Where After Begins

Лань Сичэнь понял, что потерял направление, когда в третий раз вышел к одному и тому же поваленному дереву. В первый раз он почти не обратил на него внимания. Ствол лежал поперёк тропы, если это ещё можно было назвать тропой; корни вывернуло из земли, мокрая глина облепила их комьями. Во второй раз он решил, что ошибся: в таком лесу поваленных деревьев хватало. На третий увидел на коре короткий след от собственного меча. Он сам оставил его, когда проходил здесь раньше. Лань Сичэнь остановился, опираясь ладонью о мокрый ствол, и несколько мгновений только слушал, как дождь бьёт по листьям. Ливень стоял плотной стеной. Вода текла с ветвей, попадала за ворот, стекала по спине, набиралась в складках белой одежды и тянула её вниз. Подол давно стал серым от грязи. Рукав на правой руке был порван. У виска запеклась кровь, но дождь снова и снова размывал её, и тёплая влага ползла к скуле, смешиваясь с холодной водой. Он поднял голову. Неба почти не было видно. Только чёрные кроны, слишком высокие, слишком густые, переплетённые между собой так, что даже если бы он смог подняться на Шо Юэ, первые же ветви могли сбить его обратно. Лес стоял вокруг плотный, чужой, мокрый. Днём здесь можно было бы найти просветы между деревьями, приметить склон, ручей, линию старой дороги. Теперь всё слилось в один тёмный шум. Шо Юэ был в руке. Это должно было успокаивать. Не успокаивало. Пальцы держали рукоять крепко, но ладонь временами немела. В левом боку, чуть ниже рёбер, жгло сильнее, чем должно было от раны такого размера. Он успел понять это ещё во время боя: шип прошёл не так глубоко, чтобы сразу свалить его, но достаточно, чтобы ткань быстро пропиталась кровью. Дождь смывал её с одежды, кровь проступала снова, липла к коже, тянулась тёплой полосой под мокрым слоем ткани. Лань Сичэнь провёл пальцами по боку и почти сразу убрал руку. Грязная ци. Или яд. Возможно, и то, и другое. Он должен был определить это раньше. Он должен был вообще не оказаться здесь один. Лань Сичэнь закрыл глаза на несколько ударов сердца, пытаясь вернуть порядок мыслям. Не спешить. Оценить. Рана на голове. Рана в боку. Возможное заражение через кровь. Усталость. Потеря ориентации после удара. Ученики ушли к дороге — если он правильно запомнил направление, если они услышали приказ, если тварь не успела обойти их раньше. Он открыл глаза. Поваленное дерево было всё тем же. Значит, он снова сделал круг. Он медленно выдохнул и заставил себя отойти от ствола. Если останется здесь, то сядет. Если сядет, встать будет труднее. Ливень не собирался стихать, а ночь не станет светлее от того, что он подождёт под деревом и назовёт это рассудительностью. Он не знал, где ученики. Все они были гусуланьскими младшими. Его младшими. Они ходили на его уроки, кланялись ему на утренних построениях, пытались сидеть ровно даже тогда, когда после долгих занятий спина уже просила согнуться. Один из них сегодня перед выходом долго поправлял пояс, пока товарищ не толкнул его локтем. Другой слишком крепко держал талисманы, хотя старался сделать вид, что совсем не волнуется. Самый младший слушал каждое наставление так внимательно, будто от этого зависело, не опозорится ли он перед всем кланом. Они должны были успеть. Лань Сичэнь заставил себя идти дальше. Несколько часов назад всё выглядело почти простым. Запрос пришёл из небольшого поселения у старой дороги: у лесного святилища видели гуй, по ночам слышали плач, у скотников пропадали мелкие животные, две семьи жаловались на тяжесть в доме после заката. Работа аккуратная, полезная для младших учеников: услышать след, различить остаточную иньскую ци и живую злобу, не бросаться вперёд, держать строй. Такое очищение требовало старшего рядом, но не целого отряда. Обычное дело, из тех, на которых младшие впервые понимают, что за пределами учебного двора печать может смыть дождём, меч может скользнуть в мокрой руке, а гуй не станет ждать, пока ты вспомнишь правильную строку из наставления. Ванцзи мог бы пойти сам. Вэй Усянь, если бы его попросили, наверняка пошёл бы вместе с ним и за полдня нашёл бы тёмным путём то, что другие искали бы неделями. Лань Сичэнь не был настолько глуп, чтобы отрицать очевидное: там, где дело касалось мёртвых, грязной ци и чужой злобы, Вэй Усянь видел больше многих. Иногда — больше, чем остальным было удобно признавать. И всё же Лань Сичэнь их не послал. Он уже почти поручил эту охоту Ванцзи и Вэй Усяню, а потом задержал письмо у себя на столе. Дело было не в самом запросе. С запросом они справились бы лучше, чем кто-либо. Именно поэтому отказ показался ему сначала странным даже для самого себя. Потом он понял: он снова пытается выбрать самый полезный путь для дела и совсем не смотрит на людей, которым это дело собирается передать. Он видел их каждый день и не мог сказать себе, что ничего не меняется. Они всё ещё были рядом. Вэй Усянь всё ещё улыбался чаще, чем многие в Облачных глубинах считали приличным, всё ещё умел одним замечанием заставить младших прикрывать рот рукавами, чтобы не рассмеяться вслух. Ванцзи всё ещё смотрел на него первым, если где-то менялась ци или в разговоре звучало слово, способное задеть. Они ходили рядом на общих трапезах, возвращались в цзинши вместе, отвечали друг другу короткими фразами, понятными без объяснений. Но Вэй Усянь всё чаще уходил на дальние тренировочные площадки один. Сначала Лань Сичэнь решил, что тому просто нужно место, где никто не будет смотреть на Суйбянь слишком внимательно. Потом заметил, что Вэй Усянь выбирает часы, когда младшие уже расходятся, а Ванцзи занят с учениками или отчётами. Иногда он возвращался с площадки поздно, с мокрыми от пота волосами, с усталым лицом и Суйбянь за спиной, а на шутку отвечал чуть быстрее обычного, словно боялся, что пауза выдаст больше, чем слова. Ванцзи тоже стал чаще уходить один. Ночные охоты, проверки на границе, помощь деревням у подножия горы — всё это всегда было частью его жизни. Но раньше, если Вэй Усянь был рядом, Ванцзи почти неизменно предлагал ему пойти вместе. Теперь иногда уходил без предложения. Иногда предлагал, а Вэй Усянь отказывался слишком легко. Иногда оба говорили об этом спокойно, как о простом распределении дел, и Лань Сичэню приходилось смотреть на то, как привычная близость остаётся на месте, а разговор между ними становится короче. Он замечал, как Ванцзи иногда смотрит на Вэй Усяня, когда тот не видит. Взгляд задерживался на шаг дольше, чем нужно, и потом Ванцзи отворачивался к ученикам, к чайной чашке, к окну, к чему угодно, что не требовало вопроса. Лань Сичэнь не знал, о чём они говорят наедине. Не знал, говорят ли вообще. Но видел: чем больше между ними оставалось прежних привычек, тем осторожнее становились некоторые слова. Утром, перед выходом, он снова увидел это во внутреннем дворе. Вэй Усянь улыбался кому-то из младших, вертел в пальцах шнур от Чэньцин и говорил что-то достаточно смешное, раз Лань Цзинъи прикрыл рот рукавом. Ванцзи стоял рядом прямо и спокойно. Когда он чуть повернул голову к Вэй Усяню, улыбка на губах осталась, но до глаз не дошла. Ванцзи заметил. Лань Сичэнь понял это по тому, как брат не изменился лицом и всё равно стал тише. Он ничего не спросил. Ванцзи любил Вэй Усяня. Вэй Усянь любил Ванцзи — в этом Лань Сичэнь не сомневался. И именно поэтому не считал себя вправе лезть к ним с советами, будто понимает их лучше, чем они сами. После всего, что случилось с Цзинь Гуанъяо, после собственной слепоты и слишком долгого доверия чужим улыбкам и спокойным словам, он слишком хорошо знал, чем оборачивается такая уверенность. Он мог только не добавить им ещё одну обязанность. Если они оба останутся в Гусу хотя бы на один день без младших, без чужих вопросов, без очередной дороги и очередного дела, может быть, у них появится время. Пять минут. Полчаса. Чашка чая, которую никто не прервёт. Разговор, который нельзя начать, когда вокруг ученики и нужно держать лицо. Это была маленькая надежда, почти неловкая в своей простоте. Но Лань Сичэнь хотел дать её брату. И Вэй Усяню тоже. Поэтому письмо с запросом осталось у него на столе, а позже он сказал дяде, что поведёт младших сам. Но дело было не только в Ванцзи. После большой охоты Гусу Лань впервые за долгое время начал снова принимать учеников не как испытание чужого доверия, а как обычную часть клановой жизни. Сначала их было мало. Малые кланы присылали одного-двух младших, долго уточняли правила, сроки, количество сопровождающих, безопасность дороги. Ланьлин Цзинь отправил детей с письмом от Цзинь Лина — сухим, правильным, слишком взрослым для его лет. Цинхэ Нэ ответил без лишних слов, но в срок. А Юньмэн Цзян на летний набор прислал столько учеников, что Лань Сичэнь сначала решил, будто в списке ошибка. Он перечитал его дважды. Потом вспомнил вечер после большой охоты, когда задержался в Пристани Лотоса на несколько дней. Они с Цзян Ваньинем тогда начинали с совсем приземлённого вопроса: о пошлинах на речных пристанях и о том, почему лодки с лекарственными травами и лотосовыми стеблями всё чаще задерживали на участках, где за безопасность отвечали малые кланы. Разговор был сухим, рабочим, с цифрами, печатями и жалобами торговцев, которые одинаково низко кланялись всем, кто мог снять с них лишний сбор. Глава клана Цзян слушал без особого выражения на лице, задавал точные вопросы и сразу отсекал лишнее. Где именно брали второй сбор? Кто ставил печать? Какой клан отвечал за старую переправу? Почему Гусу Лань не прислал возражение раньше? Лань Сичэнь тогда сказал, что за последние месяцы Гусу Лань слишком часто закрывал вопросы, которые раньше решали ученики старших потоков. Теперь этих учеников стало меньше. Он произнёс это между делом, как часть объяснения задержки, и сразу вернулся к переправам. Цзян Ваньинь только кивнул, подвинул к себе лист с перечнем пристаней и сказал, что двойной сбор снимут к концу месяца, а тот, кто успел взять лишнее, вернёт. Лань Сичэнь решил, что фразу об учениках тот пропустил. В следующем месяце, на летний набор, Юньмэн Цзян прислал рекордное число адептов. Не юношей, от которых хотели избавиться под видом обучения. Не слабых, не лишних, не тех, кого не жалко. Хороших учеников. С крепкой подготовкой. С наставниками, которые открыто сказали на первом же собрании, что глава клана Цзян ожидает от них не позора, а результата. После этого другие кланы подтянулись быстрее. Цзян Ваньинь не написал письма о доверии и не стал обсуждать это на совете. Просто поставил свой клан первым там, где остальные ждали, кто рискнёт. Для Лань Сичэня этого оказалось достаточно, чтобы понять: его услышали. Он был благодарен. Не так, как благодарят за личную услугу. Между ними не было такой близости, и Лань Сичэнь не стал бы делать вид, будто она есть. Но верховный заклинатель дал Гусу Лань возможность снова стать местом, куда отправляют детей не из расчёта, а с надеждой на пользу. После Гуаньинь, после того что натворил А-Яо, после собственного уединения Лань Сичэня, после нанесённого оскорбления в день поминовения и нескольких раз, когда Ванцзи ставил клан под удар из-за личного конфликта с Цзян Ваньинем, такое решение Юньмэн Цзян нельзя было принять как должное. Летний набор оказался тяжелее, чем он ожидал. Лань Сичэнь сам проводил часть уроков для младшей группы. Он снова объяснял основы музыкального очищения, разбирал с младшими ошибки в печатях, заставлял повторять построение до тех пор, пока они переставали путаться в шаге. Иногда после урока кто-то из приезжих учеников задерживался, чтобы спросить о правилах, о ночных охотах, о том, можно ли написать домой раньше срока. Лань Сичэнь отвечал каждому. Потом шёл к письмам. Родители спрашивали о питании, о распорядке, о безопасности дороги, о том, не будут ли дети участвовать в опасных охотах без согласия клана. Малые кланы осторожно напоминали о старых договорённостях, которые после Гуаньинь повисли без ясного ответа. Наставники спорили о размещении, поставщики задерживали бумагу и лекарственные травы, старшие адепты просили больше времени на практику, дядя оставлял на столе замечания к новым спискам правил, написанные таким почерком, будто сама кисть была недовольна. Лань Сичэнь занимался этим сам. Не всем сразу и не всегда безупречно, но сам. Он больше не мог позволить неприятным делам снова уйти к дяде и старейшинам только потому, что ему тяжело смотреть на подписи, печати и чужую осторожность. После его уединения слишком многое легло на плечи дяди. Старейшины, возможно, были довольны возможностью снова называть осторожность мудростью, а страх — соблюдением правил. Насчёт дяди Лань Сичэнь не был уверен. Тот просто молча забрал дела, потому что клан не мог ждать, пока глава придёт в себя. И только когда Лань Сичэнь начал забирать работу обратно, он увидел, как у дяди иногда разглаживается морщина между бровями. Не часто. Дядя всё ещё ворчал, правил, замечал каждую неточную формулировку и мог одним взглядом заставить младших выпрямиться лучше любого окрика. Но однажды Лань Сичэнь увидел его под деревом у боковой галереи с чашкой чая в руках. Дядя не держал на коленях раскрытый список, не правил письмо, не читал наставление кому-то из учеников. Просто пил чай, пока в стороне двое младших тихо спорили над свитком и боялись подойти. В другой раз дядя задержался после ужина, чтобы допить отвар, и впервые за долгое время не попросил сразу принести ему бумаги. Лань Сичэнь тогда понял, что не имеет права снова отдать ему всё. Глава клана должен был заниматься этой работой сам. Нельзя было прятаться за старшими, позволять дяде тащить на себе и правила, и учеников, и чужие страхи, и его собственное молчание. Иначе старейшины снова привыкнут решать без него, а дяде опять придётся отвечать за всё, что глава не взял на себя вовремя. К концу третьего месяца он устал так, как не уставал после обычных ночных охот. После охоты тело хотя бы понимало, отчего устало. После трёх месяцев писем, уроков и разговоров с родителями усталость сидела в глазах и голове: он перечитывал одну строку дважды и всё равно ловил себя на том, что думает о следующем письме. Каждый разговор требовал помнить, кто боится, кто торгуется, кто проверяет пределы новой власти, а кто просто не знает, можно ли ещё доверять Гусу Лань. На уроках нужно было быть спокойным, ясным и внимательным. С родителями — не обижаться на их осторожность. Со старейшинами — не отдавать им решение только потому, что они старше и увереннее говорят. Когда запрос из поселения лёг на стол, Лань Сичэнь сначала хотел передать его дальше. Потом поймал себя на том, что смотрит на список своих младших. Ему хотелось вывести их самому. Быстро провести очищение. Проверить, как они держат строй не на учебной площадке, а в настоящем лесу. Может быть, если дождь не начнётся, развести небольшой костёр у дороги, дать им съесть сухие лепёшки, послушать, как они сначала молчат от важности первой охоты, а потом всё-таки начинают спорить, кто первым заметил след. Вернуть их утром грязными, уставшими и довольными, чтобы за завтраком они старались сидеть ровно, но всё равно переглядывались и почти срывались на шёпот. И, если говорить совсем честно, ему самому хотелось выйти из Облачных глубин не на переговоры, не к чужим воротам, где уже ждут поклоны и чай, и не на совет, где каждое слово потом кто-то повторит в письме. Хотелось в лес, где задача казалась понятной: найти, очистить, вывести младших домой. Глава клана должен был сидеть за столом, когда это нужно. Но глава Гусу Лань должен был помнить и другое: как упокоить гуй, как не пропустить след яо, как услышать сдвиг ци до того, как младший ученик шагнёт не туда. Он думал, что помнит. Именно это теперь было неприятно признавать. Навык не исчез полностью. Рука всё ещё знала меч. Он всё ещё слышал ци. Он всё ещё мог закрыть младших собой и выиграть им время. Но этот лес был не Гусу. Он не знал его склонов, ручьёв, звериных троп, мест, где корни уходят под воду, а земля держится только сверху. Они летели до поселения на мечах, потом шли пешком, потом след увёл их дальше, чем следовало. Сколько они отошли от дороги? Сколько раз свернули? Где именно тварь начала вести их по кругу? Он не знал. И где-то в этом чужом лесу сейчас были его ученики. Без старшего. Без уверенности, что за следующим кустом не сидит мелкий гуй, падальщик или ещё одна тварь, пришедшая на кровь и шум боя. Шорох справа заставил его развернуться. Мелкий яо выполз из-под корней, низко, почти стелясь по земле. Мокрая шерсть свисала с него клочьями, похожими на свалявшийся мох. В раскрытой пасти блеснули тонкие зубы. Его привлекла кровь: Лань Сичэнь понял это по тому, как тварь вытянула шею и повела носом в сторону его раненого бока. Он взмахнул Шо Юэ. Движение вышло чистым. Почти чистым. Яо распался на две части и дёрнулся в грязи, забрызгав мокрые листья чёрной жижей. Лань Сичэнь отвёл меч в сторону, чтобы кровь нечисти не попала на рукав, и это обычное, выученное движение едва не стоило ему равновесия. Он успел схватиться за ветку. Кора под пальцами была скользкой, ветка хрустнула, но выдержала. Перед глазами на несколько мгновений пошли тёмные пятна. Он стоял, держась за ветку, и ждал, пока лес перестанет качаться. Дождь бил по волосам, по лицу, по плечам. В боку пекло ровно и глубоко, а под ладонью ткань снова стала мокрой не только от воды. Раньше на такую тварь у него не ушло бы даже дыхания. Он тут же заставил себя остановить эту мысль. Раньше он тоже уставал, тоже мог получить рану, тоже ошибался. Никто, даже Нефриты клана Лань, не был сделан из нефрита на самом деле. Но раньше он быстрее понял бы, что их ведут не к источнику загрязнения, а всё дальше от дороги. Первый узел они очистили у святилища. Там действительно были гуй: два слабых, прилипших к старой каменной плите, где имена почти стёрлись от дождей и времени. Для жалоб из деревни этого было мало, но достаточно, чтобы продолжить. Второй след обнаружился у верёвки, вросшей в кору. Третий — на деревянной табличке, которую кто-то когда-то сорвал и бросил в канаву. Каждый раз гуй был настоящим. Каждый раз грязная ци отзывалась чуть дальше. Лань Сичэнь объяснял младшим, что первый след редко оказывается последним. Они слушали внимательно. Один из мальчиков спросил, почему ци будто уходит дугой, а не тянется к одному месту. Хороший вопрос. Лань Сичэнь похвалил его и велел всем держаться ближе. На четвёртом участке он должен был остановиться. Там, у старого силка, след был слишком свежим. Не смерть — именно след. На прогнившей верёвке блестела тонкая серая слизь, которую дождь почему-то не смывал. Лань Сичэнь снял её на край талисмана, сжёг и увидел, как огонь на мгновение дал зеленоватый отблеск. Он велел ученикам отойти. Потом нашёл следующий след. Сейчас, один в лесу, он слишком ясно видел ошибку. Очаги лежали дугой. Мелких гуй не просто тянуло от одного загрязнённого места к другому: их гнали, оставляли на предметах куски чужой грязной ци, заставляли заклинателей очищать точку за точкой и уходить глубже в лес. Тварь не пряталась от них. Она вела их туда, где корни, болотная вода и старые кости давали ей преимущество. Лань Сичэнь провёл большим пальцем по рукояти Шо Юэ и заставил себя отпустить лишнее давление. Если стиснет меч сильнее, рука онемеет быстрее. Если рука откажет, следующий падальщик может оказаться последним, даже если будет вдвое меньше того, которого он только что разрубил. Главная тварь вышла из ложбины перед закатом. Это был яо, старый, тяжёлый и достаточно умный, чтобы пользоваться чужой смертью как приманкой. Мокрая шерсть на его спине слиплась грязными пластами, между ними торчали костяные наросты, будто чужие рёбра неправильно вросли в тело. Хвост был длиннее туловища, с шипами на конце. От твари пахло болотной водой, гнилой древесиной и мясом, которое слишком долго пролежало под листьями. Она ударила по детям. Один защитный круг раскололся сразу. Младший, который утром поправлял пояс, не успел поднять меч и только выставил перед собой пачку талисманов. Другой поскользнулся на мокрой земле, и хвост прошёл над его плечом так близко, что срезал край налобной ленты. Лань Сичэнь отсёк удар, поставил печать между тварью и учениками и впервые за всю охоту повысил голос: — Уходить. Один из старших младших сделал шаг вперёд и сказал, что останется. Лань Сичэнь не стал объяснять. Для объяснений уже не было места. Он развернул Шо Юэ так, что свет клинка лёг между ним и учениками, и повторил приказ. Мальчик посмотрел на него, на тварь, на остальных, потом схватил ближайшего младшего за рукав и потащил назад. Через несколько ударов сердца они побежали. Так было правильно. Он должен был удержать яо, пока дети уходят. И он удержал. Первые удары прошли чисто. Шо Юэ рассекал грязную ци, вспарывал мокрую шерсть, выбивал мелких гуй из-под корней, когда они пытались ползти следом за учениками. Лань Сичэнь поставил вторую печать на землю, чтобы отрезать твари путь к тропе, пробил костяной нарост у основания шеи и увидел, как яо начал беречь левый бок. Он заметил слабое место только на третьем развороте твари. Эта мысль пришла прямо во время боя, и он едва не заплатил за неё рукой. Хвост ударил сбоку, шип прошёл по предплечью и разорвал рукав. Лань Сичэнь отступил, вошёл под следующий удар и вонзил Шо Юэ под костяную пластину. Яо завизжал. С ветвей сорвались птицы. Мелкие гуй заметались в мокрой траве. Лань Сичэнь вложил ци в клинок, толкнул глубже и почувствовал, как сопротивление под мечом рвётся. Ещё немного — и он бы закончил. Хвост ударил его в грудь. Он увидел его слишком поздно, потому что смотрел на горло твари. Удар выбил воздух, ноги оторвались от земли, и следующий миг закончился деревом. Лань Сичэнь помнил короткий тупой звук, потом мокрую кору под щекой и дождь, который лил прямо в лицо. Когда он поднялся, яо уже ушёл или дополз умирать куда-то в ложбину. В воздухе висела резкая вонь разорванной нечисти, по земле тянулся тёмный след. Лань Сичэнь попытался сделать шаг за ним и понял, что не может уверенно сказать, в какую сторону ушли ученики. Сначала он хотел найти их. Потом — дорогу. Потом — любое место, где горит человеческий огонь. Теперь порядок уже не имел значения, если он всё ещё успеет привести помощь. Он снова пошёл. Лес постепенно перестал быть дорогой и стал набором действий, которые нужно выполнить, чтобы не упасть. Поднять ногу. Проверить корень перед шагом. Не переносить вес на раненый бок. Убрать мокрые волосы с лица. Держать Шо Юэ так, чтобы клинок можно было поднять без лишнего движения. Слушать. Не садиться. Через несколько шагов его вырвало водой и горечью. Он успел отвернуться от меча, упёрся ладонью в ствол и стоял так, пока желудок не перестал сводить. Потом вытер рот рукавом и увидел на белой ткани размытое красное пятно. Кровь была на губах. Он не знал, от удара ли это, от того, что прикусил щёку, или грязная ци уже пошла глубже. Проверять времени не было. Лань Сичэнь прижал ладонь к боку, и ткань под пальцами сразу стала тёплой. Дождь смывал кровь снаружи, но под одеждой она не успевала схватываться. Каждый шаг растягивал рану, и жжение отзывалось выше, к рёбрам. Ученики должны были вернуться грязными, уставшими и довольными. Он представлял это ещё утром: как дядя выслушает отчёт, сделает замечание, что младших не следует хвалить слишком много, а потом всё равно разрешит им сесть за завтрак без дополнительного разбора. Как мальчики будут стараться держать лица спокойными и через несколько вдохов всё равно начнут переглядываться. Как самый младший сорвётся первым и шёпотом расскажет соседу, что видел гуй у самой плиты. Вместо этого Лань Сичэнь шёл по чужому лесу и пытался не думать, кому придётся писать письма, если дети не добрались до дороги. Родителям. Клану. Дяде. Ванцзи. О брате он думать не хотел, но мысль пришла сама. Ванцзи прочитал бы отчёт молча. Возможно, ничего не сказал бы. Возможно, только спросил бы, почему Лань Сичэнь не отправил его и Вэй Усяня, если дело касалось тёмной ци. На этот вопрос не было хорошего ответа. Он видел, что между ними что-то происходит. Хотел дать им день без чужой работы. Сам хотел выйти из Облачных глубин и сделать понятное дело руками. Всё это утром казалось разумным. Теперь, среди мокрых стволов и чужой грязной ци, причины не исчезли, но рядом с ними стояли гусуланьские младшие, которых он увёл слишком далеко. Он сделал ещё несколько шагов и едва не упал. Пришлось схватиться за ветку. Кора под пальцами была скользкой, холодной. Перед глазами снова поплыло. Его мутило. Жжение в боку стало ровнее, глубже, будто яд перестал спорить с телом и просто пошёл дальше. Сесть под деревом было бы разумно. Переждать ливень, восстановить дыхание, проверить меридианы, попытаться удержать заражение. Он даже выбрал дерево — толстое, с широкими корнями, немного в стороне от потока воды. Там можно было бы опуститься, прислониться спиной к стволу, положить Шо Юэ на колени и закрыть глаза хотя бы на несколько мгновений. Лань Сичэнь посмотрел на это дерево и отвернулся. Если он сядет, помощь к ученикам может прийти поздно. Он пошёл дальше. Вода текла по шее за ворот, холодная ткань липла к спине. Лобная лента, должно быть, сползла раньше или потерялась при ударе. Он понял это только сейчас, когда рука привычно поднялась к лицу. Пальцы нащупали мокрые волосы, рассечённую кожу у виска и пустое место там, где должен был быть узел. Лань Сичэнь остановился дольше, чем следовало. Всю жизнь рука находила там ткань. Утром перед зеркалом. Перед советом. Перед уроком. После долгой ночи над письмами. Даже в день, когда он вышел из уединения, дядя смотрел не на его лицо, а на то, ровно ли повязана лента. Теперь пальцы скользнули по мокрым волосам и крови, и ему пришлось почти силой опустить руку. Он мог потерять ленту. Это было неважно. Ученики должны были остаться живы. Несколько раз ему казалось, что он слышит голоса. Один раз — голос младшего ученика, который спрашивал, правильно ли поставил палец на струну. Другой — голос дяди, сухой и недовольный: глава клана не должен вести младших туда, откуда не может вывести. Потом ему почудился Ванцзи. — Брат. Лань Сичэнь остановился, моргнул и увидел только дождь, мокрые стволы и собственный след в грязи. Он не стал отвечать. Направить ци к ране удалось только поверхностно. Стоило попробовать глубже, меридианы отозвались резко, в голове потемнело так быстро, что он едва удержался на ногах. Грязная ци уже сидела в крови. Значит, очищать сейчас нельзя. Только удержать, не дать заражению подняться выше, дойти до людей и передать сообщение. Он не знал, сколько прошло времени. Дождь не слабел. Вода была в рукавах, в сапогах, на губах, в волосах. Рука с мечом онемела. Пальцы другой руки то и дело проверяли бок, хотя толку в этом не было. Каждый раз ладонь возвращалась мокрой и липкой, и каждый раз он вытирал её о подол, будто ткань ещё могла стать чище. Потом деревья начали редеть. Сначала он не поверил. Лес уже обманывал его светом на камнях и чужими голосами в дожде. Он остановился, прислушался и услышал не только воду. Собака. Далёкий лай, резкий и злой. Лань Сичэнь повернулся на звук. Между стволами действительно стало светлее: жёлтое пятно за дождевой стеной, потом ещё одно. Огонь в окне. Низкая крыша. Забор. Запах дыма от печи, варёного риса и мокрой соломы. Деревня оказалась больше, чем он ожидал. Не россыпь бедных хижин у дороги, а крепкие дома с черепичными крышами, закрытые ставни, навесы, под которыми стояли телеги, фонари у ворот. В такую погоду никто не ходил по улице. Вода лилась с крыш, у одного дома хлопала плохо закреплённая деревянная вывеска. Постоялый двор стоял на подступах к деревне. Низкое широкое здание, тёплый свет внизу, конюшня сбоку, запах мокрой соломы, кислого вина, варёного риса и людей. Лань Сичэнь дошёл до крыльца, и ступенька под ногой оказалась выше, чем он рассчитал. Он ухватился за столб. Шо Юэ стукнул ножнами о дерево. Внутри что-то загремело. Нужно было сказать про учеников. Потом про яо. Потом спросить, есть ли в деревне заклинатели. Если есть — отправить людей к лесу. Если нет — попросить кого-нибудь дать бумагу и тушь, чтобы написать к ближайшему заклинательскому посту, или помочь отправить весть в Гусу. Сам он сейчас не сформирует бабочку: грязная ци сидела в меридианах, и любая попытка направить силу дальше раны могла закончиться тем, что он рухнет прямо здесь, так и не сказав главного. Он поднял руку и постучал. Или ударил ладонью в дверь. Трудно было сказать. За дверью послышались шаги, потом женский голос — резкий, сонный, недовольный: — Кого ещё принесло в такой ливень… Засов отодвинули. Дверь приоткрылась, выпуская тёплый воздух. На пороге стояла женщина лет сорока или больше, с накинутой на плечи курткой и лампой в руке. Свет упал на его мокрое лицо, на грязную белую одежду, на кровь у виска, на меч, на тёмное пятно у бока, которое дождь уже не успевал размывать. Раздражение с её лица исчезло не сразу. Сначала оно стало деловым. — Заклинатель? Лань Сичэнь попытался поклониться и почти сразу понял, что не сможет. — Дети, — сказал он. Голос вышел тихим и сорванным. Он хотел повторить, сказать, что они в лесу, что яо может быть жива, что нужны заклинатели или хотя бы бумага, тушь и человек с крепкой рукой, который быстро напишет под его диктовку. — Дети в лесу, — выговорил он. — Яо… нужна весть… Женщина шагнула вперёд и попыталась удержать его за рукав. Шо Юэ выскользнул из руки и с глухим стуком упал на деревянный пол у порога. Лань Сичэнь хотел поднять меч. Не смог.

***

Лань Сичэнь очнулся от голоса за дверью. Сначала он не понял, где находится. Потолок был низкий, с тёмными балками. В углу горела лампа, от неё на стене дрожало жёлтое пятно. Пахло мокрым деревом, лекарственными травами, дымом с кухни и чужим одеялом. За стеной кто-то ходил; половицы тихо скрипели. Дождь всё ещё шёл, но теперь бил по крыше. Лань Сичэнь не сразу открыл глаза. Под спиной была постель. На груди лежало одеяло. У виска тянуло под повязкой. Он попробовал вдохнуть глубже, но бок ответил резкой болью, и пришлось остановиться на половине вдоха. Постоялый двор. Воспоминание вернулось обрывком: свет лампы, женщина на пороге, её резкий голос, мокрая ступенька, которая оказалась слишком высокой. Потом провал. За дверью снова заговорили. — Спасибо за бдительность, — сказал знакомый голос. — Мои люди разберутся с оплатой и с теми, кто помогал. Назовите всех. Не только тех, кто был у него в комнате. Кто нашёл, кто носил воду, кто менял повязки, кто ходил с вестью. Никого не пропустите. Лань Сичэнь замер. Нэ Хуайсан говорил тихо, вежливо и очень деловито. Не тем растерянным, ленивым тоном, каким когда-то жаловался на лекции Лань Цижэня, и не той мягкой, почти пустой вежливостью, которой пользовался перед чужими главами. Сейчас в голосе была власть, не требовавшая повышения. Хозяйка постоялого двора отвечала ему торопливо, с уважением и опаской. — Господин заклинатель, я же говорю, мы как увидели меч… — Я слышал. И поэтому благодарю. — Да кто ж его бросит такого? Весь в крови, а одежда… — Имена, — мягко перебил Хуайсан. Женщина осеклась и начала перечислять. Лань Сичэнь лежал неподвижно. Он узнал голос сразу и всё равно несколько мгновений не мог поверить. Хуайсан не должен был быть первым, кого он услышит в этой комнате. Ванцзи — да. Дядя, если сообщение успело дойти до Гусу. Кто-то из ближайшего поста. Но не Нэ Хуайсан. Сичэнь прислушался. Голос был живой, знакомый, деловой и усталый. Хуайсан говорил тихо, но хозяйка сразу стала отвечать короче. Он не повышал голоса, не торопил её открыто, однако за каждым словом чувствовалось, что ждать он не собирается. Сичэню стало легче раньше, чем он успел решить, имеет ли на это право. Его нашли. И нашёл Хуайсан. После Гуаньинь происходящее между ними не могло быть простым. Они уже писали друг другу о постах, дорогах, учениках и ночных охотах. Могли говорить по делу. Иногда в письмах возвращалась почти прежняя лёгкость, но Сичэнь не знал, была ли она настоящей или только удобной привычкой людей, которые слишком хорошо помнят прежние годы. Хуайсан больше не был тем младшим из Облачных глубин, который прятал веер за рукавом и жаловался на уроки дяди. Сичэнь тоже не был тем человеком, который мог смотреть на него и видеть только младшего брата Нэ Минцзюэ. И всё же Хуайсан был здесь. Сам он приехал или с людьми, ночью или утром, Сичэнь ещё не знал. Но голос за дверью распоряжался, спорил, платил, злился. От этого чужая комната перестала быть совсем чужой. Другой голос, старше и резче, сказал ближе к двери: — Горячей воды ещё. И чистые ткани. Не те, что вы уже кипятили, новые. Повязки вы наложили неплохо, для постоялого двора даже удивительно, но рану на боку всё равно нужно смотреть заново. Голова хуже. Удар сильный, жар поднимался, меридианы раздражены. Я спущусь к повозкам за коробом. — Ду, быстрее, — сказал Хуайсан. — Глава клана Нэ, если я сломаю себе шею на лестнице, быстрее не выйдет. — Тогда не ломайте. — Постараюсь вас не огорчить. Лань Сичэнь закрыл глаза. Он действительно собирался только на мгновение. Свет лампы резал, голова болела, и веки было трудно держать открытыми. Гусу Лань не одобрял обман. Но это, сказал он себе, не совсем обман. Ему правда было плохо. Он правда не был готов сейчас подняться, поклониться, заговорить как положено и снова стать человеком, который знает, что сказать. Дверь открылась. В комнату вошёл Хуайсан. Лань Сичэнь услышал это по шагам раньше, чем рискнул приоткрыть глаза. Быстрые, неровные, не совсем собранные. Дверь закрылась резче, чем требовалось. Ткань прошуршала. Кто-то прошёл к столу, вернулся, остановился у кровати, снова отошёл. Лань Сичэнь чуть разомкнул ресницы. Хуайсан был не в парадном виде. Дорожная верхняя одежда намокла по краям и потемнела от дождя. Подол был испачкан грязью. Гуань сидел чуть криво, несколько прядей выбились у висков, одна прилипла к щеке. Веер был при нём, но не раскрыт; он держал его в руке так крепко, словно забыл, что это не оружие. Он выглядел злым. Не холодным. Именно злым. От этого у Лань Сичэня неожиданно стало легче в груди. Ненадолго. Сразу же за этим пришло стыдное, осторожное тепло: Хуайсан злился потому, что испугался. Потому что приехал. Потому что искал. Потому что не успел заранее решить, какое лицо надеть перед раненым Лань Сичэнем. Нельзя было принимать это за прощение. Нельзя было принимать это даже за прежнюю близость. Но видеть Хуайсана таким — растерянным, раздражённым, не до конца собранным — было почти больно. И тепло. Хуайсан мог отправить людей. Мог отправить лекаря. Мог дождаться подробного донесения и приехать позже, когда всё уже стало бы понятнее и приличнее. Но он стоял здесь сам, с мокрым подолом, сбитым гуанем и веером, который так и не раскрыл. Он подошёл к кровати, отступил, снова подошёл. Взгляд всё время возвращался к повязке у виска и тёмному пятну на ткани у бока. Если бы Сичэнь открыл глаза, Хуайсан сразу ушёл бы в привычный тон: чуть насмешливый, чуть обиженный, достаточно лёгкий, чтобы ничего не пришлось называть прямо. Сичэню не хотелось торопить его. Хуайсан остановился у изножья кровати и долго молчал. Потом процедил сквозь зубы: — Дурак. Лань Сичэнь не открыл глаз. Хуайсан снова зашагал по комнате. Два шага к столу, обратно. Пауза. Скрип стула. Он сел. Тут же встал. Подошёл ближе. — Конечно, — сказал он уже тише, больше себе, чем Лань Сичэню. — Конечно, кто ещё мог уйти в лес с младшими учениками, потерять отряд, убить тварь не до конца, если её вообще убили, и добраться до постоялого двора в таком виде. Цзэу-цзюнь, разумеется. Кто же ещё. Хуайсан наклонился. Поправил одеяло у Лань Сичэня на груди резким, почти сердитым движением. Ткань натянулась ровнее. Рука задержалась на миг — совсем коротко, но достаточно, чтобы Лань Сичэнь почувствовал через слои одеяла чужое тепло. Потом пальцы коснулись его лба. Холодные. Осторожные. Не как у лекаря. Хуайсан убрал влажную ткань, которую хозяйка, видимо, положила ему на лоб, чтобы сбить жар, проверил кожу у виска, где была повязка, потом провёл пальцами выше, к пустому месту у линии волос. Там, где должна была быть лента. Лань Сичэнь понял это одновременно с ним. Ленты не было. Скорее всего, её сняли внизу, когда промывали кровь. Или она потерялась ещё в лесу. Может быть, хозяйка постоялого двора аккуратно убрала её вместе с мокрой верхней одеждой, не понимая, куда положено касаться, а куда нет. Он не помнил. Это было не важно. Хуайсан замер. Его пальцы ещё одно мгновение оставались у самого края лба, почти не касаясь кожи, будто он вдруг увидел не рану, а что-то, к чему не был готов. Лань Сичэнь подумал, что Хуайсан, наверное, никогда не видел его без ленты. Ни в Облачных глубинах, когда был подростком и прятался за веером. Ни в Цинхэ, когда Лань Сичэнь приезжал к Нэ Минцзюэ. Ни после смерти Да-гэ, когда Хуайсан плакал в его одежду. Ни в храме Гуаньинь. Ни у пруда. Никогда. Хуайсан отдёрнул руку. Слишком быстро. Словно обжёгся. Лань Сичэнь удержал дыхание ровным. Шаг назад. Потом ещё один. Потом Хуайсан снова подошёл — уже иначе, деловитее, будто сам себе приказал прекратить неизвестно что. Два пальца легли на запястье Лань Сичэня, на точку пульса. Потом чуть выше, проверяя течение ци. Он делал это не так уверенно, как лекарь, но не беспомощно. Когда-то Лань Сичэнь видел, как Хуайсан отмахивался от любых разговоров о меридианах, тренировках и правильной циркуляции, прячась за жалобы на слабость и головную боль. Теперь пальцы его были внимательными. Он не давил лишнего, не пытался пустить собственную духовную силу глубже, чем мог безопасно удержать. Просто слушал. Лань Сичэнь почти улыбнулся. Это было неразумно. Голова болела, он сам не понимал, сколько прошло времени, а человек рядом был Нэ Хуайсан — не мальчик из Облачных глубин, не младший брат Да-гэ, не тот, кого он держал после смерти Нэ Минцзюэ, а глава Цинхэ Нэ, человек, использовавший его руку и меч в храме Гуаньинь для завершения своей мести. И всё же Хуайсан сейчас стоял рядом и пытался понять, как сильно он ранен. Сичэнь не должен был радоваться. Но радость была. Маленькая, неправильная, упрямая. Пальцы на его запястье замерли. Большой палец чуть сильнее прижал кожу на запястье. — Ты не спишь. Тон был ровный. Почти. Лань Сичэнь открыл глаза. Комната сначала расплылась. Лампа на столе, тёмная балка, край ширмы, мокрый плащ на спинке стула, дорожная сумка. Потом лицо Хуайсана — бледное от усталости, раздражённое, с выбившимися у висков волосами. Гуань у него действительно чуть съехал. В обычное время он бы поправил его раньше, чем кто-то заметил. Сейчас, видимо, не заметил. Лань Сичэнь посмотрел на него снизу вверх и слабо улыбнулся. — Нет. Не сплю. Хуайсан медленно вдохнул. Очень заметно. — Ты притворялся. — Я плохо себя чувствую. — Ты притворялся. — Не полностью. — Гусу Лань, насколько я помню, не приветствует ложь. — Я действительно плохо себя чувствую. — Как удобно. — Иногда правилам приходится учитывать обстоятельства. Хуайсан втянул воздух. Несколько мгновений он явно выбирал, какое из многих возмущений высказать первым. — Тебе понравилось? Лань Сичэнь поморгал. — Что именно? — Лежать с закрытыми глазами и держать меня за идиота. — Я даже не думал держать тебя за идиота. Хуайсан сузил глаза. — Мне действительно трудно открывать глаза. — А слушать, как я хожу по комнате, видимо, легко. — Не очень. — Но занимательно. Лань Сичэнь не должен был улыбаться. У него болела голова. Бок пёк. Между ним и Хуайсаном лежало слишком много, чтобы позволять себе такую лёгкость. И всё же угол губ дрогнул. — Немного. Хуайсан посмотрел на него так, будто собирался сказать что-то очень резкое. Но в этот момент Лань Сичэнь попытался сесть. Он сделал это слишком быстро. Боль ударила от виска к затылку и вниз, к шее. Комната качнулась. Из горла вырвался низкий, сдавленный звук, уже без всякой игры. Лань Сичэнь ухватился за край одеяла, чтобы не лечь обратно слишком резко. Хуайсан шагнул вперёд. И остановился. Очень заметно остановился. Лань Сичэнь, всё ещё пытаясь удержать себя, поднял на него взгляд. Хуайсан стоял у кровати с вытянутой рукой, будто сам не понял, когда потянулся. Лицо у него изменилось: злость на миг сошла, уступая растерянности, почти испугу. Потом вернулась. Он выдохнул через нос, резко, как человек, который только что решил, что злиться удобнее. Сичэнь опустил взгляд, чтобы не улыбнуться. Вторая попытка вышла не лучше. Боль была настоящей, слабость тоже, но звук, который он издал на этот раз, получился чуть громче, чем требовалось. Возможно, не совсем случайно. Хуайсан прищурился. — Ты… — Голова, — сказал Сичэнь. Это была почти правда. — Бесстыдство вам не идёт, Цзэу-цзюнь. Хуайсан всё-таки подошёл. Поддержал его под плечо, второй рукой поправил подушку за спиной. Движение было осторожным, но не мягким. Скорее сердитым, как будто Лань Сичэнь сам был виноват в том, что его нужно перекладывать. Когда тот устроился полусидя и смог дышать ровнее, Хуайсан сразу отступил к столу. Сел на стул, потом закинул ногу на перекладину и начал теребить край веера, даже не раскрывая его. Невежливо. Почти вызывающе. И совершенно не похоже на человека, который не переживает. Боль никуда не ушла. Голова ныла под повязкой, бок жёг, тело было слабым и тяжёлым. Но рядом сидел Хуайсан — мокрый, сердитый, усталый, пойманный на заботе и недовольный этим почти сильнее, чем самим ранением. Сичэнь понимал, что не должен радоваться так явно. У него всё равно не получалось. Потом память вернулась сразу. Лес. Яо. Ученики. Он вдруг понял — не просто на мгновение, а по-настоящему — он забыл о них. Мысль ударила так резко, что перехватило дыхание. Он не знал, сколько времени был без сознания. Пару часов? День? Больше? В груди сжалось до боли. Он велел им бежать. Сам остался с яо. Он помнил это — их лица, страх, как они оглядывались, не хотели уходить. Он приказал. Они подчинились. И потом — пустота. Что с ними теперь? Что, если они не успели уйти достаточно далеко? Что, если яо догнал их? Что, если кто-то из них ранен, потерялся, остался один в лесу? Он не знает. Он ничего не знает. И он… он лежал здесь. Говорил. Смотрел на Хуайсана. Радовался — почти облегчённо, почти счастливо — тому, что тот приехал, что нашёл его, что переживал. Он позволил себе это чувство. Позволил себе забыть. Вина накрыла с головой, тяжёлая, удушающая. Как он мог? Как он мог позволить себе хоть на миг отвлечься от самого главного? Они были под его защитой. Он отвечал за них. И всё же — он лежал здесь, живой, найденный, и думал не о них. Сердце забилось быстрее, почти болезненно. Если с ними что-то случилось… если хоть один из них пострадал из-за того, что он не смог… не успел… Он сжал пальцы в одеяле, будто это могло удержать расползающуюся внутри панику. Он повернул голову слишком быстро и тут же пожалел: лампа вытянулась жёлтой полосой, комната поплыла. Он всё равно дёрнулся, пытаясь спустить ноги с кровати, и боль накатила снова — резкая, глухая, выбивающая дыхание, — но в этот момент она уже ничего не значила, потому что паника оказалась сильнее. — Ученики. Хуайсан поднял взгляд. — Не двигайся. — Где они? Я приказал им бежать. Они должны были… — Лежи. — Я потерял учеников. Он упрямо пытался встать и идти. Взгляд метался по комнате, цепляясь за всё подряд, пока не остановился на мече — и в этот момент внутри что-то оборвалось. Надо было встать. Надо было идти. В лес. Сейчас. Немедленно. Они там одни. Они ждут. Или уже не ждут — и от этой мысли холод прошёл по спине, будто кто-то провёл лезвием. Он не помнил, сколько времени прошло, не понимал, где именно находится, но ясно знал одно: если он не поднимется сейчас, будет поздно. Слишком поздно. В голове вспыхивали обрывки — тёмные деревья, крики, кровь на траве, чужие тени между стволами. Он не мог дышать ровно, воздух застревал в горле, сердце билось так, будто пыталось вырваться наружу. Они там. Они там. Он должен был идти. Даже если тело не слушалось, даже если боль разрывала его изнутри — он должен был идти. Хуайсан перестал теребить веер. — Ничего ты не потерял. Сичэнь почти упал обратно на постель от облегчения. Ужас на секунду отступил — но не полностью. — Где они? Голос вышел хриплым. Хуайсан налил воды в чашку. Подумал, встал, подошёл и подал ему. Дождался, пока он возьмёт, и только тогда ответил: — На старом дозорном посту Цинхэ Нэ. Сейчас уже в деревне ближе к границе, под присмотром моих людей. Двое с ушибами, один растянул запястье, у самого маленького жар от холода и испуга. Некоторые рвались обратно тебя искать, но согласились поесть после того, как узнали, что тебя нашли. Сейчас спят. Никто не умер. Лань Сичэнь закрыл глаза. На этот раз уже не притворяясь. Ученики живы. Воздух вошёл в грудь больно, неровно. Он удержал чашку обеими руками, чтобы пальцы не дрогнули слишком заметно. — Они добрались сами? — До поста — да. Дальше им хватило ума связаться с ближайшим великим кланом. К их несчастью, ближайшими оказались мы. Лань Сичэнь открыл глаза. — Я не знал, что мы ушли так далеко. — Это я уже понял. В голосе Хуайсана было слишком много сухости. — Мне надо их увидеть. — Нет. Не сейчас. Сначала ты выпьешь воду и перестанешь выглядеть так, будто собираешься встать и лично проверить каждого ученика на наличие пульса. Пульс есть. Их обработали, обогрели, заперли под присмотром и не пустили обратно в лес, хотя они пытались. — Гусу предупреждён? — Да. Сначала твои ученики отправили весть из дорожного поста. Потом мои люди отправили нормальную весть, чтобы в Гусу поняли, что их глава не просто исчез в лесу ради разминки. Сейчас послали ещё одну бабочку с сообщением, что тебя нашли. Лань Сичэнь кивнул. От этого снова заболела голова. Он остановил движение на середине и осторожно выдохнул. — Сколько прошло? Хуайсан на миг отвёл взгляд. — Не несколько часов, если ты надеялся. — Сколько? — Три дня. Лань Сичэнь посмотрел на него. Три дня. Лес, ливень, дверь постоялого двора — в его памяти всё ещё лежало в одной ночи, в нескольких распавшихся кусках. Три дня означали, что ученики успели испугаться теперь уже не только из-за твари, Гусу успел получить весть, люди искали его по дорогам и деревням, а он лежал здесь, в чужой комнате, без ленты, под присмотром женщины, имени которой пока не знал. — Как вы нашли меня? — С трудом, — сказал Хуайсан. — Медленно. Слишком поздно. — Это не ответ. — Это самый честный ответ. — Он раскрыл веер на пол-ладони, тут же закрыл. — Ученики описали место, где вы разделились. Мы прочесали дорогу, ложбину, старые тропы. В дождь следы почти все смыло. Потом начали проверять деревни. Эта оказалась в стороне от основной дороги. Хозяйка постоялого двора послала мальчишку к старосте, староста — к дорожному посту, но пока весть дошла до наших… — Хуайсан коротко пожал плечом. — Ты лежал здесь. Несколько дней. Лань Сичэнь посмотрел на собственную руку на одеяле. Пальцы чуть дрожали. — Я должен был найти их. — Они нашли помощь. — Я был старшим. — И успел приказать им бежать. Сичэнь поднял глаза. Хуайсан смотрел на него зло, но уже иначе. Не от страха. От того, что Сичэнь, по его мнению, собирался сейчас сделать что-то предсказуемо благородное и совершенно бесполезное. — Это не одно и то же, — сказал Сичэнь. — Конечно нет. Но пока ты решаешь, сколько раз должен себя за это наказать, полезно помнить, что они живы именно потому, что ты прикрыл им отход. Он всё равно увёл их слишком далеко. Всё равно понял ловушку поздно. Всё равно не смог сам вывести младших к дороге. Но пока Хуайсан говорил, он впервые перестал ждать, что следом прозвучит имя погибшего ученика. — Я не понял, что мы так вплотную подошли к твоим землям. — Удивительно, правда? Я тоже хотел спросить, зачем глава Гусу Лань с младшими учениками ушёл так глубоко в мои леса. — Запрос был на старое святилище. Несколько слабых гуй, следы загрязнения. Это должно было быть учебное очищение. — Должно было. — Тварь оставляла приманки, — сказал Сичэнь. — Настоящие очаги, но ложный путь. Мелкие гуй были помечены её ци. Когда мы очищали один, следующий откликался дальше. Я решил, что мы идём к центру. Хуайсан перестал двигать веером. — А на деле? — Она уводила нас от дороги. — Ты убил её? — Не уверен. Если она жива, то тяжело ранена. Шо Юэ вошёл глубоко под пластину у горла. Потом она ударила меня хвостом. Дальше я помню плохо. Хуайсан выругался тихо и совсем не по-гусуланьски. Лань Сичэнь решил не заострять на этом внимание, но почувствовал, как у него вспыхнули уши от замысловатых словарных поворотов. — Как только ливень станет слабее, пошлю людей, — сказал Хуайсан. — Старших заклинателей и тех, кто знает эти леса. Если тварь жива, добьют. Если сдохла, найдут, откуда она гнала мелочь. Твои ученики туда не вернутся. — Благодарю. — Не начинай. — Я только… — Я сказал, не начинай. Сначала ты чуть не умираешь у меня под боком, потом благодаришь так, будто я сделал одолжение, подняв людей на своей земле. Очень хочется приложить тебя обратно к подушке. Сичэнь всё-таки улыбнулся. Бок тут же напомнил о себе, и улыбка вышла короткой. — Ты летел в такой дождь? — спросил он через мгновение. Хуайсан поднял брови. — Я похож на человека, который летит в ливень через лес? Сичэнь медленно оглядел его: сбившийся гуань, мокрый подол, выбившиеся волосы, усталые глаза. — Немного. — Это оскорбление. У меня есть очень удобные повозки. С крышей. С подушками. С сухими одеялами. Я не Цзян Чэн, чтобы сорваться на мече в любую погоду и потом делать вид, что это разумное поведение. — Но ты приехал сам. Хуайсан отвёл взгляд к лампе. — Мои люди уже были на дорогах. Я должен был знать, что происходит. — Конечно. — Именно. Они оба услышали, что это не весь ответ. Ни один из них не стал продолжать. Снизу донёсся женский голос. Кто-то засмеялся, потом сразу стих. Хуайсан постучал веером по колену. — Я должен поблагодарить хозяйку, — сказал Сичэнь. — Она ухаживала за мной несколько дней. — Она поняла, что перед ней заклинатель великого клана. Сичэнь повернул голову к нему. — И всё же не оставила умирать на крыльце. — Живой глава Гусу Лань стоит дороже мёртвого неизвестного с мечом. — Хуайсан. — Что? — Это циничный взгляд. — Это здравый взгляд. Она поступила разумно. За это ей заплатят. — Я мог умереть. — Тогда она продала бы твою одежду, дорожные печати и, возможно, серебро, если оно при тебе было. Меч не тронула бы. Меч великого клана приносит больше неприятностей, чем выгоды, если не знаешь, кому его сбыть. Сичэнь молчал. Хуайсан раскрыл веер, но не стал им обмахиваться. Просто спрятал за ним нижнюю часть лица. — Ты думаешь, я её обвиняю? — спросил он. — Нет. Она сделала то, что следовало сделать, и получит плату. Возможно, она действительно пожалела тебя. Возможно, решила, что лучше иметь благодарность Гусу Лань, чем труп на крыльце. Чаще всего люди делают добро сразу по нескольким причинам. — Мне бы хотелось думать, что доброты достаточно. — А мне бы хотелось думать, что люди не крадут тела из гробов. Воздух в комнате изменился. Хуайсан сам это понял. Веер в его руке замер. Сичэнь опустил глаза. Несколько мгновений они оба молчали, и маленькая комната постоялого двора вдруг стала теснее. Между ними снова оказался храм Гуаньинь, гроб, Да-гэ, А-Яо, всё то, что ни дождь, ни боль, ни случайная забота не могли убрать из комнаты. Хуайсан закрыл веер. — Мы не придём к согласию. — Похоже, нет, — тихо сказал Сичэнь. — Рад, что ты это понимаешь. Дверь открылась без стука. Вошёл лекарь. Ду, вспомнил его имя Лань Сичэнь. В руках он нёс короб с лекарствами и свёрток чистых тканей. Следом заглянул молодой слуга с тазом горячей воды. Лекарь посмотрел на Сичэня, потом на Хуайсана, потом снова на Сичэня. — Если уже спорите, жить будете. — Мы не спорили, — сказал Хуайсан. — Значит, жить будете ещё дольше. У спорящих обычно сил меньше. — Ду, — начал Хуайсан. — Потом, — отрезал Ду. — Сначала голова. — Су, — сказал Хуайсан, не оборачиваясь, обращаясь к притихшему мальчику у стены, — иди вниз. Поешь и сядь где-нибудь, пока тебя не сдуло. — Да, глава клана. Мальчик исчез так быстро, будто это было первое разумное распоряжение за всю ночь. Ду подошёл к кровати, отодвинул край одеяла и принялся развязывать повязку, перетягивающую грудь и бок. Лань Сичэнь позволил ему. После попытки сесть голова всё ещё отзывалась неприятной тяжестью, а в боку под повязкой жгло так ровно, что он уже не мог понять, стало хуже или он просто привык. Ду работал уверенно. Пальцы у него были сухие, крепкие, без лишней мягкости. Он снял внешний слой ткани, наклонился ближе, хмыкнул и ткнул пальцем рядом с раной. Сичэня передёрнуло от боли. — Держится. Здесь перетянули. Здесь ткань легла криво. А вот здесь человек хотя бы подумал, прежде чем мотать. Кто бинтовал? — Я, — сказала хозяйка от двери. Лань Сичэнь не заметил, когда она вернулась. Женщина стояла у порога со свёртком чистых тканей и смотрела на Ду без особого страха. Видимо, за эти дни она уже привыкла к тому, что раненые заклинатели, главы кланов и старые лекари одинаково оставляют после себя мокрый пол, грязные тряпки и лишние хлопоты. — Если вам не нравится, в следующий раз сами попробуйте, — сказала она. — Он то встать пытается, то за рукав хватает, то твердит про детей. А как жар поднялся, звал то какого-то Ванцзи, то Нэ Минцзюэ. Я ему говорю: лежи, господин заклинатель, куда ты пойдёшь. А он будто не слышит. Ду поднял глаза от повязки. Хуайсан не сказал ничего. Лань Сичэнь опустил взгляд на свои руки поверх одеяла. Смущение пришло тихо и почти незаметно. Чужая женщина, незнакомая хозяйка постоялого двора, слышала его беспамятство. Слышала, как он хватал её за рукав, пытался встать, звал людей, которых рядом не было. Он не помнил этого. Помнил только дверь, свет, собственный голос, который с трудом вытаскивал из себя нужные слова: ученики, яо, помощь. Дети — это он понимал. Даже в жару, даже проваливаясь в темноту, он, видимо, пытался удержать главное. Ради них он добрался до двери постоялого двора. Он должен был сказать: младшие в лесу, нужна помощь, тварь может быть жива. Если слова распадались, если хозяйка слышала только обрывки, всё равно он пытался повторить единственное, что было важно. Ванцзи — тоже понятно. Кого ещё он мог звать, как не младшего брата, будучи в бреду? Свою опору и правую руку, самого близкого себе человека — семью. Того, кто встанет перед ним щитом и всегда придёт, даже если его не зовут вслух. Имя Ванцзи не требовало усилия, не нуждалось в объяснениях. В нём было всё — благодарность за годы рядом, за молчаливую верность, за то, что рядом с ним можно было не быть сильным каждую минуту. И нежность, которую он редко позволял себе показывать, но которая всё равно находила дорогу — в коротком взгляде, в лёгком кивке, в том, как он всегда знал: Ванцзи придёт. А Нэ Минцзюэ… Лань Сичэнь не поднял глаз сразу. Он не помнил, чтобы произносил это имя. Не помнил почти ничего после порога. Но если в жару у него всё же сорвалось “Минцзюэ”, значит, боль и страх вытащили не только долг, но и старую память. Нэ Минцзюэ был его старшим другом. Верным настолько, что это казалось естественным, пока он был жив. Резким, упрямым, тяжёлым в споре. Он мог ударить словом так, что потом долго хотелось молчать. Мог не понять чужой мягкости, мог требовать прямоты там, где Лань Сичэнь искал способ не ранить. Но он не был мелким. Рядом с ним многое становилось яснее, даже когда правду было неприятно слышать. Нэ Минцзюэ не умел скрывать правду за удобными словами: если дело было дурным, он говорил об этом прямо; если гневался, то всем своим существом; если становился рядом, можно было расслабиться и на какое-то время опереться на его плечо. Лань Сичэнь скучал по нему так долго, что эта тоска стала частью его самого, почти незаметной, как дыхание. После Гуаньинь воспоминания о нём неизменно приносили с собой вину: он не услышал вовремя, не поверил, позволил мягкой лжи заслонить взор. Но под этой виной жило иное чувство — давнее, тёплое, не связанное ни с храмом, ни с гробом, ни с пришитой головой. Его самый давний и самый верный друг. Конечно, в бреду он позвал бы его. Он всё-таки посмотрел на Хуайсана. Тот стоял у стола с закрытым веером в руке. Лицо ровное, взгляд чуть опущен, но на губах мелькнула слабая улыбка. Совсем короткая. Сичэнь заметил. И понял. Хуайсан любил брата без всяких оговорок. В этом Сичэнь не сомневался. И сейчас, услышав его имя, Хуайсан на миг не успел спрятать простую человеческую радость: Да-гэ помнят. Да-гэ всё ещё зовут. Для кого-то он остался не только мёртвым, не только убитым, не только отомщённым, а тем самым Нэ Минцзюэ, к которому тянутся за помощью даже в бреду. Хуайсан отвёл глаза. Сичэнь тоже опустил взгляд. В комнате на несколько мгновений стало тише. Ду возился с повязкой, хозяйка ждала у двери, за стеной скрипнула половица. Никто из них не стал заострять на этом внимание. Он подумал только: хорошо, что не А-Яо. Сичэнь всё ещё помнил А-Яо. Иногда — слишком ясно. Как тот склонял голову, когда слушал. Как поправлял рукав перед тем, как взять чашу. Как улыбался, если хотел, чтобы человек рядом сам сказал больше, чем собирался. Память о побратиме, все воспоминания о тихих задушевных разговорах и любовь не ушли даже после того, что стало о нём известно. Но в бреду Сичэнь не позвал его. И это многое говорило об изменениях, произошедших в нём за последние несколько лет. Позвал Ванцзи. Позвал Нэ Минцзюэ. И Хуайсан это слышал. Если бы хозяйка сказала сейчас: “А-Яо”, Хуайсан посмотрел бы иначе. Сичэнь почти видел этот взгляд: веер остался бы неподвижным, лицо стало бы вежливым, губы — ровными. Та короткая улыбка, которая появилась на имени Да-гэ, ушла бы сразу. Хуайсан снова увидел бы перед собой человека, который тянется к Цзинь Гуанъяо первым, даже когда лежит в жару и почти не понимает, где находится. Все последние годы тогда выглядели бы глупо. Письма, которые начинались с дел кланов и заканчивались лишней строкой о погоде. Чай в Юньмэне, когда Хуайсан сидел с веером у колена и почти не прятался за ним. Разговоры о дорогах, постах, учениках, камнях, поставках — обо всём, что позволяло им не произносить имена Да-гэ и А-Яо. Они не возвращали прежнее. Прежнего больше не было. Они просто учились сидеть рядом и не ждать, что каждое неосторожно брошенное слово вновь перерастёт во взаимные обвинения. Сичэнь дорожил этим больше, чем говорил вслух. Хуайсан, кажется, тоже. Иначе не писал бы. Не задерживался бы за чаем. Не позволял бы себе те короткие улыбки, которые сразу прятал, если Сичэнь замечал. Имя А-Яо испортило бы всё это за один миг. Хуайсан решил бы, что ошибся. Что все эти письма и разговоры ничего не изменили. Что Лань Сичэнь всё тот же: мягкий, правильный, виноватый — и всё равно в самую беспомощную минуту зовёт человека, который убил его брата. Ду кашлянул. Не потому, что смутился. Скорее потому, что решил: пауза затянулась, а рана сама себя не промоет. — Ткани сюда, — сказал он хозяйке. — Воду ещё принесёте. И не стойте на сквозняке, мне тут одного больного хватает. Хозяйка подошла, положила ткани на край стола и посмотрела на Хуайсана. — Записывать на клан Нэ? — Всё записывать на клан Нэ, — сказал Хуайсан. — И за те дни, что он здесь лежал? — За все дни. — И за испорченное бельё? Хуайсан наконец повернул голову. — Особенно за испорченное бельё. Женщина удовлетворённо кивнула, будто именно это и хотела услышать, и вышла за новой водой. Ду снова наклонился над Лань Сичэнем. Промыл рассечение у виска, наложил новую ткань, затянул повязку так, что кожу неприятно потянуло, но боль стала ровнее. Потом проверил пульс на запястье, точку у локтя, приложил пальцы к шее и велел: — Дышите. Сичэнь послушался. — Глубже. Он попытался. Бок тут же вспыхнул, и дыхание сорвалось. — Вот и не надо было изображать здорового, — сказал Ду. — Я не изображал, — тихо ответил Сичэнь. — Вы сидите. Для человека с такой головой и таким боком это уже достижение. Хуайсан фыркнул. Ду развязал повязку на боку до конца. Тут уже пришлось держаться. Сначала было просто неприятно, потом ткань отлипла от кожи, и боль на мгновение стала такой резкой, что Лань Сичэнь сильно прикусил губу. Перед глазами пошли серые пятна. Он заставил себя смотреть на край стола, на маленькую трещину в дереве, на тёмное пятно от старого чая, пока Ду осматривал рану. Хуайсан встал. Сичэнь заметил это краем зрения. Ничего не сказал. Хуайсан тоже. Он просто оказался ближе к кровати, чем был до этого, и снова сжал веер так, что побелели пальцы. — Яд неглубоко, — сказал Ду наконец. — Или тварь уже была ранена и выпустила не всё, или вам повезло. Грязная ци в ране есть, но в меридианы глубоко не ушла. Раздражены, да. Порваны — нет. Голова хуже, чем мне хотелось бы, но лучше, чем могла быть после удара. Вставать нельзя. Лететь нельзя. Ехать сейчас нельзя. Играть очищение нельзя. “Только на минуту посмотреть учеников” тоже нельзя. Ду тем временем налил первое лекарство в чашу. Запах поднялся сразу: густой, горький, с резкой металлической нотой. Лань Сичэнь взял чашу обеими руками. Пальцы слушались плохо, поэтому Ду придержал край, не спрашивая разрешения. Вкус оказался хуже запаха. Горло сжалось. Желудок почти сразу попытался вернуть всё обратно. Сичэнь замер, прижал язык к нёбу, переждал приступ и только потом медленно выдохнул. — Хорошо, — сказал Ду. — Следующее через два часа. Если жар поднимется — это. Если рана снова начнёт печь — вот это, но не вместе с первым, иначе его вырвет. Воды понемногу. Если начнёт путать слова или не узнавать людей, зовите меня. Если попытается встать — не давайте. — Я не собираюсь… — начал Сичэнь. Ду даже не посмотрел на него. — Все вы главы кланов так говорите. А мне потом вылавливать вас по кабинетам и силой заставлять выпить ещё лекарство, которое вообще-то должно было быть выпито ещё утром, а не быть вылитым в ближайший горшок с растением. Хуайсан слишком поздно спрятал улыбку за веером. — Когда его можно перевозить? — спросил он. — Если ночь пройдёт спокойно, завтра к полудню. Но не на мече. В повозке. Медленно. Лучше в Цинхэ, там я смогу смотреть за ним нормально. В Гусу пусть отправляют, когда он перестанет изображать, что у него голова не раскалывается при каждом движении. — В Цинхэ, — повторил Хуайсан. Слишком спокойно. Сичэнь посмотрел на него. Он не был в Цинхэ с тех пор, как Цзинь Гуанъяо умер в храме Гуаньинь. С тех пор, как он узнал о пустом гробе, о пришитой голове Нэ Минцзюэ, о том, как Хуайсан годами шёл к мести. Раньше дорога в Цинхэ была привычной: к Да-гэ, к младшему брату Да-гэ, по делам, на праздники, на очищение, на разговоры, которые тогда казались простыми. После вскрывшейся правды Сичэнь в Цинхэ не был. Хуайсан тоже, кажется, понял это только после того, как лекарь сказал вслух. Веер в его руке чуть сдвинулся. — Гусу предупреждён, — сказал он. — Если они захотят забрать тебя сразу… — Не захотят, — перебил лекарь. — Потому что я напишу, что нельзя. Сичэнь невольно представил лицо Лань Цижэня при получении такого письма. Дядя, конечно, сначала прочитал бы всё до конца. Потом перечитал бы строчку о запрете перевозки. Потом нашёл бы три нарушения формы обращения, два лишних сокращения в медицинских пояснениях и одно место, где Ду, вероятно, написал бы слишком резко. И только потом велел бы готовить ответ. Голова болела, бок жёг, но Лань Сичэню всё равно стало почти смешно. Ду тем временем собрал короб и подвинул к Хуайсану три маленькие чаши и два свёртка. — Это через два часа. Это при жаре. Это если рана снова начнёт печь. Не перепутайте. Если что, я оставил вам указания. Хуайсан медленно опустил веер. — Куда вы? — Спать. — Спать? — Спать, глава клана Нэ. Я старый человек. Я два дня ездил под дождём, осмотрел семерых испуганных учеников, одного упрямого главу клана и вашу светлость, которая мешала всем, кто умеет работать. Я иду спать. — А кто будет за ним смотреть? Ду посмотрел на него так, будто Хуайсан спросил, встаёт ли солнце утром. — Вы. — Я? — Вы. — Я глава клана. — Он тоже. Видите, сколько у вас общего? Лань Сичэнь опустил глаза. Смеяться было нельзя, но очень хотелось. — Останьтесь вы, — сказал Хуайсан. — Вы лекарь. — Повторяю: я старый человек, — сказал лекарь Ду. — Вы вытащили меня ночью с постели, потому что к вам пришла весть со сторожевого поста. До этого вы уже успели разослать людей по деревням и дорогам, а сами решили, что достаточно взять одну повозку, меня и мальчишку, который засыпает стоя. Вы не подумали взять ещё людей. Вы не подумали, что ливень размыл дорогу. Вы вообще много о чём не подумали, глава клана Нэ. Хуайсан открыл рот, явно пытаясь возразить. Ду поднял палец. — Нет. Вы сейчас не будете говорить. Хуайсан закрыл рот. Сичэнь прикусил щеку изнутри, чтобы не рассмеяться с выражения его лица. — Мне утром писать письмо в Гусу, — продолжил Ду. — Объяснять, что с их главой, почему его нельзя перевозить немедленно и почему, если они прилетят сюда всем кланом, пользы от этого не станет больше. Если я не посплю, я ошибусь в дозах. Если я ошибусь в дозах, глава Гусу Лань помрёт. Если глава Гусу Лань помрёт, его дядя пришлёт мне письмо на шесть страниц своим прекрасным каллиграфическим почерком, и от этого у меня разовьётся язва. Вы хотите моей смерти? Хуайсан смотрел на него с выражением человека, который пока не решил, восхищён он или оскорблён. — Вы знаете Лань Цижэня? — Все старые люди друг друга знают. Сичэнь всё-таки издал короткий звук. Очень тихий. Почти кашель. Хуайсан резко повернул к нему голову. — Тебе весело? Сичэнь тут же сделал лицо серьёзнее. — Нет. Хуайсан прищурился. Сичэнь честно попытался удержаться. Уголок рта всё равно дрогнул. — Очень трогательно, — сказал Хуайсан. — Цзэу-цзюнь умирает от смеха, пока меня бросают на произвол судьбы. — Вы же сами спросили, кто будет смотреть за больным, — сказал Ду. — Я надеялся на разумный ответ. — Вы его получили. Хуайсан глубоко вдохнул. — Пусть мальчик Су посидит. — Мальчик Су тоже не спал. Если я сейчас заставлю его сидеть ещё и ночью, завтра он заснёт в повозке и направит лошадь в ближайший овраг. Оно вам надо? — Нет. — Вот и хорошо. Значит, сидите сами. Вы всё равно любите не спать по ночам и притворяться, что это часть большого плана. На этот раз Сичэнь отвернулся к стене. Сдержать смех не получилось. Плечо дрогнуло само. Бок тут же отозвался, и пришлось замереть, но смешок всё-таки вышел. Хуайсан несколько мгновений смотрел на него с явным возмущением. Ду, не проявив к этому никакого сочувствия, поклонился Сичэню коротко, почти небрежно. — Спокойной ночи, глава клана Лань. Постарайтесь не вставать и не умирать до утра. Глава клана Нэ будет невыносим, если вы его не послушаете. — Я уже невыносим, — сказал Хуайсан. — Вот именно. Не усугубляйте. Дверь закрылась. В комнате стало тихо. Хуайсан стоял посреди комнаты с лицом человека, который сам не понял, что только что произошло. Лань Сичэнь смотрел на него и пытался не улыбаться. — Тебе весело, — сказал Хуайсан. — Уже спрашивал. — Значит, весело. — Немного. — Прекрасно. Очень рад, что моя униженная должность ночного надзирателя развлекает главу Гусу Лань. — Не должность, — сказал Лань Сичэнь. — Скорее выражение твоего лица. Хуайсан посмотрел на него так, будто обдумывал, не вылить ли лекарство ему прямо на голову и не уехать ли обратно в Цинхэ. От этого стало только смешнее. Сичэнь прислонился к подушкам. Голова болела, бок жёг, тело было тяжёлым, как после долгой болезни. Но ученики были живы. Гусу знали. Его нашли. Хуайсан был здесь. Хуайсан стоял в маленькой комнате постоялого двора, злой, мокрый, растрёпанный, и Сичэнь снова подумал: он мог не приезжать сам. Мог отправить Ду. Мог отправить Нэ Чжиюаня. Мог дождаться утра, подробного донесения, спокойной дороги, приличного числа сопровождающих. Мог поступить так, как поступил бы любой разумный глава клана, у которого на земле нашли раненого главу другого клана. Но приехал ночью. В дождь. С одной повозкой, старым лекарем и мальчиком-служкой. Хуайсан наконец опомнился, подошёл к столу, взял свёртки и чаши, которые оставил Ду, и стал расставлять их на маленьком столике рядом с кроватью. Делал это с таким видом, будто каждое лекарство было лично виновато в его унижении. Одну чашу поставил справа, передвинул левее, потом снова вправо. Свёрток для жара положил отдельно. Второй, для раны, отодвинул к лампе, чтобы не перепутать. Записку Ду развернул, нахмурился и поднёс ближе к свету. — Он пишет как человек, который ненавидит всех живых, — сказал Хуайсан. — Он, кажется, не скрывает этого, — ответил Сичэнь с улыбкой, не отрывая от него глаз. Хуайсан покосился на него. — Тебе вредно смеяться. — Я помню. — Плохо помнишь. Почти сразу после этого в дверь осторожно постучали. Хуайсан быстро убрал записку под чашу, словно боялся её потерять. — Войдите. Хозяйка внесла поднос с горячим чаем, рисовой кашей, солёными овощами и тонко нарезанным мясом. Пар от миски поднялся к лампе. После горького лекарства запах еды показался слишком простым и приятным. В животе чуть слышно заурчало. — Ваш лекарь сказал, чтобы господин заклинатель ел, — сказала она. — Хоть немного. — Поставьте сюда, — сказал Хуайсан. Он принял поднос, сразу вынул кошелёк из-за пазухи и положил ей на край пустого подноса. — За еду, комнату, воду, ткани и всё, что уже потратили. Остальное мои люди запишут утром. Без нужды не тревожьте. Женщина посмотрела на монеты, потом на Лань Сичэня. В её лице не было прежней настороженности. Скорее усталое удовлетворение человека, который несколько дней возился с больным и теперь наконец вздохнул спокойно, понимая, что он больше не её проблема. — Ешьте, господин заклинатель, — сказала она. — А то старик меня сгрызёт, если вы опять свалитесь. — Благодарю вас, — сказал Сичэнь. Она махнула рукой, будто благодарность была лишней, но лицо у неё смягчилось. — Завтра поблагодарите. Сегодня ешьте. Она вышла. Хуайсан закрыл дверь и вернулся к столу. Подвинул чашку с чаем ближе к Сичэню, потом миску с кашей, потом снова взял миску, понюхал, кивнул сам себе и вновь поставил перед ним. — Ешь, — сказал он. — Тебе это можно. Взял ложку, посмотрел на неё, на Лань Сичэня, на его перевязанный бок, на чашу с лекарством. — Сам сможешь? Лань Сичэнь поднял руку. Пальцы дрожали едва заметно, но достаточно, чтобы Хуайсан увидел. Он мог бы всё равно взять ложку. Мог бы упрямо доказать, что в состоянии есть без помощи. После леса, после холода, после того, как Хуайсан поправлял ему одеяло, это вдруг показалось ненужным. — Смогу, — сказал он. — Но медленно. Хуайсан молча вложил ложку ему в пальцы и пододвинул миску так, чтобы не нужно было тянуться. Несколько ложек прошли с трудом. Каша была простой, переваренной, почти без вкуса, но желудок принимал её лучше лекарства. Хуайсан всё это время смотрел куда-то в сторону, хотя каждый раз, когда ложка задерживалась, его взгляд возвращался. Когда Лань Сичэнь отложил ложку, Хуайсан не стал заставлять. — Достаточно? — Пока да. — Лекарь скажет, что мало. — Скажи ему, что я спорил. — Он поверит. Лань Сичэнь коснулся пальцами края чашки с чаем, но не поднял. Тепло от керамики было приятным. Он смотрел на Хуайсана и всё яснее понимал, что вопрос, который вертелся на языке с того момента, как он услышал его за дверью, нельзя обойти. — Хуайсан. — Что? — Ты мог не приезжать ночью. Хуайсан замер на миг. Потом очень аккуратно поставил чайник на стол. Слишком аккуратно. Так, будто чайник мог выдать его, если звякнет о дерево. — Не думай слишком много. — Я спрашиваю не из вежливости. — А я отвечаю не из скромности. — После всего, что между нами случилось, никто бы не поверил, что ты просто взял и пропал на моих землях, — сказал он. — Я даже не знаю, кто добрался бы до меня первым. Твой брат с Бичэнем или Цзян Чэн, которому я опять создал проблему на голову. А он, между прочим, обещал мне горло перерезать, если я начну переходить черту. Очень неудобно было бы объяснять, что в этот раз я ничего не замышлял. Лань Сичэнь посмотрел на него. Хуайсан говорил легко. Почти смешно. Так, чтобы всё стало политикой, недоразумением, шуткой про тонкое горло и чужие мечи. И в этом была правда. Если бы глава клана пропал на чужих землях, даже глава малого клана, любой разумный хозяин поднял бы людей. Если бы такое случилось в Гусу, Лань Сичэнь сам послал бы заклинателей по дорогам, к деревням, к постам, к переправам, пока не нашёл бы человека или хотя бы его тело. Не ради показной добродетели. Потому что иначе каждое письмо из соседних кланов спрашивало бы одно и то же: что у вас на земле развелось, если у вас исчезают главы? А здесь речь была не о малом клане. Речь была о Гусу Лань, о храме Гуаньинь, о Мэн Яо, о Нэ Минцзюэ, о годах молчания, за которыми все видели больше, чем им говорили. Если бы Лань Сичэнь умер на земле Цинхэ Нэ, Хуайсану действительно пришлось бы объяснять слишком многое слишком многим. Но это было не всё. Хуайсан уже знал, что его нашли. Знал, что он лежит на постоялом дворе, что хозяйка поила его водой, что сообщение дошло. Можно было прислать лекаря Ду с людьми. Можно было велеть оцепить дорогу и ждать утра. Можно было не выезжать самому в ливень, не вытаскивать старика из постели, не брать Су, не ходить по деревням с вопросом о раненом заклинателе в белом. Лань Сичэнь смотрел на него и снова видел не только главу Цинхэ Нэ с правильным объяснением. Видел пальцы на краю одеяла. Сбитый гуань. Закрытый веер, который Хуайсан так и не раскрыл. Его раздражённое «дурак» у постели, сказанное человеку, которого он считал без сознания. — Это действительно было бы затруднительно, — сказал он. Хуайсан посмотрел на него с подозрением. — Ты опять смеёшься? Сичэнь взял чашку обеими руками, чтобы скрыть дрожь пальцев. — Нет. Хуайсан явно ему не поверил. Ночь, подумал Сичэнь, будет очень долгой.