Конец Империи
7 июня 2026 г., 18:06
— Но, но ведь…!
— Я сказал НЕТ!
Громкий рявк кайзера разнесся по тронному залу, эхом отскакивая от стен и пола. Веймар втянул голову в плечи, моментально умолкая. Лицо Германской Империи, побагровевшее от гнева и возмущения, пылало и блестело потом так, что стало похоже на огненный шар. Широким, резким шагом, он сократил расстояние между ним и юной республикой, ухватив его за плечи.
— Еще раз об этом заикнешься, и я не посмотрю, что ты мой сын, — Империя прошипел, как злобный гусь, брызжа слюной. — Вышлю тебя из Берлина на твою никчемную малую родину и ты будешь там гнить среди таких же сопливых идеалистов. — Он встряхнул юношу крепко. — Понял меня?!
— Да, отец, — сорвалось едва слышным шелестом с губ кронпринца. Спорить дальше было бесполезно — это пропащий случай. В мимолетном испуге кровь отлила и без того бледного лица. Хорошо, что кроме них никого больше в тронном зале не было, иначе от позора было бы не отмыться.
Германская Империя отпустил его, выдыхая шумно через нос. Мальчишка умело доводил его до кипения своей наивностью и глупой, не присущей германским державам, демократической склонностью. Где только он мог набраться этой чуши? Неясно, совершенно неясно. Кайзер окинул взглядом тощую фигуру перед собой, медленно успокаиваясь.
— Мы не будем подписывать этот унизительный договор. У нас есть честь, и мы будем боронить ее до последнего. Если понадобится, отправим даже женщин воевать, без разницы. Нельзя позволять этим коварным антантовским падальщикам разорвать нас. Они этого только и добиваются, подрыть наш крепкий фундамент, чтобы мы перессорить народ и убить нас изнутри. — он продолжил твердым, не допускающим пререканий голосом. — И если я узнаю, что ты снова пытаешься снюхаться с этими мерзавцами за моей спиной…- угроза повисла в воздухе, не менее оглушающая, чем бушующая до этого ярость.
— Этого не произойдет.
— Уж постарайся. А теперь свободен, чтоб я тебя не видел.
Поклонившись, Веймарская Республика поспешил удалиться из тронного зала. Стражи с грохотом закрыли за ним тяжелые, дубовые двери. Как во сне, юноша брел по коридорам королевского дворца, поднимаясь по мраморным ступеням в свои покои. Этого…он не предвидел. Почему-то даже в голову не пришло, что его личная переписка будет вскрыта. Но ведь он делал все предельно осторожно: писал под псевдонимом, отправлял письма не в Британию, а в Швейцарию, где их могли получить только доверенные лица или послы. Так в чем же дело? Мысли путались лихорадочно в голове, пытаясь найти брешь в его фасаде. Ах, как много переменных в этой шаткой схеме! А что, если послы в Берне были верны не ему, а кайзеру? Тогда это многое бы объяснило — отец наверняка был знаком с почерком собственного сына, хоть кем бы он не подписался.
За окном уныло барабанил дождь. Берлин утопал в густом тумане, каменные лабиринты города проступали горбами над бледным морем. Отсюда, с высоты верхних этажей дворца, в солнечную погоду открывался замечательный вид на центр города и Тиргартен, однако в это время года деревья уже сбросили пышное летнее убранство и голыми, угольно-черными силуэтами мерцали в предвечерней мгле.
Погруженный в невеселые думы, кронпринц устало упал на свою кровать, пряча лицо в ладонях. Если о его переписке с Англией станет известно общественности, а в особенности ее военной элите, о карьере дипломата можно будет забыть навсегда. Напольные часы размеренно отсчитывали секунды и минуты. Раздался глубокий, короткий звон — пробило девять вечера. Уже подали ужин, но голода Веймар совсем не ощущал.
Это не может продолжаться вечно. Германия рискует гораздо большим, чем какой-то там эфемерной честью. На кону сотни тысяч солдатских жизней, которые прямо сейчас сидели в котле где-то на берегах Ла-Манша, под обстрелами с воздуха и громом канонады с моря. Они же люди, еще живые, нужно что-то делать! В памяти всплыли изуродованные лица раненых в лазаретах. Без ног, без рук, обезображенные жестокостью этого страшного, технологического поворота, они метались в горячке, выгибаясь дугой, выли, словно подстреленные звери, тянулись обрубленными пальцами к сестрам милосердия, которые не могли облегчить их страданий. Сердце обливалось кровью при виде этих благородных мужчин, столь бессердечно отправленных в самое пекло под град пуль и свист взрывающегося над их головами фосфора. Разве не видели генералы этих кошмаров? Не знали разве о том, что в эту же минуту, пока они праздно ужинали в компании молоденьких фрейлин, разрывало на куски чьих-то сыновей, отцов и братьев? Нет, конечно нет. Телеграммы с фронта приходили почти через месяц, со сплошь и рядом замазанными цензорами со всеми важными названиями и действиями. А чины помладше привирали, мол, не переживайте, все у нас славно, французики-то уже вот-вот и убегут.
Но Веймар видел это все. Своими глазами. Он сбегал из дворца и Берлина, разведывая правду. И правда ему открылась всей своей страшной наготой осколочных ран и газовой гангрены. Германия была в плачевном положении. Непонятно, как его отец до сих пор верил в их победу, которая была теперь такой же далекой, как и солнце над степями, на которых гнили и ссыхались трупы в дешевой униформе. Переговоры были единственным выходом, которого Империя упрямо не видел. А, может, видел и не желал осознавать, что гордость придется проглотить и пойти на уступки. В груди забурлила обида, окропленная чужой кровью и собственными слезами. К черту, к черту эту гордость! Она не вернет мертвых!
Республика сел, сняв пенсне с носа.
Что же, что же делать?
Снова ухитриться отправить письмо вряд-ли выйдет — он был уверен, что его канцелярию и бумаги будут тщательно рассматривать и читать. Во дворце везде глаза и уши. Да и за его присутствием теперь только глаз да глаз, просто так, без официальной причины, покинуть территорию Берлина будет тяжело. О выезде за границу так и вовсе мечтать нечего, в этом кронпринц был уверен. Попробовать заручиться помощью младшего брата? Этот вариант юноша отмел сразу же — Рейх просто поднимет его на смех да в очередной раз назовет мечтательным соплежуем. Было бы славно, если бы он вообще ничего об этом не разнюхал и Веймару не пришлось бы возиться еще и с шантажом с его стороны, что уже само по себе звучит, как наивная фантазия.
По венам текло нервное возбуждение, сердце трепетало в груди, как плененная птица. Не в силах удержать тревогу, рвущуюся с каждым вздохом наружу, Веймар встал, нацепил очки назад на нос и принялся расхаживать по комнате. За окном уже окончательно стемнело, горели разве что блеклые, едва уловимые сквозь непогоду уличные фонари. Деревянный пол скрипел жалобно под каждым торопливым шагом. Пальцы сами потянулись в карман за портсигаром. Дорогих отцовских сигар Республика не курил, вместо них — тонкие, изящные папиросы. Сверкнула искра бензиновой зажигалки — и по опочивальне закружился безмятежно сизый дымок. Разве что табак мог успокоить разбушевавшиеся нервы.
В голове его, тем временем, продолжались баталии и стычки идей, хаотично пытавшиеся слиться в цельную картину. Этого всего можно было бы избежать, если бы он наконец занял трон. Но Германская Империя не собирался умирать — ему было всего-то 48, Совершить переворот? Ну уж нет, никто из генералов и не подумает его поддержать, уж слишком боятся кайзеровского гнева, и, надо сказать, не зря. Тот вспыхивал, как облитый маслом хворост, быстро, ярко и беспощадно, сжигая непокорных ему, иногда фигурально, а иногда вполне себе в прямом смысле. Добровольно передать бразды власти он тоже не согласиться, это было ясно как день. Юноша затянулся папиросой судорожно, дым обжигал легкие и горло. Ситуация патовая и времени было в обрез. Каждая неделя и даже день были на счету, медлить было нельзя.
Докурив в угрюмом беспокойстве, Веймар потушил сигарету в стеклянную пепельницу на своем рабочем столе. Юноша зажег газовую лампу, освещая ею комнату. Для начала, стоило избавиться от того, что уже было у него на руках — заготовленных заранее указов и документов, которым не судилось стать реальностью. Среди них — условия капитуляции Германии, которые он набросал пару недель назад и готовил к отправке Великобритании, наработки изменений конституции, упразднение монархии и прочее. Попадись на глаза эти бумаги Империи — и можно забыть о праве наследия престола, как и о свободе и это в лучшем случае. Зажигалка заискрилась снова, выпуская обузданное пламя, которое теперь жадно пожирало бумагу. Веймар смотрел отрешенно, как горят его идеи и помыслы. Но лучше так. Он еще успеет внести свою лепту и сделать эту страну лучше. Просто…не сейчас. Сейчас это было слишком опасно. . В блеклом свете газовой лампы, на дне ящика с документами, мелькнула сталь револьвера, бережно завернутого в ткань. Но нет, было еще рано. К таким мерам стоило прибегать лишь в случае крайней необходимости, когда других вариантов не существовало, а потому Веймар закрыл ящик с тихим щелчком.
В стремительно чернеющей Programm der Deutschen Demokratischen Partei он видел отражение себя. Приходилось раз за разом затыкаться, опасаясь гнева консервативной власти. Подобно бумаге, ставшей пеплом, сереть и привлекать ненужного внимания.
От удрученных размышлений его оторвал звук открывающейся двери. Веймар молниеносно развернулся ко входу, закрыв собой бумаги и стол.
— Что, опять хнычешь, как девчонка? — в дверном проеме стоял, облокотившись, Третий Рейх, младший брат Веймарской Республики. Голос у него был едкий и самодовольный, а лицо уж слишком надменным.
— Я тебе говорил, не входить без стука, — проигнорировав колкий выпад, холодно ответил ему кронпринц. Черт, да почему именно сейчас?!
— Можно подумать, ты мне указ.
— Я старше тебя, и ты обязан меня слушать, Рейх.
— После сегодняшнего? Ну уж нет! — он хохотнул коротко, обнажая острые зубы. Веймар закусил губу. Так значит, Германская Империя уже все рассказал ему? Дело было хуже, чем он предполагал.
— Чего тебе нужно? — Республика спросил глухо, не сводя темных, уставших глаз с ярко красных, хищных напротив.
— Мне? Ничего. Просто пришел посмотреть на гнусного предателя и дезертира, который посмел выйти на контакт с нашими врагами. Забавно, правда? Не будь ты старшим сыночком, папа бы уже тебе голову снес.
— А ты, я смотрю, был бы не против такого исхода.
— Еще бы. На твою жалкую, смазливую физиономию смотреть тошно, — Рейх скривился в презрении. А затем, уловив запах дыма и гари в воздухе, прищурился. — И чем это ты тут занимаешься?
— Закончил курить, — кратко ответил старший, кивнув на лежащие на столе зажигалку, портсигар и полную пепельницу. Пожалуй, впервые за его 24 года жизни, папиросы спасают ему жизнь, а не отравляют ее.
— Ну конечно, ты же способен только к саморазрушению. Впрочем, чего еще ждать от…демократа. — Последнее слово он произнес как ругательство, с отвращением, с которым обычно говорят только про коровий помет.
Веймар промолчал. Ссориться и собачиться с братом у него сейчас не было ни малейшего желания. Он смотрел укоризненно поверх стекол очков, тонкие бледные губы подрагивали в едва сдерживаемом раздражении. Но злиться было нельзя, тем более на любимого сыночка Германской Империи. Так еще и после сегодняшнего провала. Нужно было держать себя в руках. Нарочито неспешно, кронпринц стряхнул пепел с рукавов черного костюма — вопиющего по меркам кайзеровского двора наряда. Не мундир, а какой-то там костюм, подумать только!
— Ты закончил блистать своим остроумием? — Республика поинтересовался с напускной вежливостью. — Уже довольно поздно и я бы предпочел отправиться спать. — Исключительно дипломатическая выдержка позволяла ему не обругать непрошеного гостя всеми ведомыми ему ругательствами.
— Я и не начинал. Но ты выглядишь еще более паршиво, чем обычно, — Рейх не смог удержаться от еще одной едкости в сторону непутевого брата. Однако, через мгновение его лицо посерьезнело и более спокойным тоном он добавил. — Тебя спасло только то, что папа был в хорошем настроении. У него получилось подавить восстание в Киле. И ты со своей крысиной перепиской только сильнее расшатываешь ситуацию.
— Я уже слышал это, ты начинаешь говорить, как наш отец. Но подумай, Рейх. Если Антанта захватит Берлин, ты думаешь, они нас пощадят? И тебя, и меня они уничтожат. Им будет плевать, что будет с нами или нашими землями. Нас хотят разорвать на мелкие клочки, чтобы мы снова стали просто набором княжеств и областей.
— Именно поэтому мы и должны продолжать сражаться! — глаза младшего принца загорелись.
— Именно поэтому мы и должны остановиться, — отрезал Веймар, хмуря тонкие брови. — Нельзя продолжать войну, у нас заканчиваются человеческие ресурсы.
— Их всегда можно найти!
— Да? А почему же ты сам сейчас не на фронте?
Повисла звенящая, напряженная тишина. Глаза Рейха расширились, он явно не ожидал такой дерзости от бесхребетной мямли типа его старшего брата. И, что самое важное — Веймар попал в яблочко. На правах аристократии и королевской крови, Рейху не нужно было проходить военную службу с самого низа и ранг офицера был присвоен ему фактически с рождения. Он и ногой не ступал на самые горячие точки линии фронта, ни на Западном, ни на Восточном, ни в любых других театрах военных действий. Но медальки на его груди продолжали множиться, лениво сверкая при свечах званого ужина или в ярко освещенном кабинете военного совещания.
Уловив перемену в атмосфере, Веймар продолжил сдержанно:
— Ты бы мог быть сейчас там. Привносить свой вклад в победу, в которую так яро веришь. Уверен, твое образование и знания тактики и стратегии могли бы помочь нашим войскам, — это Республика сказал искренне: у Рейха было действительно стоящее образование в Прусской военной академии, которую он закончил с отличием.
На этот укор младший принц лишь сжал кулаки непроизвольно. Что себе позволял этот слабак? С каких это пор у него могло быть свое мнение и наглость упрекать его, главного фаворита и претендента на престол, в трусости?!
— Захлопни пасть, Weichei — предупреждающе низко прорычал младший принц, грозно хмурясь и скалясь, — Или мне придется заткнуть тебя самому.
— Я ничего такого не сказал, — тот лишь пожал плечами с напускной беспечностью, хоть внутри все и дрожало. Когда же он наконец уйдет?! — И ты сам начал этот разговор. Я тебя сюда не приглашал и любезничать с тобой не собираюсь.
Третий Рейх смерил его презрительным, полным ненависти и испепеляющей злобы взглядом, но намек понял и все-таки ушел, громко хлопнув за собой дверью, как капризное дитя. Нечего тратить свое драгоценное время на этого любителя нести всякую чушь. Веймар выпустил вдох, который не знал, что задерживал. Наконец-то. Часы, тем временем, уже показывали без двадцати десять. Совсем скоро слуги начнут вечерний обход, так что стоило разобраться с компроматом как можно быстрее.
Остатки вечера он провел в компании еще одной папиросы и разрастающейся кучке золы в пепельнице. Отлично; документов, обеспечивавших ему место на виселице или перед отрядом расстрела, больше не существовало. На душе ему стало легче. Посеревшими от пепла пальцами, Веймар стянул с себя удушающий галстук и стащил пиджак костюма-двойки, повесив его на спинку стула. День был, мягко сказать, тяжелым — от напряжения у юноши начала пульсировать мигрень, металлическим обручем сжимая ему череп и пытаясь пронзить иглами боли глаза. Уже определенно стоило ложиться в постель, но сможет ли он уснуть? Этот вопрос оставался неразрешенным.
Пробило одиннадцать. Где-то за окном ухнула сова и прогудел поезд по путям. Пора отдыхать.
***
Утро наступило слишком быстро. Бледный рассеянный свет заливал просторную спальню, поглощаемый темными обоями. За дверью раздался голос служанки, вежливо зовущей юного господина к завтраку. Внимать этому робкому приглашению не хотелось: сон теплым, уютным одеялом укутал кронпринца с головы до ног, сладкой негой разнежив скованное тревогой сознание. Провалявшись в полусне еще где-то с полчаса, Веймар неохотно выполз из постели, проводя свой утренний туалет. Уже через четверть часа он был готов и застегивал перед зеркалом последние пуговицы пиджака. Сегодня он выглядел гораздо более свежим и отдохнувшим — темные круги под глазами истлели, к щекам прилил столь редко озаряющий его лик румянец. Гребешком юноша уложил последние пряди черных, густых волос за уши. Да, достаточно презентабельно. Остальные члены императорской семьи уже собрались за столом. По столовой витал пряный аромат кайзерок, свежего, крепкого кофе и жареных яиц с ветчиной. Веймар приземлился на противоположном конце стола от отца и брата. Служанки тут же поспешили налить ему чашку кофе, пододвинуть молочник и тарелку холодных закусок с уже разрезанной булочкой с маслом. В напряженной тишине, которая подавно стала обыденностью в «теплом» семейном кругу, завтрак растягивался как назло медленно. Вынести это гнетущее давление осуждения, проскальзывающее в каждом взгляде и малейшем выражении лиц, было трудно. Но Республика привык — такая атмосфера здесь царила еще с 1916 года, когда он впервые заикнулся о демократии и отмене цензуры в газетах и радио. Чего делать при живых-то родственниках-милитаристах точно не стоило. Спешно позавтракав, юноша поспешил удалиться из столовой. Едва закрыв за собой дверь, он замер, прислушавшись. И не зря. — Согласно утренней разведке, французы зашли в округ Форбак в Лотарингии. От линии Гинденбурга не осталось ничего. Нужно что-то предпринимать, иначе они прорвутся дальше, — голос Третьего Рейха звучал приглушенно и тихо, звеня от напряжения. Несколько секунд был слышен лишь звон столовых приборов и стук чашки о блюдце. — Выжигайте все. Пускайте иприт, хлор, травите колодцы, заминируйте поля, — последовал равнодушный ответ. Внутри у Веймара похолодело. Там же жило мирное население! В первую очередь погибнут именно они, а не французская армия! Как можно было обсуждать такое за завтраком?! — Не оставляйте ничего и никого. — Тогда…провести эвакуацию населения? — послышался уточняющий вопрос. — Ни в коем случае! Мы потратим еще больше людей под бомбардировками, если попытаемся их вывезти. — Но это тысячи немцев! — Рейх возразил возмущенно. Неужели и до его твердолобой головушки начало доходить? — Какие они немцы, брось, — пренебрежительно хрюкнул Германская Империя, сделав паузу, чтобы глотнуть кофе. — Такие же лягушатники, как и те, что в Париже. Мой приказ окончателен. Передашь его Гинденбургу и Людендорфу. ой приказ окончателен. Передашь его Гинденбургу и Людендорфу. — Да, папа, — механически ответил младший принц и столовая снова погрузилась в тишину. Веймар отошел на шаг, затем на еще один, от двери. В ушах стучало сердце, ладони вспотели. Это переходило всякие границы. Лотарингия была и правда неисконно немецкими землями — их у Франции отобрал еще Королевство Пруссия почти 50 лет назад, но это были все еще неповинные люди. Они не заслужили умирать в конвульсиях от горчичного газа или гореть, подожженные горящим мазутом. Нужно было срочно вмешаться! Но не сейчас, нет. Почти бегом, Республика вернулся в свою комнату, сопровождаемый встревоженными возгласами прислуги. Захлопнув за собой дверь, он сразу же метнулся к ящику с револьвером. Кайзер был не в себе, если говорил такие вещи. Нужно было пресечь это, пока дело не дошло до официального указа, скрепленного подписью генералов и самого правителя, иначе будет поздно. Он попробует поговорить, но что толку? Внутри закопошилось мерзкое чувство — отвращение. Веймар не переносил насилия, ни в каком виде. Его тошнило от того, с какой легкостью полководцы раскидывались приказами, уносящими за собой в преисподнюю толпы народу. Он опустил взгляд на пистолет — тот манил своим блеском в лучах утреннего солнца, словно запретный плод, среди однотонного вороха документов, протоколов и набросков конституций. Ни одна из тех бумажек не имела значения, если Германии не станет. Не будет кому собирать урожай, работать на заводах и нести весть о так горячо любимых в их династии достоинстве и военной доблести. Сможет ли смерть одного человека остановить гибель тысяч других? Сможет ли он поднять руку на собственного родителя, хоть каким бы тираном он не был? Это был вопрос, брошенный в пустоту. Ответ, на него был, увы, один. В голове пронесся вихрь паники — а что, если его посадят? Нет, не могут. Они не могут посадить кронпринца за то, что просто ускорил свое становление у верхушки власти.***
— Войдите. Германская Империя не стал отрываться от письма, когда раздался стук. Дверь нешироко раскрылась, а потом так же закрылась. Император поднял глаза. Это был его старший сын — Веймарская Республика. — Случилось что-то очень срочное, раз ты решил оторвать меня от работы? — мужчина спросил без особого интереса, вернувшись к писанине. Этот мелкий выскочка едва ли заслуживал его внимания. Болезненный, слабый хлюпик, позор их семьи, вот кто он. Видел бы его Пруссия — убил бы еще в младенчестве. Жаль, что он сам тогда так не поступил. Окрыленный радостью от рождения первенца (будущий наследник, как никак!), кайзер не сразу заметил, что этот вялый, апатичный и трусливый ребенок даже ему в глаза смотреть боялся и вечно прятался за юбками фрейлин и нянь. Другое дело Третий Рейх! Тот верещал и требовал к себе внимания с пеленок, проявлял решительность, находчивость и агрессию в играх, сразу видно — прирожденный лидер! — Да, — прошелестел юнец перед ним, глядя своими мутными черными глазами на Империю. — Я пришел просить престол. За окном каркнула ворона. Рука с фонтанной ручкой замерла на полузавитке. Ему не послышалось? — А ну повтори. — Я пришел просить трон, отец. Я считаю, что созрел, чтобы занять твое место, — с чуть большим напором повторил юноша, сжимая руки за спиной крепко. Он закусывал губу, глаза бегали из угла в угол. От него смердело страхом, как от проклятого дезертира на эшафоте. — Да что ты? — с пугающим спокойствием, кайзер поставил ручку назад в баночку чернил. Он поднял пронизывающий, ледяной взор на отпрыска, сложив руки перед собой. — С каждым днем, ты все больше и больше наглеешь. Должно быть, забываешься, кто тут главный и кому ты обязан своей жизнью. — Я не наглею. Ты больше не справляешься. Кто-то должен сказать тебе об этом. Ты ведешь нас всех к погибели, и я собираюсь это изменить, с твоим согласием или без него. Наконец, их глаза встретились. Алые, закипающее гневом, впились в черные, тревожные. — Прошу, отец, — голос Веймара сломался. — Просто передай мне власть и все закончится. Я все улажу, умоляю, дай мне эту возможность. — Уладишь? Уладишь?! Да ты раздашь нас, как выпечку на ярмарке, — Германская Империя наконец взорвался, резко подорвавшись на месте и ударив кулаками по столу. — Ты себя слышишь, паршивец?! Ты просишь меня отречься от престола?! Через мой труп, ясно?! Пока я жив, ты власти не получишь! Его голос гремел, надрываясь, многократно усиливаясь эхом в кабинете. — Тебя давно стоило отстранить от двора, — он продолжал, разъяренный такой дерзостью со стороны мелкого уродца. — Я дал тебе поблажку, а ты смеешь приходить ко мне с таким заявлением?! Ты мне больше не сын. Ты больше не наследник, — последние слова он прошипел, кипя и бурля той яростью, которую могло выдать только задетое эго. — Ты никогда не- — Мне жаль. Прогремел выстрел, вспыхнуло зловещим предзнаменованием дуло револьвера. Германская Империя вздрогнул, глаза расширились и на губах застыл немой крик. Он ухватился за грудь — по белой перчатке стремительно растекалось пятно крови. Издав судорожный, захлебывающийся хрип, который перетек в бульканье, кайзер сполз по стулу, грузно съехав на пол. Веймар замер, охваченный адреналином и накатывающим ужасом. Пистолет выпал из онемевших пальцев и парень бросился к отцу, поскальзываясь на багровой луже. Он рухнул на колени, слезы катились по его щекам неосознанно. Внутри все горело и визжало от отчаяния, злорадства и жуткого облегчения. Он посмел. Все таки нашлась жестокость за этим мирным фасадом. Республика обнял тело Империи, прижимая его голову к своей груди. Плевать, что костюм испачкается. Кровь с его рук теперь точно не отмыть. Плечи содрогались в судорожных, немых рыданиях. — Прости, папа, — он всхлипнул, глядя в остекленевшие глаза, навсегда застывшие в выражении ужаса и предательства. — Я не мог по-другому. Прости меня. Мне жаль. Мне так, так жаль, но ты не оставил мне выбора. Горе разрасталось в его груди, подобно коварному плющу. Он обезумел, окончательно сошел с ума, раз смог сделать это. Веймар ненавидел войны. Ненавидел насилие и страдания, которые они приносили людям. Он обещал себе, что никогда не возьмет в руки оружие. И обманул себя, обманул всех, кто ему когда-то верил. Рыдания вырывались из него визгом, срывались с губ стонами полного бессилия. Он продолжал шептать «мне жаль, мне жаль…», как околдованный. Не будет ему прощения за этот грех. Веймар не помнил, что случилось потом. Как сквозь пелену морфина, до него доносились крики напуганной прислуги, которая сбежалась на звук выстрела. Кажется, его с трудом оттащили от тела. В памяти образовалась глубокая, зияющая дыра, засасывающая в себя восприятие времени и пространства. Сколько дней прошло? Два? Четырнадцать? Он потерялся, ибо не было ориентиров в больничной палате. Лишь белые стены, размеренный стук часов и снующие вокруг него сестры милосердия. Были похороны. Но съезжаться из других стран на них было некому — Австро-Венгрия разорвался на республики и княжества за месяц до, Османская Империя пропал без вести уже подавно. Смерть Германской Империи подстроили, как сердечный приступ — врачи оформили все как надо. Негоже было в разгар войны судить настоящего убийцу — не какую-то там мелкую сошку, а самого кронпринца — это грозило еще большими беспорядками, чем уже было. Коронации тоже не было — Веймар отказался. Только спустя почти месяц он вышел из того странного помутнения, что вцепилось в него своими каменными когтями, вынырнул разум из тисков вины и горя. Потух в черных глазах за линзами последний радостный огонек, оставляя после себя лишь груз ответственности и всепоглощающее раскаяние. Он не имел альтернатив выбора — не устрани он отца, тот продолжил бы вести народ на верную смерть; так говорил он себе, когда по ночам к нему стало приходить видение гниющего трупа в мундире, укутанном в императорский триколор — именно так хоронили Германскую Империю. Но ведь все только начинается. Империя пала и на ее месте расправляет хилые, юные плечи Республика, коей мир еще не видывал. Предстоит колоссальная работа. И Веймар был готов к этому грузу ответственности.
