Мой мужчина

Первые неприятности в жизни Райли Пирс всегда начинались с блестящей идеи. Не с глупой ошибки, не с минутной слабости, не с чужого дурного совета — именно с идеи, которая в момент своего рождения казалась такой безупречной, такой живой и многообещающей, что сопротивляться ей было совершенно невозможно. Идеи приходили к ней внезапно, как порывы апрельского ветра, и уносили с собой здравый смысл прежде, чем она успевала за него ухватиться. Именно поэтому в двадцать восемь лет Райли имела за плечами несколько мировых хитов, квартиру в Сан-Франциско с видом на залив, расставание с женихом и репутацию человека, который способен в три часа ночи бросить всё и перекроить концепцию проекта, потому что так правильнее и красивее. Тот вечер, когда она придумала Дамиано, был таким же...

***

За окном шёл дождь — не грустный, не тоскливый, а мерный и сосредоточенный, словно сама природа что-то неспешно обдумывала. Свет настольной лампы ложился тёплым кругом на стол, превращая беспорядок из блокнотов, кофейных чашек и распечатанных референсов во что-то почти уютное. Райли сидела, поджав ноги под себя, и смотрела в экран ноутбука с тем особенным прищуром, который её команда научилась узнавать и немного бояться — прищуром человека, который вот-вот всё переделает заново. Она была разработчиком и сценаристом интерактивных романтических приложений, и делала свою работу с таким самозабвением, с такой искренней верой в то, что истории способны лечить людей изнутри, что пользователи по всему миру платили ей этой же верой обратно. Её приложения скачивали миллионы. Девушки из Токио, Лондона, Бразилии и Москвы влюблялись в придуманных героев, засыпали с телефоном в руках, выбирали реплики так, словно от этого зависела настоящая жизнь, и писали в отзывах, что виртуальные мужчины понимают их несравнимо лучше реальных. Райли читала эти отзывы и улыбалась — немного грустно, немного зная. После расставания с Адамом она особенно остро понимала, о чём пишут эти незнакомые женщины. Адам был красив и умён, он умел говорить правильные слова в правильный момент, и именно поэтому так долго оставалось незамеченным, что за красивыми словами не было ничего — ни глубины, ни верности, ни готовности остаться, когда становится трудно. Он исчез из её жизни в один обычный вторник, оставив короткое сообщение и кольцо на тумбочке у кровати. Кольцо она убрала в ящик стола. Ящик не открывала. Фотографии не удаляла — не потому что надеялась, а потому что не хватало сил смотреть на собственное лицо на них, такое доверчивое и счастливое. Именно в ту ночь, под мерный голос дождя, ей понадобился кто-то совершенный. Не просто красивый персонаж для нового сезона — нет. Ей нужен был мужчина, которого не существует в реальности, и именно поэтому он будет лучше всех настоящих. Она начала печатать медленно, потом быстрее, потом почти лихорадочно, и персонаж рождался под её пальцами так, словно она не придумывала его, а вспоминала. Высокий. Светловолосый — не выцветший, а именно такой, будто солнечный свет однажды прикоснулся к его волосам и решил остаться. Глаза серо-голубые, прозрачные, как небо над морем в тот час, когда дождь только что закончился и воздух ещё пахнет водой. Улыбка тихая, немного застенчивая, такая, что хочется заслужить её снова и снова. Голос спокойный, без лишних слов, но каждое слово — весомое, настоящее. Он умел слушать так, как умеют немногие — не ожидая паузы, чтобы вставить своё, а по-настоящему слушая, впитывая, запоминая. Она назвала его Дамиано и поселила в маленькой книжной лавке в Венеции — там, где каналы отражают небо, а время течёт иначе, чем везде. Дамиано знал наизусть Петрарку и Бродского, кормил голубей на площади Сан-Марко в любую погоду, помнил дни рождения всех своих постоянных клиентов и всегда говорил именно то, что героиня хотела услышать в самый нужный момент. Он никогда не опаздывал. Никогда не исчезал. Никогда не говорил, что любовь закончилась, потому что в его словаре просто не существовало таких слов. Приложение вышло через два месяца и немедленно стало феноменом. Счётчик загрузок перевалил за миллион в первую неделю. Дамиано называли «мечтой всех мечт», «мужчиной из другой вселенной», «тем, кого невозможно не полюбить». Журналисты писали о приложении как о культурном явлении. Психологи давали интервью о природе привязанности к виртуальным персонажам. Райли читала всё это, пила кофе и всё чаще поймывала себя на мысли, что сама бы предпочла Дамиано любому живому мужчине, которого знала. Жизнь, по всей видимости, сочла это вызовом.

***

Прошло три месяца после выхода приложения, когда Райли купила билет в Венецию. Друзьям она сказала, что едет собирать материал для нового сезона, изучать атмосферу, делать заметки. Это была правда — но не вся. На самом деле ей просто нужно было уехать куда-нибудь, где никто не знает её имени и где не стоит в углу кресло, в котором Адам любил читать по воскресеньям. Ей нужен был воздух, который не пах бы воспоминаниями. Ей нужно было стать на время никем — просто женщиной в чужом городе с фотоаппаратом и блокнотом. Венеция встретила её тёплым апрельским вечером, каким-то особенно золотым, словно город знал о её приезде и специально оделся к случаю. Самолёт приземлился около пяти, и пока катер нёс её по лагуне к историческому центру, Райли стояла на палубе и смотрела, как город медленно вырастает из воды — розовый, охряный, терракотовый, весь в арках и кружевных карнизах, весь пронизанный мягким светом умирающего дня. Это было настолько красиво, что у неё перехватило дыхание — физически, ощутимо, как бывает только от музыки или от чего-то совершенно неожиданного. Она достала телефон, сделала несколько снимков, потом убрала его обратно — поняла, что ни одна фотография не передаст этого запаха: моря, старого камня, цветов в горшках на подоконниках и кофе из открытых дверей остерий. Она бродила без карты. Специально без карты — чтобы терялась, сворачивала наугад, оказывалась на маленьких площадях, о которых не было написано ни в одном путеводителе. Густые светлые волосы Райли, завивавшиеся крупными волнами, постоянно трепал ветер, и она всё поправляла их и улыбалась — сначала себе, потом просто так, потому что Венеция была устроена таким образом, что невозможно было не улыбаться. Здесь смеялись дети на ступенях церкви. Здесь старик в белой рубашке играл на аккордеоне у моста, и монетки в его шляпе звенели в такт воде. Здесь коты спали на тёплых подоконниках с таким достоинством, словно именно они и были настоящими хозяевами города. Впервые за несколько месяцев Райли чувствовала что-то похожее на покой. Именно в этот момент она решила сделать фотографию...

***

Мостик был крошечный — один из тысяч, перекинутых через венецианские каналы, такой узкий, что двум людям едва разойтись. Вода внизу казалась густой и тёмной в сгущавшихся сумерках, и отражение в ней дрожало, как акварель под дождём. Она встала у перил, потянулась за телефоном, примерила ракурс, сделала полшага назад — и каблук, маленький и острый, совершенно неуместный для венецианских мостовых, скользнул по мокрому камню с такой стремительностью, что она не успела даже испугаться. Успела только вскрикнуть — коротко, удивлённо — и мир перевернулся, и ледяная апрельская вода сомкнулась над ней с глухим тяжёлым звуком, как захлопнувшаяся дверь. Секунды под водой показались очень долгими. Она видела зеленоватый полумрак, пузыри, поднимавшиеся кверху, и нелепо подумала о том, что промокнет телефон. Потом что-то крепкое и сильное схватило её за плечи и потянуло вверх, и она вынырнула, захватывая воздух полным ртом, кашляя и моргая. — Вы собираетесь тонуть каждый день или только по четвергам? – произнёс голос. Голос был раздражённым. Определённо раздражённым — без тени сочувствия, без привычного «всё хорошо?», без этого рефлекторного беспокойства, которое нормальные люди испытывают, вытащив кого-то из канала. Просто раздражение, сухое и безупречно артикулированное. Райли с трудом отвела мокрые волосы с лица и подняла голову. И мир перевернулся снова. Только на этот раз не из-за скользкого камня. Мужчина, стоявший перед ней на ступенях у воды и удерживавший её за плечи с таким видом, словно она была тяжёлым и неудобным предметом, которым он вынужден заниматься вопреки собственным планам, был — невозможным. Именно это слово первым пришло ей в голову: невозможным. Светлые волосы, потемневшие от брызг у висков. Серо-голубые глаза — такого точного оттенка, такого знакомого, что у неё перехватило дыхание уже второй раз за вечер. Высокий, широкоплечий, с резкими правильными чертами лица, которые сейчас выражали смесь раздражения и плохо скрытого недоумения. Это был Дамиано. Это было совершенно невозможно, и тем не менее это был он — каждая черта, каждая деталь, словно кто-то взял её рисунки, её описания, её три ночи за ноутбуком и материализовал их здесь, на скользких ступенях венецианского канала. — Что? – нахмурился он, заметив, как она на него смотрит. — Это... – Райли открыла рот. Закрыла. Снова открыла. — Это невозможно. — Что именно невозможно? – переспросил он всё с тем же раздражением. — Упасть в канал — дело пяти секунд, поверьте моему опыту. Вы у меня уже третья за этот месяц. — Нет, я не про это... — Тогда про что? – он наконец отпустил её плечи и отступил на шаг, скрестив руки на груди с видом человека, у которого были совершенно другие планы на этот вечер. Райли смотрела на него и не могла ни говорить, ни думать ни о чём разумном. Вода стекала с её волос, холодная и неумолимая. Где-то вдалеке звонил колокол — протяжно, низко, как умеют звонить только старые церкви. — Вы в порядке? – спросил он, уже чуть менее раздражённо — видимо, молчание показалось ему достаточно подозрительным, чтобы сменить тон. — Ударились? — Нет. – Она наконец нашла голос. — Нет, всё в порядке. Просто... вы очень похожи на одного человека. — На кого? — На того, которого не существует, – сказала она, и это прозвучало совершенно безумно, и она это понимала, но ничего лучшего в голову не пришло. Он смотрел на неё секунду, потом ещё секунду, потом сказал совершенно ровно: — Понятно. Вас точно надо показать врачу.

***

Его звали Деклан Романо — она узнала это позже, когда он, вздохнув с видом человека, смирившегося с судьбой, довёл её до своей книжной лавки через два переулка и поставил перед ней чашку горячего чая с таким выражением лица, словно делал это исключительно из вежливости и собственной доброй воли здесь совершенно не было. Лавка носила его имя — «Romano Libri» — и располагалась в одном из тех узких каналов, куда туристы забредают редко, а местные приходят каждую неделю, как в церковь. Внутри пахло старой бумагой, деревом и чем-то смолистым — то ли свечами, то ли старыми переплётами, то ли просто временем, которое здесь накапливалось десятилетиями. Полки уходили под потолок. Книги стояли и лежали в каком-то своём, очевидно продуманном беспорядке. На подоконнике дремал рыжий кот. — Пейте, – сказал Деклан, поставив чашку. — И не надо благодарить, это было бы излишне. — Я и не собиралась, – сказала Райли. Он посмотрел на неё с нескрываемым удивлением, и она поняла, что впервые за весь вечер он её не ожидал. Это было приятно. Деклан Романо оказался самым неидеальным человеком из всех, кого она встречала. Сходство с её персонажем было ошеломляющим и совершенно поверхностным — внешность, профессия, город. Всё остальное расходилось кардинально. Он не говорил красивых фраз. Не цитировал Петрарку посетителям. Не улыбался каждому входящему с той тёплой, чуть застенчивой улыбкой, которую она так тщательно прописала в характеристике персонажа. Вместо этого он был ворчлив, саркастичен, нетерпелив к глупым вопросам и совершенно беспощаден в своих оценках туристической литературы, которую иногда приносили ему на продажу. — Это я взять не могу, – сказал он как-то одному такому посетителю, когда Райли сидела в углу с книгой и старательно делала вид, что не слушает. — Это не книга, это позор переплётного дела. — Но она стояла в списке бестселлеров! — Значит, у бестселлеров низкие стандарты. Не впервые слышу. Посетитель ушёл с книгой и оскорблённым достоинством. Деклан вернулся к своему столу и обнаружил, что Райли смотрит на него поверх страниц. — Что? – спросил он. — Ничего, – сказала она. — Просто думаю, как вы вообще ведёте бизнес. — Прекрасно веду. — Отказывая покупателям? — Отказывая плохим книгам. Разница существенная.

***

Она пришла на следующий день. Потом ещё. Потом ещё — и каждый раз сама не вполне понимала зачем, потому что книги в его лавке она могла бы найти и в другом месте, а атмосферу в Венеции можно было впитывать и без участия ворчливого книготорговца с серо-голубыми глазами. Тем не менее ноги несли её именно сюда, в этот узкий переулок, к двери с латунной ручкой в виде льва, и каждый раз при входе звенел маленький колокольчик над притолокой, и каждый раз Деклан поднимал взгляд от книги или счетов и говорил: — Опять вы. — Опять я, – подтверждала Райли, снимала лёгкую куртку и шла к полкам с таким видом, словно пришла по делу. — У вас что, нет других занятий в этом городе? — Есть. Просто здесь интереснее. — Сомнительный комплимент. — Я не делала вам комплимент. Он смотрел на неё с таким выражением, которое у другого человека было бы раздражением, но у него — Райли постепенно начинала это различать — было чем-то ближе к озадаченности. Словно она была задачей, которую он ещё не решил, а Деклан Романо, по всей видимости, не привык оставлять задачи нерешёнными. Рыжий кот на подоконнике — она узнала, что его зовут Тициан — привык к ней раньше хозяина и теперь встречал её коротким приветственным мявом, что Деклан комментировал неизменным: — Он не разборчивый. — Зато вы очень разборчивы, – отвечала она. — Берёте пример. — С кота? — С принципиальности.

***

Их первая настоящая ссора случилась на четвёртый день её визитов. Райли нашла на полке роман, который считала одним из лучших за последние десять лет, и неосторожно сказала об этом вслух. Деклан поднял голову. — Этот? – переспросил он с видом, не предвещавшим ничего хорошего. — Этот. Вы читали? — Читал. – Пауза. — Претенциозно. — Что? – Райли обернулась. — Простите, вы только что назвали претенциозной книгу, которая получила три литературные премии? — Премии вручают люди, а не качество текста. — Это просто снобизм. — Это называется вкус, – произнёс он ровно, не повышая голоса, и именно эта спокойная уверенность почему-то разозлила её сильнее, чем если бы он кричал. — Вкус — это когда ты способен оценить чужую работу, не сводя всё к собственным предпочтениям. — А вкус — это не коллекционирование чужих мнений о том, что считать хорошим. Они смотрели друг на друга. Рыжий Тициан открыл один глаз, оценил ситуацию и решил, что спать важнее. — Вы невыносимы, – сказала Райли. — Меня часто так называют, – согласился Деклан совершенно невозмутимо. — Как правило, люди, которые не привыкли к возражениям. — Я прекрасно привыкла к возражениям! — Это было бы заметно по реакции. Она взяла книгу, прошла к кассе, выложила деньги с такой решительностью, словно это было заявление, и вышла, звякнув дверным колокольчиком — на этот раз, кажется, сердито. На улице она прошла несколько метров, остановилась, прислонилась к холодной каменной стене переулка и обнаружила, что улыбается. Злится — и улыбается одновременно, что было совершенно нелогично и тем не менее именно так.

***

На следующий день она пришла снова. — Я перечитала первые три главы, – сказала она с порога. Деклан поднял взгляд. — И? — И второй эпизод действительно немного затянут. Но это не делает книгу претенциозной. Он помолчал секунду. — Четвёртая глава тоже. – Пауза. — Но финал хорош. Признаю. Это было, по всей видимости, максимумом уступок, на которые он был способен, и Райли восприняла это как победу. Небольшую. Но победу. Она начала задерживаться дольше. Сначала на полчаса, потом на час, потом обнаруживала, что на улице уже темнеет и Деклан зажигает лампу над прилавком — старую, с тёплым янтарным абажуром — и что они всё ещё спорят о чём-то, и что это «что-то» уже давно перестало быть просто книгами. Они спорили о природе хороших историй. О том, нужны ли счастливые финалы. О том, честнее ли трагедия или надежда. Деклан говорил мало, но каждое слово было точным, как удар резца по камню, и Райли, привыкшая к людям, которые говорили много и ни о чём, поначалу принимала это за скупость, а потом поняла, что это просто другой язык — более экономный, более точный, и в каком-то смысле более требовательный к собеседнику.

***

Однажды она застала его за починкой книги. Он сидел за своим столом в глубине лавки, склонившись над раскрытым томом в разорванном переплёте, и работал с такой аккуратностью, с такой терпеливой сосредоточенностью, что она остановилась в дверях и долго не решалась войти — боялась спугнуть что-то важное. Его руки двигались медленно и уверенно. На столе стояли маленькие баночки с клеем, лежали инструменты — тонкие, почти хирургические. Это был человек, который умел чинить вещи. Не выбрасывать, не заменять — именно чинить, возвращать к жизни то, что казалось сломанным безвозвратно. Что-то тихо кольнуло её в сердце. Она научилась замечать его — по-настоящему замечать, не через фильтр разочарования и сравнений с несуществующим идеалом. Видела, как он каждое утро оставляет у служебного входа миску с едой для бездомного кота — другого, серого, пугливого, который так и не решался зайти внутрь, но ел всегда. Видела, как он помогает пожилой соседке Карле нести сумки с рынка, придерживая её под локоть с такой естественностью, словно делает это каждый день — и, судя по всему, так и было. Видела, как он разговаривает с детьми, которых родители приводили выбрать книгу: опускался на одно колено, смотрел в глаза, спрашивал серьёзно, как взрослый взрослого — что любишь, о чём хочешь читать, что тебе снится. И улыбался — не той профессиональной улыбкой, которую надевают для клиентов, а тихой, настоящей, которую он, по всей видимости, не очень умел прятать, когда был рядом с детьми и животными. Этой улыбки Райли ждала. Сама себе не признавалась, но ждала. — Почему ты скрываешь, что добрый? – спросила она однажды. Деклан посмотрел на неё поверх книги. Долго. Потом сказал: — Я не скрываю. Просто не афиширую. — Разница? — Огромная. Они помолчали. Тициан перебрался с подоконника на стопку книг и свернулся там, как рыжий вопросительный знак. — Ты боишься показаться мягким, – сказала Райли. Не спросила — сказала. Он отложил книгу. — Ты психоаналитик в свободное от туризма время? — Я сценарист. Это примерно то же самое. — Нет, не то же самое. — Ты уклоняешься от темы. — Я просто не считаю, что мой характер — подходящая тема для обсуждения с человеком, которого знаю полторы недели. — Две, – поправила она. — И то, что ты знаешь меня недолго, не значит, что я ошибаюсь. Пауза была долгой — такой, что Райли уже начала думать, что переступила черту. Потом Деклан сказал очень тихо, не глядя на неё: — Люди проще относятся к доброте, когда она не выставлена напоказ. Она не ответила. Просто кивнула и вернулась к своей книге. Но что-то между ними в тот момент сдвинулось — незаметно, как сдвигается пласт земли перед тем, как прорастёт что-то новое.

***

Они начали ходить на кофе. Это получилось само собой — Деклан закрывал лавку в семь, Райли собирала блокнот, и они молча шли к маленькому бару за углом, где старый Джузеппе варил эспрессо так, словно делал это с начала времён. Там не было разговоров о книгах и не было споров. Там было просто — кофе, вечерний воздух, вода в канале, которая в сумерках становилась тёмно-синей, почти чёрной, и редкие голоса из окон над головой. Деклан молчал больше, чем говорил, но это молчание было другим — не колким, не отстранённым, а каким-то тихим и объёмным, как молчание человека, которому хорошо там, где он находится. Однажды Райли поймала себя на том, что смотрит на его руки, лежащие на столике — длинные пальцы, тёмные от типографской краски в складках. Подняла взгляд. Обнаружила, что он смотрит на неё. Они оба посмотрели в другую сторону одновременно. Джузеппе что-то пробормотал по-итальянски, протирая стойку. Деклан ответил ему коротко, и старик рассмеялся. Райли, не понявшая ни слова, почему-то почувствовала, что щёки у неё потеплели. — Что он сказал? – спросила она. — Что кофе сам себя не выпьет, – ответил Деклан ровно. Джузеппе снова засмеялся. — Он сказал не это, – произнесла Райли. — Нет, – согласился Деклан. И не добавил ничего. В тот вечер, возвращаясь в отель через лабиринт переулков, Райли думала о том, что ещё никогда в жизни не чувствовала такого напряжённого и острого интереса к человеку, который так последовательно делал вид, что она его раздражает. Что-то между ними существовало — она не могла это назвать точно, но оно было осязаемым, как электричество перед грозой: невидимое, но ощущаемое кожей. Всё изменилось на вечере с вином...

***

Это случилось на десятый день. Деклан закрыл лавку, и вместо обычного маршрута к Джузеппе предложил — коротко, почти небрежно, — зайти к соседям на остекрио. Остерия располагалась буквально через стену — маленькая, тесная, с длинными деревянными столами и хозяйкой, которая знала Деклана с детства и встретила его громким «Декки!», от которого он поморщился так выразительно, что Райли едва сдержала смех. Им принесли просекко, потом чику, потом маленькие бокалы с кьяретто, и разговор тёк сам собой — сначала осторожно, потом всё свободнее, потом перестал быть осторожным вовсе. — Расскажи про лавку, – попросила Райли. — Как она тебе досталась? — От деда, – сказал он просто. — Он её открыл в шестьдесят четвёртом. Потом отец. Потом я. — Ты хотел? Или просто так вышло? Деклан помолчал — не уклончиво, а именно задумавшись, что само по себе было редкостью. — Сначала просто так вышло, – признал он наконец. — В двадцать лет я думал, что уеду. Флоренция, Лондон, что-нибудь большое. А потом дед заболел, и я вернулся, и как-то... Он покачал головой. — Как-то понял, что здесь и есть то, что мне нужно. Здесь книги настоящие. Люди настоящие. Вода настоящая. — Вода настоящая, – повторила Райли медленно. — Это хорошее определение счастья. — Не счастья. Правильности. Она смотрела на него. Он смотрел в бокал. — А ты? – спросил он неожиданно. — Почему именно романтические истории? Ты же могла делать что-то другое. — Могла, – согласилась она. — Но романтические истории — это единственный жанр, где всегда есть надежда. Даже когда всё плохо, читатель знает: будет лучше. Мне казалось важным давать людям это. — А себе? Вопрос был тихим и прямым, и Райли не сразу нашлась с ответом. — Себе, – повторила она. — Я... нет. Себе я в это не очень верила последнее время. Он ничего не сказал. Просто смотрел на неё — внимательно, без попытки немедленно заполнить тишину словами утешения, без этого рефлекторного «всё будет хорошо», которое люди говорят, когда не знают, что сказать. Просто смотрел, и в этом взгляде было что-то такое — спокойное и внимательное одновременно — что Райли вдруг захотелось рассказать ему всё. Про Адама. Про кольцо в ящике стола. Про то, что она придумала идеального человека, потому что устала разочаровываться в реальных. Она и рассказала. Не всё сразу, постепенно, слово за словом, и вино помогало, и вечер помогал, и то, как он слушал — не перебивая, не торопя, не предлагая решений. Когда она замолчала, в остерии стало как-то особенно тихо, хотя за соседними столами по-прежнему переговаривались люди. — И потом ты оказалась в Венеции, – сказал Деклан. — И потом я оказалась в Венеции. — И упала в канал. — И упала в канал. — Рядом с книжной лавкой. — Рядом с книжной лавкой. Пауза. — Значит, я похож на твоего персонажа, – произнёс он без вопросительной интонации. — Внешне, – сказала она честно. — Внешне — до невозможности. Во всём остальном — нет. — Это хорошо или плохо? Райли подумала. По-настоящему подумала, прежде чем ответить. — Хорошо, – сказала она наконец. — Потому что он выдуманный. А ты — нет. Деклан долго смотрел на неё. Что-то во взгляде изменилось — стало мягче, или теплее, или просто иначе, и Райли не сразу поняла, что это то самое выражение, которое она никогда не видела на его лице раньше. Он словно опустил что-то — какую-то внутреннюю защиту, которую носил так долго, что уже и сам, наверное, не замечал. — Значит, где-то существует моя улучшенная версия, – сказал он наконец. — Да. — Он романтичнее? — Намного. — Говорит правильные слова в нужный момент? — Всегда. — Не спорит? — Никогда. — Ужасно, – сказал Деклан с такой искренней убеждённостью, что Райли рассмеялась — громко, по-настоящему, так, как не смеялась давно. — Почему ужасно? — Потому что с таким невозможно разговаривать. Ему неинтересно. — Пользователям интересно. — Пользователям, – повторил он, и в этом слове было столько мягкого скептицизма, что она рассмеялась снова. Хозяйка остерии поставила перед ними ещё вино, и они просидели там ещё час, потом ещё полчаса, потом обнаружили, что они последние посетители и что снаружи давно ночь — настоящая венецианская ночь, тёмная и звёздная, пахнущая водой и цветами с чьего-то балкона. Они шли по переулкам медленно, и разговор тёк уже совсем легко, без напряжения, без этой колкой осторожности, которая была между ними в первые дни. Иногда они шли так близко, что рукава касались, и Райли каждый раз чувствовала этот случайный контакт острее, чем следовало бы. У моста — того самого, с которого она упала, — они остановились. — Вот здесь, – сказала Райли, глядя вниз на чёрную воду. — Здесь, – согласился Деклан. — Я как раз нёс книги от поставщика. Услышал всплеск. — И прыгнул в канал. — Поставил книги. Прыгнул в канал. — Ты поставил книги, – повторила она медленно, — прежде чем прыгнуть. — Книги мокнуть не должны. — А я, значит, должна была? — Ты уже мокла, – заметил он логично. Она посмотрела на него. Он смотрел на воду, но в уголке его рта что-то дрогнуло — то самое, почти незаметное. — Спасибо, – сказала она тихо. — Не надо, – ответил он так же тихо. Они стояли на мостике. Венеция лежала вокруг них — тёмная, спящая, только огни отражались в воде длинными золотыми дорожками. Пахло ночью и влажным камнем. Где-то далеко, за несколькими поворотами, смеялись чьи-то голоса, и этот смех таял в воздухе, не достигнув их. Деклан повернулся к ней. Она почувствовала это, не глядя — просто почувствовала изменение в пространстве, в воздухе между ними. Подняла взгляд. Они были очень близко — ближе, чем раньше, ближе, чем могло объяснить просто молчаливое стояние рядом на мостике. — Ты уезжаешь через четыре дня, – сказал он. Не спросил. — Да. — Это мало. — Да. Тишина между ними была другой — насыщенной, как воздух перед грозой. Она видела, как что-то борется в нём — привычка держать дистанцию и что-то более сильное, что этой привычке сопротивлялось. Видела это так ясно, словно читала вслух написанное. — Деклан, – позвала она — просто так, без продолжения. — Что? — Ничего. Просто хотела, чтобы ты посмотрел на меня. Он смотрел. И это было так — невыносимо, остро, ощутимо — что она не сразу поняла, почему перестала дышать ровно. — Завтра, – сказал он наконец, — ты придёшь в лавку. — Приду. — Хорошо. Это было не признание и не обещание — это было просто «хорошо», произнесённое голосом, в котором что-то изменилось необратимо, и Райли несла это «хорошо» с собой всю дорогу до отеля, как несут зажжённую свечу на ветру — осторожно, обеими руками, боясь, что погаснет.

***

Следующие три дня были пронизаны этим новым качеством воздуха между ними. Деклан не стал другим — он по-прежнему спорил, по-прежнему морщился от плохих книг и не говорил красивых слов. Но что-то изменилось в том, как он смотрел на неё, когда думал, что она не видит. В том, как придвигал кофе именно так, как ей нравилось — без сахара, с молоком только чуть. В том, как запомнил, что она терпеть не может сквозняков, и перестал открывать окно с её стороны. В маленьких, почти незаметных вещах, которые Райли собирала в памяти так, как собирают камешки у воды — просто потому что не могла не подбирать. Она тоже не стала другой. Но теперь, когда они спорили, в этом споре было что-то другое — не желание победить, а что-то похожее на игру, на разговор двух людей, которым нравится слышать голос друг друга. И когда Деклан вдруг замолкал на середине фразы и смотрел на неё — долго, внимательно, с этим новым выражением, которое она ещё не умела читать до конца, — у Райли перехватывало дыхание совершенно предательски.

***

Однажды она помогала ему расставлять новую партию книг. Они стояли рядом у стеллажа, передавая тома друг другу, и в какой-то момент их руки встретились на обложке — его накрыла её руку, случайно, на секунду, и ни один из них не отдёрнул. Просто застыли. Книга так и осталась висеть между ними. — Извини, – сказал он. Но не убрал руку. — Ничего, – сказала она. Но тоже не убрала. Тициан на подоконнике демонстративно отвернулся.

***

В предпоследний вечер они снова сидели у Джузеппе. Старик, видимо, давно всё понял и теперь посматривал на них с видом тихого и довольного заговорщика. Закат был долгим — растянулся на полнеба, нежно-розовый у горизонта и почти красный над крышами, и вода в канале горела этим отражённым огнём. — Расскажи мне про деда, – попросила Райли. — Зачем? — Хочу понять, откуда ты такой. — Какой такой? Она посмотрела на него. — Такой, – повторила она просто. Деклан немного помолчал, потом улыбнулся — не той редкой и быстрой улыбкой, которую она иногда замечала, а настоящей, медленной, которая поднималась откуда-то изнутри и освещала его лицо так, что у Райли на секунду перестало думать сердце. — Дед говорил, что книги — это единственные люди, которые никогда тебя не предают, – сказал он. — Он мог говорить об этом часами. Бабушка говорила, что она иногда ревновала его к библиотеке. — Это я понимаю, – сказала Райли серьёзно. — Ты ревнуешь людей к книгам? — Нет. Я понимаю бабушку. – Пауза. — Потому что иногда хочется, чтобы тебя любили так же — внимательно и навсегда. Деклан смотрел на неё долго. Потом сказал очень тихо: — Это не такая сложная задача, как кажется. Она не сразу поняла, что он имел в виду. А когда поняла, смотрела на него уже совсем по-другому — с тем острым и почти болезненным чувством, которое бывает, когда вдруг понимаешь, что не готов терять что-то, что ещё даже не успело стать твоим по-настоящему.

***

Последний вечер она провела в лавке. Собственно, закрывать лавку и уходить никто не предлагал, и она не предлагала, и так получилось, что когда Деклан погасил витрину и запер дверь, они просто остались внутри — сидели на деревянном полу среди стопок книг, пили чай, который он заварил в той самой кружке, первой, ещё в день её падения, и разговаривали. О разном. О детстве. О любимых запахах. О том, почему некоторые места кажутся знакомыми, когда приходишь туда впервые. Тициан устроился между ними и мурлыкал с видом человека, которому всё понятно и всё идёт как надо. — Мне страшно уезжать, – сказала Райли наконец. Просто так. Вслух. Деклан посмотрел на неё. — Почему? — Потому что здесь хорошо. – Пауза. — Потому что ты здесь. Тишина после этих слов была совершенно другой — не неловкой, не тяжёлой, а какой-то насыщенной до предела, как воздух в грозу, когда молния уже рядом и ты это знаешь. Деклан медленно отставил свою кружку. Повернулся к ней. Смотрел на неё так — долго, внимательно, с тем выражением, которое она теперь умела читать и которое говорило: он принял какое-то решение. — Между нами океан, – сказал он. — Это просто вода, – ответила она. Что-то в его взгляде смягчилось — сразу, как будто это именно то, что он хотел услышать. Он поднял руку и очень медленно, с такой аккуратностью, словно боялся спугнуть, убрал прядь волос с её щеки. Пальцы на мгновение коснулись кожи — и это прикосновение было таким лёгким и таким ощутимым одновременно, что она почувствовала его насквозь, от щеки до самого позвоночника. — Райли, – сказал он. Просто её имя. Первый раз — по имени. — Да, – сказала она. Не зная, на что соглашается. На всё. И тогда он наклонился к ней. Медленно — так медленно, что она успела почувствовать тепло его дыхания прежде, чем их губы встретились. Поцелуй был тихим в самом начале — почти вопросительным, почти осторожным, словно он давал ей возможность остановить это, если она хочет. Она не хотела. Она подалась к нему, и тогда что-то в нём изменилось — напряжение ушло, и поцелуй стал глубже, теплее, настоящее. Его рука переместилась с её щеки к затылку, пальцы запутались в волосах, и она почувствовала, как сердце бьётся где-то в горле — громко, неровно, совершенно неприлично для человека, который придумывает романтические истории на жизнь. Он целовал её медленно и внимательно — так же, как читал книги, как чинил старые переплёты, как слушал — полностью, без остатка, словно ничего важнее не существовало. В книжной лавке пахло старой бумагой и деревом, и где-то снаружи плескалась вода, и Тициан деликатно переместился в другой угол. Когда они наконец отстранились, Деклан смотрел на неё — очень близко, очень внимательно — и молчал. Она тоже молчала. Слова казались совершенно лишними. — Это просто вода, – повторил он наконец — тихо, почти про себя, как будто пробуя фразу на вкус. — Просто вода, – согласилась она.

***

Ранним утром, когда Венеция ещё спала в предрассветном тумане и вода в каналах была почти белой, Деклан проводил её до причала. Они шли молча, плечом к плечу, и молчание это было из тех, которые ничего не требуют и ни от чего не убегают. На причале он взял её за руку. Просто взял — спокойно, как будто так и должно быть, как будто всегда так делал. — Значит, это всё? – спросил он тихо. — Нет, – сказала Райли. — Это начало. Он кивнул. Очень серьёзно, как будто принял к сведению что-то важное. Катер тронулся. Она смотрела на него с кормы — как он стоит на причале, высокий и немного взлохмаченный, в утреннем свете, который превращал всё вокруг в акварель. Он стоял до тех пор, пока катер не скрылся за поворотом. И она смотрела до тех пор, пока могла видеть. Расстояние оказалось не таким простым, как она произнесла в ту ночь. Разница в часовых поясах путала распорядок. Звонки в половину первого ночи по его времени, когда она едва добиралась до дома после работы. Видеочаты на кухне, когда она ела завтрак, а он — ужин. Смешные и нелепые ситуации, когда они оба говорили разом и оба замолкали, и потом смеялись — он редко, она громче. Но это было настоящим. Не написанным сценаристом, не запрограммированным алгоритмом — живым и немного неуклюжим, как всё настоящее. Она летала к нему. Он летал к ней. Встречи были короткими и оттого особенно насыщенными — каждая минута сознательно прожитая, не отданная случайности. В его квартире над лавкой она научилась готовить ризотто. В её квартире в Сан-Франциско он научился, что кофе из капсульной машины — это не кофе. Они спорили по-прежнему — о книгах, о фильмах, о том, как правильно нарезать помидоры. Миролюбивее не становились. Но научились заканчивать споры смехом, а не хлопаньем дверей, и это, наверное, и есть самое трудное и самое важное, чему учатся люди друг у друга.

***

Через год Райли прилетела в Венецию и не вернулась. Друзьям она объяснила это коротко: там книги настоящие, люди настоящие и вода настоящая. Они, кажется, поняли. На двери лавки появилась новая вывеска — небольшая, медная, потемневшая уже от первых дождей: «Romano & Pierce». Деклан повесил её сам и сказал, что это чисто практически, потому что она теперь ведёт половину учёта. Тициан обнюхал вывеску и одобрил. Пользователи приложения заметили изменения в новом сезоне не сразу, а постепенно. Новый главный герой был не таким безупречным, как предыдущие. Он мог ошибиться. Мог сказать что-то резкое и потом пожалеть. Мог ревновать — не красиво и литературно, а неловко и по-настоящему. Мог бояться потерять — и говорить об этом через силу, с паузами, не находя правильных слов. Мог починить сломанную вещь терпеливо и молча. Мог запомнить, что ты любишь кофе без сахара. Мог стоять на причале и смотреть вслед до тех пор, пока мог видеть. Отзывы на новый сезон писали: «Это самый живой герой, которого я встречала» и «Я не понимаю, почему плачу» и «Это похоже на правду». Это и было правдой.

***

Несколько лет спустя, в один долгий тёплый вечер, когда Венеция надела свой лучший закат — медовый, тягучий, такой, что хотелось дышать медленнее, чтобы продлить его, — они стояли на том самом мостике. Канал внизу мерцал золотом. Ветер был тёплым и ленивым, перебирал её волосы, трепал ворот его рубашки. Деклан стоял за ней, обняв за плечи, и они молчали — тем самым молчанием, которое больше не требовало ничего. — Знаешь, – сказал он, — если бы ты тогда не упала в воду... — Я бы всё равно тебя нашла, – сказала Райли без паузы. — Такая уверенность? Она повернулась к нему. Посмотрела в его ясные серо-голубые глаза, в которых закат отражался тонкими золотыми нитями. — Конечно, – сказала она. — Я же сама тебя придумала. Деклан рассмеялся — по-настоящему, открыто, так, как смеются редко и только там, где безопасно. Притянул её к себе и поцеловал в висок — медленно и тепло, как прикасаются к чему-то, что дорого и никуда не торопится. Над вечерней Венецией лениво кружили чайки. Где-то за несколькими каналами звонили колокола — старые, знавшие этот город ещё тогда, когда он только учился стоять на воде. В окнах старых домов один за другим зажигались огни — тёплые, домашние, каждый со своей историей внутри. И среди всех этих историй жила одна совершенно невероятная и совершенно правдивая: о том, что иногда идеальный мужчина всё-таки существует. Просто он немного ворчлив, не читает стихов вслух и ставит книги на землю, прежде чем прыгнуть в канал. И именно поэтому он настоящий. И именно поэтому — лучше всех выдуманных.