...и мало ответов

— Как вас зовут? — Тычет ей ведущий микрофоном в лицо. Софиты слепят, на Катю пялятся два десятка глаз. Только врождённое патологическое упрямство удерживает её от того, чтобы хлопнуться в обморок. — Катя… Екатерина Пушкарёва! — В горле пересохло ужасно. — А вас?       Андрею тоже неудобно на сцене, и не смотри, что президент, открывающий показы! Кате хочется завернуть его в свой шерстяной кардиган и уволочь подальше — за столик, в машину, домой. Только бы ему не было так же неловко, как ей.       Господи, зачем она вообще согласилась сюда поехать? Прошлая кафешка была гораздо… уютнее, если так, конечно, можно описать полуподвальный закуток с пятью липкими-хлипкими столиками и подвывающим на фоне шансоном. Михаил Круг обладал куда бо́льшим вокальным талантом, чем Катя Пушкарёва и… — А-… Александр. Воропаев. — Поправив очки, буркнул начальник. Девушка подвисла — судорожно бегущая нервная мысль словно споткнулась о невидимую преграду. И на мгновение сцена, ведущий, публика за столиками, перезвон бокалов, светомузыка — всё отошло на второй план.       В смысле, «Воропаев»? Почему именно он, а не традиционный Иван Иванов или Василий Пупкин, и почему вообще Андрей Палыч представляется чужим именем? Вряд ли завтра во всех газетах на первой полосе вышел бы репортаж о выкрутасах президента Зималетто в караоке-клубе. Какая, собственно, разница — под чьим именем петь, почему не под своим? — Какую песню желаете исполнить? — Мужичок с микрофоном снова напал на Катю. — У нас очень обширная музыкальная библиотека, может, Бритни Спирс? Или Татьяна Буланова?       Григорий Лепс, «Рюмка водки на столе», точнее, бокал виски, который Жданов выхлестал прежде, чем шагнуть на сцену с помощницей. И бог знает, чем ещё его угощали в «Аквамарине». — Э-э, простите, я… — Впервые за целый день ворот водолазки начал придушивать. Ткань противно прилипла — кажется, Пушкарёва вспотела вся, от зализанной макушки до пяток в плотных шерстяных колготах. Под светом софитов она лоснится, краснеет и бледнеет, воздуха отчаянно не хватает, а Андрей Палыч совсем на неё не смотрит. Ему стыдно.       Катя прекрасно знает это чувство — сколько раз оно сгибало её пополам, заставляло вжимать голову в плечи, плакать и запираться в комнате? Умолкать посреди разговора, не реагировать на подначки одноклассников, не вписываться в сценки, спектакли, музыкальные и танцевальные выступления? Кутаться в безразмерные пиджаки и скрещивать ноги, потому что даже спустя многие свидания перед Денисом стыдно? — Простите, я н-не могу! Голос пропал!.. — Маленькой лживой русалочкой она ныряет со сцены вниз, мчится к столу, где оставила своё пальто на диване.       Одеться можно и на улице, по пути ловя такси. Денег в кошельке осталось на одну поездку до дома, остальное Пушкарёва потратила на несколько стаканов сока в этом заведении, пока ждала обеспечивающего себе алиби шефа, и на обед в «Ромашке». Лучше бы Жданов отвёз её туда, болтливая официантка Вася как раз приболела, а его и Кириных знакомых там днём с огнём не сыщешь.       Андрей Палыч, его невеста, друг, враг — все предпочитали столоваться в приличных заведениях. Никогда Катя на фантазию не жаловалась, но представить того же Александра Воропаева в «Ромашке» или даже караоке не могла!..       А вот Жданов смог — и нигде ему не прижало, несмотря на ненависть, назваться именем противника. Хотя, в сущности, что в нём плохого, кроме злого языка? Возможно, у министерского чиновника и акционера модного дома было всё, кроме того са́мого велосипеда. — Кать, подождите! — Нагнал её начальник уже на улице, пока она пыталась распутать шарф. — Вы куда? — Домой. П-простите, Андрей Палыч, я… я так не могу!       И петь, и пить. С чего он вообще взял, что ей понравится такое времяпрепровождение? Катя даже музыку на работе не слушает — предпочитает трудиться в тишине (насколько это возможно в Зималетто), а петь отродясь не умела — голоса не было. Она и в разговорах-то срывалась то на хрип, то на писк! — Вам тут не нравится? — Пока она психует и пихает наконец шарф в сумку, Жданов отчаянно не понимает. Вообще Катю не улавливает, словно она ультразвук, а он и близко не собака. — Мы можем поехать в другое место.       В гости к Михаилу Кругу. Девушка смешок не сдерживает: — Нет, спасибо! Поздно уже, меня родители заждались, а завтра снова на работу.       Порой создавалось впечатление, что только она одна об этом и помнила. Ну, ещё Александр Воропаев, регулярно наносящий визиты и удары своим фирменным: «Пушкарёва, где мои деньги?». Помоги ему боже справиться сейчас с приступом страшнейшей икоты. — Я вас отвезу.       Кажется, Андрей Палыч и сам рад поскорее закончить это нелепое недо-свидание. Морщинка меж бровей разгладилась, лицо посветлело, он даже начал что-то напевать под нос, постукивая пальцами по рулю.       Катя с самого начала понимала, что это ошибка, но побоялась упустить шанс. До сих пор боится, сжимая ремешок сумки и просчитывая завтрашний день: насколько ей будет стыдно, как долго Жданов будет избегать встречаться с ней взглядом, как быстро откинет идею в принципе с ней встречаться? Расскажет ли Малиновскому об этом романтическом провале, позовёт ли на обед Киру, чтобы загладить вину, или, может, попросит Катю заказать обед?.. — О чём вы думаете, Кать?       Город занесло снегом, так что продвигаются они по дороге крайне медленно. — О том, что я плохая помощница. — Ведь поданный ею ланч Андрей Палыч швырнул в мусорку, словно она сервировала ему кучу дерьма, а не жареную рыбу. Вот Виктория всегда умудрялась купить колбасу нужного вида, пусть и дальше кормит шефа! Не зря же ей до сих пор платят на двадцать процентов больше, чем Пушкарёвой, финансовому директору. — И о том, что нам нужно прекратить это всё. — Что «всё»? — Недоумение в его голосе кажется искренним, и что самое обидное — Катя понимает, почему.       Ведь никакого «всё» между ними не было, нет и не будет. Это с Воропаевой у Жданова всё (кроме верности), с Изотовой и прочими красотками, даже с Юлианой у него исключительно платоническое, но игривое «всё». Не с Пушкарёвой Екатериной Валерьевной: с ней и дружить не выходит — для дружбы есть Малиновский, и встречаться — опасно для печени и нервов. Если на каждом последующем свидании Андрей Палыч будет столько пить, цирроз, как и банкротство компании, не за горами. — Вот это всё, — она обвела ладонью салон. — Спасибо за бесплатное такси, но это неуместно и странно. Вас невеста дома ждёт, а вы с помощницей катаетесь, да ещё по таким сомнительным заведениям. — Я же сказал, мы можем поехать в другое! — Я не хочу в другое, я вообще ни в какое не хочу, Андрей Палыч, — ей не привыкать гасить его истерики. Она уже даже почти не вздрагивает, когда шеф повышает голос. Катя не представляет Александра Воропаева кричащим на неё. — Я… не хочу с вами встречаться. Я понимаю, что кажусь вам весьма полезной, вы ко мне привыкли и мы неплохо сработались…       И доработались до залога и вранья акционерам. — …но наши отношения должны оставаться рабочими. — Кому должны? — На светофоре начальник разворачивается к ней всем телом. Через ручник перегибается, пышет жаром. — Считайте, что мне. — Кипящий котелок Катя накрывает крышкой. — Если я буду отвлекаться на свидания с вами, то стану менее продуктивной. Невнимательной, рассеянной, буду витать в облаках и мечтать о вас, а не менять цифры в отчётах. Никто от этого не выиграет.       Только Александр Воропаев наконец обрадуется правдивым и совсем не радужным показателям. Иногда, приползая домой, Пушкарёва размышляла о том, в какой форме можно было бы подать акционеру эти самые показатели.       Отправить по электронной почте с анонимного адреса? Подкинуть под дверь квартиры (сложно: воропаевские пароли и явки узнать не у кого)? На собрании вложить настоящий отчёт в его папку с пометкой: «прочитайте, только не убивайте! Если хотите обсудить, вы знаете, где меня найти»? Сунуть под пиджак во время очередного внезапного столкновения в стенах компании?.. — Вы мне нравитесь, Кать.       Александр Воропаев не стал бы так бездарно врать. Он и Катино враньё чуял, но почему-то до сих пор не перешёл к ответным действиям. Сто раз уже мог бы прижать её, но отступал неизменно, как только Пушкарёва начинала сдавать позиции. Словно играл с ней в кошки-мышки, и просто так загасить помощницу недруга — неинтересно. — А вы мне — нет, и давайте на этом закончим. — Ехать им ещё долго, Андрей Палыч как специально выбрал заведение на противоположном, восточном конце Москвы. Как специально.       Нечто неприятное Катю царапнуло под рёбрами, и вовсе даже не очередная ложь, изречённая вслух. Она соврёт ещё и ещё, если это отвадит шефа и выбьет из его головы дурную идею ухаживать за полезной уродиной.       Какая муха укусила Жданова, Пушкарёва слабо понимала. Казалось, что и сам он до конца не осмыслял свои поступки, действуя по неисповедимому наитию… или абсурдному сценарию. — Мне показалось обратное.       Его взгляд жжёт ей левое ухо. — Вам показалось, — Пушкарёва изображает попугая и стоическую Жанну д’Арк на подходе к кострищу. — А у меня плохое зрение, эти очки довольно старые, вот и обманули меня. Нужно их сменить.       Как и порядком устаревший гардероб — это девушка понимала, но не знала, с чего начать, к сожалению. В магазинах модной одежды она терялась примерно так же, как Жданов на сцене караоке-клуба, разве что чужое имя не выпаливала.       Александр Воропаев, что примечательно, запомнил её имя-отчество с первого раза. Пока для Жданова она была Клавой, которая и на полу может посидеть; для Малиновского — очкастым монстром (слух у неё, в отличие от зрения, был хорошим); для Киры — гоблиншей и крысой; для дизайнера Милко — ручной обезьянкой, и даже для Женсовета — чем-то странным и неприятным поначалу… Для Воропаева она была Екатериной Валерьевной.       И с этим упрямым фактом ничего нельзя было сделать, это же не показатели продаж в отчётах! — Вот как? То есть, вы меня бросаете, Кать?       «Ну заплачьте, что ли…» — так и просится сорваться с языка, который уставшая девушка прикусывает, и доносит до шефа другое. — Простите, но я вас и не поднимала, — разве что на пьедестал в собственных глазах, — чтобы бросить. Вы же не мой. — Не ваш?.. — Не мой. Не мой жених, парень, ухажёр — называйте как хотите. Вы мой начальник, я на вас работаю и вроде бы хорошо выполняю свои обязанности? — Хорошо. — Не согласиться Жданов не может, всё же не настолько бессовестный. Без Катиной помощи он срезался бы на защите собственного бизнес-плана. И тогда президентское кресло досталось бы Александру Воропаеву, а Катя пролетела бы с позицией секретаря, не говоря уже о помощнике и финдире, с изяществом фанеры: у него была своя секретарша, о которой тот отзывался с исключительным уважением. Живут же люди… — Тогда остановимся на них, пение и пиво в мои должностные инструкции не входят.       А также рандеву в машинах, укрывательство его любовниц, ложь в лицо его невесте, проворачивание финансовых махинаций… Где-то Катя точно свернула не туда. Возможно, на подступах к Зималетто ещё в июле.       До́ма её встречает как всегда недовольный отец, уже успевший набраться сорокоградусной жидкой ярости и вдохновиться с помощью кривоногих футболистов для тщательной головомойки на тему поздних возвращений, переработок и отсутствия совести у дочери. Насчёт последнего та не спорит — не по форме, но по сути папа прав, и все эти ночные посиделки с начальством со стороны выглядят ужасно неприлично. А изнутри так вообще — хочется снять голову с плеч и забросить в стиральную машинку, чтобы вымыть всю дурь.       Плачет Катя горько и долго, спрятавшись в ванной за шумом воды, скинув шерстяные слои, раздражающие кожу. Ей нужно в погребальный саван завернуться, чтобы почувствовать хоть толику спокойствия.       Она для шефа столько — усилий, времени, пропущенных обедов и часов сна, а он для неё — «Александр Воропаев», чёрт возьми!       Но настоящий Воропаев никогда бы не подумал пригласить страшненькую помощницу в клуб, чтобы орать там песни под именем Андрея Жданова. Ему пошла бы обстановка тихая, элегантная, вычурная без пошлости.       Катя рисует Александра Воропаева в глубоком мягком кресле с сигарой и пузатым бокалом. За шахматным или бильярдным столом. На коне — буквально, подобные хобби весьма затратные, но и престижные. На вечнозелёном гольф-поле с клюшкой, на яхте, на массажном столе и лыжах — акционер Зималетто отлично вписывается во что-то приличное, о чём не стыдно рассказать друзьям и родителям.       Последним она снова наврала с три короба: сложный контракт с поставщиками, сроки горят, банки обрывают телефон, модели объявили забастовку… Не описывать же маме с папой шикарный вечер в гордом одиночестве и ожидании помолвленного начальника под стаканчик сока.       Александр Воропаев был бы пунктуален. Очень вовремя он влез в голову Кати и то и дело отвлекает от печальных дум. Хотя сравнение её не радует: оно ни разу не в пользу Жданова. Каким-то образом у него выигрывает человек, который Пушкарёвой максимум подмигнул и за талию подержал, когда она на него налетела в коридоре офиса.       И, кажется, Воропаеву хватило бы храбрости назваться — громко, уверенно, с нотками извечного вальяжного сволочизма. Потому что он в таком восторге от себя, что не стесняется своего поведения, своих решений и выбора. Если бы он выбрал Катю… — Чушь какая-то, — спрятавшись под одеялом, пыхтит девушка, перебирая в голове странные образы.       Воропаев никогда бы не выбрал совместный с ней досуг, хоть с микрофоном, хоть с клюшкой. Катя — не женщина в глазах любых мужчин, её буквально н.и.к.т.о так не воспринимает: для отца она маленький, практически бесполый ребёнок; для Коли — почти сестра, от мысли о романтической и сексуальной связи тошнит их обоих; для Жданова и Малиновского она где-то между бездушным калькулятором и почтенной бабушкой, внимание к которой попахивает извращением; для Александра же Пушкарёва — всего лишь досадная помеха на пути к свержению Жданова с президентского трона, верный цербер у ног Андрея, что рычит и щёлкает железными челюстями.       Александр Воропаев, видимо, кошатник.       Катя его прекрасно понимает, как и Андрея: сложно испытывать симпатию к корявой уродке, путающейся под ногами. Скидку ей делают и терпят либо потому, что пользу приносит, либо потому, что забавно пугается, когда играешь с ней.       Александр Юрьевич обожает ловить Пушкарёву на слове, на заминке, на территории Зималетто, буквально сегодня — а кажется, что в прошлой жизни, — ворвался в её тесный чулан и прижал к столу. Требовал дивидендов и правды — его стандартный заказ, который Катя не смогла бы выполнить даже под дулом пистолета. Умерла бы как дура, грудью защищая секреты Андрея Жданова, а он даже не способен приехать на свидание вовремя и не стыдиться её так уж откровенно. — Дура ты, Пушкарёва, — уткнувшись лицом в подушку, бормочет она, не надеясь быстро уснуть. С детства мучилась бессонницей и никакие травяные чаи не помогали, а обращаться за снотворными таблетками к психиатру было страшно… и некогда. У Кати вообще всегда не хватало времени на себя: поваляться в кровати, не вскакивая как солдат на срочной службе. Неспешно выпить чашечку горячего кофе с конфеткой, а не пихать в себя плотный завтрак без всякого аппетита. Погреть кости в пенной ванне, посидеть в мягком кресле с глянцевым журналом, пока ей делают педикюр, побродить по парку с рожком мороженого, с головой нырнуть в параллельный мир на страницах книжки.       Свою фантастическую историю в жанре трагикомедии она пишет урывками в дневник, и уже начинает ненавидеть эту привычку — фиксировать каждую мысль. Делиться с бумагой дурацкими фантазиями и позорными страхами.       Под рёбрами медленно разгорается недовольное пламя — злится Катя на саму себя за наивность, за самоуверенность — как будто в реальном мире такой, как Жданов, может посмотреть на такую, как она! Раскатала губу, дурёха, и помчалась пить сок и слушать чужое завывание.       «Владимирский централ, ветер северный» ей точно светили за все эти мутные бизнес-схемы, и не было никакого шанса, что Андрей Палыч её прикроет. Что не побоится, не станет прятаться за спиной помощницы, а возьмёт ответственность на себя — твою мать, у него это не получалось даже на обычном совете директоров, когда требовалось представить отчёт!.. Жданов так боялся Александра Воропаева, что даже не притрагивался к бумажкам и рта не раскрывал, защиту их финансовой стратегии оставляя на откуп Кате. Как будто ей больше всех надо! — Вот уволюсь, посмотрим, как запоёте, — сквозь сон ворчит девушка, обнимая подушку. Воображение рисует ей Андрея Палыча, хватающегося за голову и роняющего скупые мужские слёзы, пока из обанкротившейся фирмы выносят мебель. Малиновского в петле, Вику на медных рудниках, Маргариту Рудольфовну на рынке с лотком кабачков, Киру Юрьевну в смирительной рубашке, Милко в военной форме, маму за рулём Роллс-Ройса, Зорькина в компании длинноногих красоток, рушащуюся Башню-2000…       Александра Воропаева — абсолютно нормального, самого́ по себе, с неизменной кривой улыбочкой сидящего на краю Катиного рабочего стола.