Две трещины

Окно выходило на Брешь. Амелия Тревельян не просила комнату с таким видом — ей просто дали ту, что осталась. Теперь каждое утро она просыпалась, поворачивала голову и видела зеленеющую рану в небе. Та в ответ тускло пульсировала, будто больное сердце, которое переместили в облака. Девушке казалось, что оно бьётся в такт с её собственным: глухим, усталым, не желающим биться в такт вместе с навязанной меткой на ладони. Они были друг у друга — Амелия и Брешь. Две трещины, которых никто не хотел. Она долго смотрела на мерцающий разлом, прежде чем заставила себя подняться. Каменный пол оказался холодным. В Убежище ещё только начиналось утро: где-то за стенами стучали молоты, скрипели телеги, слышались голоса солдат. Инквизиция просыпалась. Амелия потянулась за курткой, лежавшей на спинке стула. Рядом находились её кинжалы. Обычные, ничем не примечательные клинки. Она провела пальцами по потёртым рукоятям и почувствовала неожиданное облегчение. Кинжалы были понятны. Сталь оставалась сталью. В отличие от людей. В отличие от метки. В отличие от всех этих взглядов. Амелия не считала себя избранной, тем более Вестницей Андрасте. Люди могли сколько угодно шептаться за её спиной, спорить у костров и падать на колени при её появлении. От этого ничего не менялось. Она не слышала голосов Андрасте. Девушка не чувствовала ничего, кроме усталости и тупой боли в ладони. Каждый раз, когда кто-нибудь спрашивал её о том дне, Амелии хотелось ответить, что она помнит не больше остальных. Однако это было не так. Она помнила. Просто воспоминания были подобны обломкам разбитого зеркала. Вспышка зелёного света. Крики. Жар. Ощущение, будто сама Завеса рвётся вокруг неё на части. А потом — женщина. Иногда этот образ приходил во снах. Иногда, в те редкие минуты, когда Амелия оставалась одна. Женщина стояла там, где не должно было быть ничего живого. Среди света, который пожирал мир. Однако она не провозглашала девушку избранной. Не возлагала на неё судьбу всего мира. Амелия не знала, падала ли она тогда или тонула в Тени. Она лишь помнила собственный страх — животный, беспомощный ужас человека, который понимает, что сейчас умрёт. Девушка не стала смотреть на ладонь — она знала, что увидит тусклое зеленоватое свечение, словно под кожу залили яд. Иногда казалось, что метка шевелится. Сегодня она затихла, но Амелия не верила в эту тишину. Амелия натянула куртку, застегнула ремни с кинжалами и шагнула к двери. У порога замерла. Снова взглянула на Брешь. Та пульсировала медленно, насмешливо, как будто знала что-то, чего не знала Амелия. Дверь со скрипом отворилась. Холодный воздух Убежища ударил в лицо. В этом месте кипела жизнь. Инквизиция не спрашивала, готова ли она. Она не сделала и трёх шагов, как сбоку раздался голос. — Ты выглядишь так, будто уже пожалела, что проснулась. Варрик сидел на перевёрнутой бочке у стены, арбалет был у него на коленях. Гном разглядывал Брешь, будто прикидывал, сколько стрел уйдёт, чтобы заставить её заткнуться. — Не жалею, — сказала Амелия. — Просто ещё не привыкла, что меня не спрашивают. Гном усмехнулся и перевёл взгляд на неё. — Тогда привыкай. Дальше будет хуже. Варрик не стал добавлять ничего больше. Просто кивнул куда-то в сторону центра лагеря и снова уставился на Брешь, будто разговор был окончен и не требовал прощания. Амелия пошла дальше. Люди расступались перед ней. Амелия уже не смотрела на их лица — только на сапоги, которые торопливо уступали дорогу. Грязь, снег, притоптанная солома. Простые, понятные вещи. Гораздо понятнее, чем их надежды. — Вестница... — кто-то произнёс это почти шёпотом. Амелия даже не обернулась. Она давно перестала. Сначала пыталась объяснять. Потом спорила. Затем просто устала. Но люди верили, потому что нуждались в этом. А нужда была сильнее любых доводов. У главного костра несколько солдат о чём-то спорили. Завидев её, мгновенно замолчали. Один неловко склонил голову. Будто перед святой. Амелия ускорила шаг. Она родилась Тревельян и привыкла к поклонам ещё в детстве. Тогда люди склоняли головы перед её фамилией, перед богатством и влиянием семьи. Теперь всё было иначе. Теперь они кланялись надежде. Метка под кожей неприятно кольнула. Девушка едва заметно поморщилась. В последнее время такое случалось всё чаще. Словно что-то отзывалось на Брешь. Амелия не стала задерживаться. Она давно поняла: если слишком долго смотреть на разлом, начинает казаться, что тот смотрит в ответ. Убежище уже проснулось окончательно. Между палатками сновали посыльные, солдаты разбирали припасы, кузнецы работали у горнов. Впереди показалась знакомая фигура в доспехах. Кассандра. Она быстро шла через лагерь, солдаты расступались перед ней даже охотнее, чем перед Амелией. Искательница двигалась с той целеустремлённостью, которая заставляла людей либо выполнять приказы, либо немедленно искать способ оказаться подальше. Заметив Амелию, Кассандра изменила направление и направилась прямо к ней. — Амелия. Даже её имя в устах Искательницы звучало как начало допроса. — Кассандра. — Ты уже проснулась. Хорошо. Как метка? — произнесла Искательница. Первым порывом Амелии было ответить: «Отвали». Но вместо этого она пожала плечами. — Всё ещё при мне. — Скверная шутка, — сказала Кассандра без тени улыбки. — Но я рада, что ты ещё можешь шутить. Амелия фыркнула. — А я рада, что ты научилась это замечать. — Не привыкай. — Поздно. На мгновение между ними повисла странная тишина, но не такая напряжённая, как после Конклава. Искательница внимательно посмотрела на её левую руку. — Она снова болит? Амелия машинально сжала пальцы в кулак. — Немного. Кассандра нахмурилась, но развивать тему не стала. Вместо этого она посмотрела куда-то поверх её плеча — на лагерь, на солдат, на людей, которые уже начали новый день под Брешью. — Они смотрят на тебя, — тихо сказала Искательница. Амелия невольно усмехнулась. — Поверь, я заметила. — Не в этом дело. — А в чём? — Они верят, что ты сможешь всё исправить. Амелия коротко рассмеялась без веселья. — Тогда им стоит познакомиться со мной поближе. — Я серьёзно. — И я серьёзно. Я не просила этого, — сказала Амелия. Кассандра кивнула. — Знаю. Этого никто не просит. Долг редко спрашивает нашего согласия. Амелия посмотрела на свою левую руку. Сквозь перчатку ничего не было видно, но она знала — зелёное свечение там ждёт и тлеет. — А если я не готова? — спросила она тихо. — Если я не хочу никакого долга? Кассандра покачала головой. — Готовность приходит редко, обычно приходится начинать без неё. Я не прошу тебя верить в Создателя. Я не прошу тебя быть святой. Но я прошу тебя, когда придёт время, не отвернуться. Амелия не ответила. Слова Кассандры повисли в холодном утреннем воздухе, и девушка вдруг поняла, что не может их просто отбросить. Не потому, что они были сказаны кем-то важным. А потому, что в них не было лжи. Она ненавидела это чувство — когда правда лезет в душу без спроса, когда не можешь заткнуть уши и делать вид, что ничего не слышала. Но Кассандра не говорила «должна». Она говорила «выбери сама». И это было хуже всего. — Я подумаю, — сказала Амелия тихо. Кассандра кивнула. Ни тени разочарования. Ни тени надежды. Просто принятие. — Думай. Но не слишком долго. — Она отвернулась и сделала шаг в сторону церкви. — Идём. Нас ждут. Амелия пошла следом за Искательницей, продолжая обдумывать её слова. Она не стала избранной, но, возможно, выбор всё равно оставался за ней. И этот выбор начинался здесь, на холодных камнях Убежища, под насмешливым взглядом Бреши.