могли просто подбежать к нему как к ровеснику. Цзинь Лин справился с этим тем способом, который знал лучше всего: повернулся к Вэй Усяню и сразу нахмурился. — Опять на чужом мече прилетел? Лань Сычжуй тихо кашлянул. Цзинь Лин понял почти сразу. Его взгляд скользнул к поясу Вэй Усяня, где не было Суйбяня, и на лице мелькнуло раздражение уже на самого себя. Вэй Усянь открыл рот, но Цзинь Лин перебил быстрее: — Где твоя ручная тварь? — Яблочко? — А у тебя много ручных тварей, которые орут на весь двор? Вэй Усянь рассмеялся. — Оставил в Гусу. На нём до Юньмэна ехать — мы бы прибыли, когда бы охота закончилась и пришлось бы ехать обратно. — И правильно. Хоть посплю ночью без его воплей. — Он поёт. — Пусть поёт глухим. — Ты не понимаешь, А-Лин, он очень полезный в быту… — Ты прав, впервые за долгое время от него есть польза, — сказал Цзинь Лин. — Его нет. Лань Цзинъи прыснул. Сычжуй отвернулся, но по лицу было видно, что он тоже сдерживается. Вэй Усянь посмотрел на Цзинь Лина с деланым оскорблением, и тот впервые за встречу улыбнулся почти без напряжения. К Лань Сичэню он подошёл иначе. Со спокойным лицом, поклонился как глава клана, сказал всё правильно. Лань Сичэнь ответил с уважением, без лишней мягкости, которой можно было бы случайно задеть Цзинь Лина из-за возраста. С Лань Ванцзи Цзинь Лин был суше. Поклон вышел правильный, почти красивый. — Ханьгуан-цзюнь. Лань Ванцзи ответил так же ровно. Вэй Усянь не стал задерживаться на этом, но заметил всё равно. Цзинь Лин не забыл слова Лань Чжаня Цзян Чэну. Может быть, не собирался забывать. Это неприятно царапнуло, потому что Вэй Усяню не нравилось видеть такое между дорогими ему людьм. Но у ворот снова задвигались ящики, Юй Бо коротко велел перенести часть снаряжения ближе к стене, Цзинь Лин отвлёкся на своих, и мысль пришлось отложить на потом. Сверху послышался новый шум. К воротам снижались ученики Цинхэ Нэ. Часть шла на саблях. Несколько младших летели на мечах, и это сразу привлекло внимание не только Вэй Усяня. Лань Цзинъи вытянул шею, потом наклонился к Сычжую. — У Цинхэ Нэ теперь и мечи? — Видимо, некоторые ученики учатся и так, — тихо ответил Сычжуй. — Ты так спокойно это говоришь, будто знал. — Я не знал. — Тогда почему ты спокоен? — Потому что это не наш клан. Лань Цзинъи задумался и, кажется, признал довод веским. За учениками Цинхэ к воротам подъехала крытая повозка. Не простая дорожная телега, а удобная, с тёмным деревом, хорошими занавесями и неброской резьбой по дверце. Дорогая, но не кричащая. Вэй Усянь посмотрел на неё, потом на учеников Цинхэ, потом снова на повозку и уже начал улыбаться. Дверцу открыл ученик Нэ. Он сделал это быстро, без суеты, и отступил так, чтобы не закрывать выход. Нэ Хуайсан выбрался наружу, придерживаясь за край дверцы, и сразу поморщился от солнца. Веер раскрылся в руке раньше, чем он полностью выпрямился. Вид у него был такой, будто дорога от Цинхэ до Юньмэна состояла исключительно из личных страданий главы клана Нэ. — Глава клана Нэ, — сказал Цзинь Лин, оглядев повозку. — Вы прямо в постели приехали? Хуайсан прижал веер к груди. — Глава клана Цзинь, вы не представляете, как я страдал всю дорогу. — На подушках? — На кочках, — сказал Хуайсан. — Подушки были единственным, что удержало меня в этом мире. Цзинь Лин смерил его взглядом. — Вы выглядите лучше половины моих людей. — Потому что я умею беречь силы. Молодым главам кланов тоже следует учиться. — Я лучше пешком пойду, чем буду всю дорогу жаловаться из повозки. — Спина вам в старости спасибо не скажет. Юй Бо хмыкнул, не скрывая, что слушает. Цзинь Лин бросил на него взгляд, но не стал одёргивать. Хуайсан, довольный произведённым эффектом, повернулся к остальным и начал здороваться уже как положено. С Лань Сичэнем он был особенно вежлив. Поклон точный, голос мягкий, веер чуть выше, чем нужно. Вэй Усянь теперь иначе смотрел на эти движения. Раньше он решил бы, что Хуайсан опять прячется от серьёзного разговора за тканью, складками, вздохами и жалобами. Сейчас было видно, как быстро его глаза проходят по людям у ворот, по расстановке делегаций, по Цзинь Лину рядом с Юй Бо, по Лань Ванцзи возле лекарей, по самому Вэй Усяню. Он всё замечал. Просто делал это так, чтобы окружающим было удобнее считать его ленивым и изнеженным. Ученик, открывший дверцу, остался за плечом Хуайсана. В нём не было показной суровости. Он не пытался выглядеть страшнее, чем есть, и не становился рядом с главой так, будто сейчас будет закрывать его собой от каждого взгляда. Стоял спокойно, с прямой спиной, в дорожной одежде Цинхэ Нэ, взгляд внимательно прошелся по людям вокруг. — Нэ Чжиюань, — представил Хуайсан, заметив, куда посмотрел Вэй Усянь. — Моя правая рука. Следит, чтобы Цинхэ Нэ не потерял лицо и достойно выступил на большой охоте. — Я слежу, чтобы вы не называли дорожную повозку испытанием судьбы при посторонних, — сказал Нэ Чжиюань. — Вот, — Хуайсан вздохнул. — Ни капли уважения к страданиям главы клана. — Уважение будет, когда глава клана перестанет угрожать оставить мне весь Цинхэ. — Я не угрожаю. Я иногда размышляю вслух. — Тогда размышляйте о женитьбе. Заведёте наследника, и мне станет спокойнее. Хуайсан тут же прикрылся веером до самых глаз. — Все говорят о женитьбе так, будто это легко. Цзинь Лин фыркнул. — Не произносите слово «женитьба» рядом с дядей. Советники уже так его достали, что научились бегать, раньше чем он начинает им угрожать. — Ваши хотя бы бегают, — сказал Хуайсан. — Мои старейшины сидят как пни. Сидят, смотрят, бубнят о наследниках. Ни угрозы, ни веер, ни притворная болезнь на них не действуют. — Потому что вы слишком часто притворяетесь, — сказал Нэ Чжиюань. — Я не притворяюсь, я берегу себя. — От собственных обязанностей. Цзинь Лин не выдержал и рассмеялся. Лань Цзинъи тоже, хотя попытался спрятать это за кашлем. Вэй Усянь усмехнулся и посмотрел на Лань Сичэня. Тот как раз смотрел на Хуайсана. Недолго. Всего несколько мгновений после слов о женитьбе и наследниках. Но взгляд у него изменился: будто шутка внезапно показала ему не младшего брата Нэ Минцзюэ с веером, не прежнего ученика Облачных глубин, а взрослого главу клана, которому действительно могут принести списки невест и потребовать будущего для Цинхэ. Вэй Усяню это оказалось слишком знакомо. Не так давно он сам смотрел на людей из прошлого и спотыкался о то, что они выросли без него. Лань Сичэнь отвёл взгляд, спросил Хуайсана о дороге и размещении учеников. Вэй Усянь не стал думать дальше. Не его дело. У него своих проблем хватало. Лань Ванцзи стоял чуть в стороне, но не отдельно. К нему подходили ученики Гусу Лань, один лекарь уточнил что-то по спискам, кто-то из младших спросил, куда передать свитки с пометками по участкам. Лань Чжань отвечал коротко и спокойно, иногда оглядывался на Лань Сичэня, иногда — на Вэй Усяня. Один раз их взгляды встретились. Вэй Усянь широко улыбнулся ему. Лань Чжань чуть кивнул, и его снова отвлекли делами. Вэй Усянь решил подойти ближе к сетям. Они были уложены аккуратно, лучше, чем он ожидал. Новая нить, ровные узлы, на первый взгляд без дешёвой подмены. Но на первый взгляд ловят только глупых людей и совсем ленивых гуй. Он присел рядом с одним свёртком, провёл пальцем по внешней обвязке и уже собирался спросить, кто отвечал за закупку, когда ворота за его спиной с шумом распахнулись. — Долго вы ещё будете у ворот толпиться? — рявкнул Цзян Чэн. — Внутрь заходите. Или мне вам чай сюда вынести? Вэй Усянь не сразу повернулся. Он сначала услышал голос, и этого хватило, чтобы по спине прошёл холодок. Голос был рядом, совсем рядом. Живой голос Цзян Чэна, резкий, раздражённый, знакомый до такой степени, что Вэй Усянь на мгновение забыл, где находится. Лань Чжань был рядом. Вэй Усянь помнил это краем сознания, как помнил о Чэньцин у пояса и о людях вокруг. И почти сразу подумал: вот этого Лань Чжань, наверное, и боялся. Не просто Юньмэна. Не большой охоты. Не старых дорог, не ворот, не воды, которая уже пахла иначе, чем в Гусу. Этой одной секунды, когда Цзян Чэн откроет рот, а Вэй Усянь повернётся и перестанет видеть всё остальное. Он повернулся. Цзян Чэн стоял в воротах Пристани Лотоса и ругался так, будто перед ним собрались не главы кланов, а собственные адепты, которые опять перегородили проход. Он уже кому-то указывал рукой, куда убрать повозку, уже успел заметить ящики, людей, лишнюю суету у ворот. Фиолетовый рукав пошёл за движением, Саньду у бедра сдвинулся вместе с шагом, Цзыдянь блеснул на руке, когда Цзян Чэн нетерпеливо повернул запястье. Вэй Усянь смотрел на него и не мог отвести глаза. Не потому, что одежда была дорогой, хотя она была дорогой. Не потому, что Цзян Чэн выглядел верховным заклинателем, хотя теперь это было видно сразу. Вэй Усянь смотрел, как он двигается в этой одежде, как держит себя, как раздражение на лице не мешает ему видеть всё вокруг. Смотрел на поворот головы, на линию рта, на то, как Цзян Чэн коротко бросает приказ и уже тянется взглядом к следующей проблеме. Всё это было новое и старое одновременно: должность, власть, чужие главы у ворот — и под этим всё тот же Цзян Чэн, которого Вэй Усянь знал слишком давно, чтобы титул мог влиять на восприятие. Он скучал. Он скучал так сильно, что стало стыдно стоять рядом с Лань Чжанем и понимать это сейчас. Скучал не по образу из морока, не по мягкой лжи, где Цзян Чэн принимал его без вопросов, а по настоящему Цзян Чэну: злому, резкому, занятому. По своему. Он сам сказал ему отпустить. После храма Гуаньинь это казалось единственным честным исходом. Цзян Чэн должен был перестать держать его старым долгом, старой болью, старым «почему». Вэй Усянь тоже должен был перестать ждать, что спустя столько лет, смертей и предательств Цзян Чэн сможет смотреть на него без ненависти во взгляде. Цзян Чэн отпустил. И теперь Вэй Усянь стоял у его ворот и хотел, чтобы тот смотрел только на него. Не как на гостя. Не как на приглашённого специалиста. Хотел, чтобы Цзян Чэн на короткое время забыл о повозках, делегациях, Цзинь Лине, новой должности и всём, что висело на его плечах. Хотел снова оказаться тем, кто первым попадает ему в глаза и первым выводит из себя. Это было невозможно. Вэй Усянь видел, сколько всего держится на Цзян Чэне прямо сейчас: люди у ворот, порядок, большая охота, чужие главы, Юньмэн, который он обязан был встречать не сердцем, а распоряжениями. Но желание от этого не стало меньше. Оно только сделалось злее и тише. Цзинь Лин первым пришёл в движение. — Дя… — начал он и тут же спохватился, потому что рядом стояли Лань Сичэнь, Нэ Хуайсан, ученики Гусу Лань и половина Ланьлин Цзинь. — Верховный заклинатель. Цзян Чэн посмотрел на него так, будто Цзинь Лин только что наступил на собственный подол перед всем собранием. — С каких пор ты у ворот моего дома несёшь эту ересь? Цзинь Лин выпрямился. — Это официальное приветствие. — Я тебя спросил не про то, как это называется. Я спросил, с каких пор ты так со мной разговариваешь. — Здесь главы кланов. — И что? Они внезапно забыли, кто твой дядя? Цзинь Лин покраснел, но из глаз его ушла легкая тревожность и проступило уже знакомое упрямство. Он явно хотел огрызнуться, но сдержался. Юй Бо за его плечом отвернулся к своим людям слишком вовремя, и Вэй Усянь был почти уверен, что тот прячет улыбку. Хуайсан закрыл веер. — Цзян-сюн, какая тёплая встреча. — Для тебя слишком тёплая. Двигайся. Лань Сичэнь первым сделал официальный поклон. — Глава Цзян. Благодарим за приглашение. Цзян Чэн ответил положенным жестом. Ровно, без лишней задержки. — Цзэу-цзюнь. Глава Нэ. Глава Цзинь. Ханьгуан-цзюнь. Потом Цзян Чэн посмотрел на него. Взгляд скользнул ненадолго, почти так же, как по остальным. Для всех вокруг это и было бы обычным приветствием: глава Юньмэн Цзян отмечает прибывшего гостя, держит лицо, не задерживается. Для Вэй Усяня этого короткого взгляда оказалось достаточно, чтобы внутри всё сорвалось вниз. — Вэй-гунцзы. На бумаге это обращение было терпимым. В письмах оно стояло рядом с печатью, списками, поправками по участкам, делом. Изо рта Цзян Чэна это прозвучало холодно. Невыносимо. Вэй Усянь на миг перестал дышать. Не «Вэй Усянь». Не старое «эй, ты». Не раздражённое «что ты опять натворил», в котором всегда было больше близости, чем в любом вежливом обращении. Вэй Усянь чуть не фыркнул. Официально, значит. Хорошо. Он сложил руки и поклонился так, как требовал момент. — Верховный заклинатель. Цзян Чэн поморщился. Едва заметно. Другой мог бы списать это на раздражение от шума у ворот. Вэй Усянь не списал. Он слишком хорошо знал это лицо. Цзян Чэн сам долго ставил между ними границы: после его возвращения постоянно злился когда Вэй Усянь по привычке называл его Цзян Чэн или А-Чэн. А стоило Вэй Усяню ответить ему титулом — не понравилось. Вэй Усяню захотелось показать язык. Не красиво. Не достойно. Совсем не по ситуации. Просто высунуть язык, как в детстве, и посмотреть, как у Цзян Чэна на лице появится то самое выражение, после которого обычно следовало: “Вэй Усянь, ты совсем охренел?” Нельзя. У ворот стояли главы кланов, ученики, Цзинь Лин, Лань Сычжуй, Лань Цзинъи. Если Лань Цзинъи увидит, как старший Вэй показывает язык верховному заклинателю, он не переживёт такой подарок спокойно и будет счастлив до конца жизни. Вэй Усянь сдержался. Цзян Чэн прищурился, будто всё равно понял, что у него на уме. Вэй Усянь сразу сделал самое невинное лицо, на какое был способен. Цзян Чэн посмотрел на него ещё миг, потом отвернулся к остальным. — Повозки Ланьлин Цзинь — к западной стене, — бросил он. — Сети не складывать в общий двор, я уже сказал куда. Кто опять поставил оружейные чехлы у прохода? Уберите, пока кто-нибудь не споткнулся и не решил, что Юньмэн Цзян принимает гостей ловушками. Кто-то из адептов тут же кинулся к чехлам. — Ученики Гусу Лань идут через правые ворота, — продолжил Цзян Чэн. — Лекари — за лекарем Ло. Люди Цинхэ Нэ, ваши комнаты готовы, но если ваши сабли опять займут половину коридора, я их сам вышвырну во двор. Хуайсан прикрылся веером. — Цзян-сюн, какая забота о наших саблях. — О проходах, — отрезал Цзян Чэн. — О саблях заботьтесь сами. Вэй Усянь почти улыбнулся. Он всё ещё стоял на месте и смотрел на него. Теперь уже на спину, на фиолетовую ткань, на движение руки у пояса, на колокольчик Юньмэн Цзян, который качнулся при шаге. Ему нужно было идти вместе со всеми, не отставать, не выглядеть идиотом, не пялиться так, будто он впервые увидел человека после долгой болезни. Он всё равно смотрел ещё несколько секунд. Потом шагнул за ворота. Запах Пристани Лотоса встретил его сразу. Озёрная вода, мокрое дерево, дым, специи с рынка, жареное тесто, размокшая дорога после колёс. Воздух был плотный, шумный, живой. Он не был похож на Гусу и не пытался быть похожим. Вэй Усянь вдохнул глубже. Внутри что-то сдвинулось — не больно, не резко, просто так, будто тело раньше разума узнало, где находится. Здесь всё было не тем и тем самым сразу. Дворы перестроили. Дорожные плиты у ворот лежали иначе. Где-то справа кричал ученик, которого, кажется, уже третий раз отправляли не туда. На воде за стенами перекликались лодочники. И всё равно это место вошло в него без спроса. Не как морок. Не как мягкая ложь. Не как прошлое, где можно открыть любую дверь и найти всё прежним. Настоящее. Шумное, занятое, выросшее без него. Вэй Усянь не позволил себе подумать «дом». Но внутри уже всё равно стало ясно, почему он так долго хотел сюда вернуться.