Под простынями океана

Уже не в первый раз Джисону снится колодец. Сон повторяется снова и снова, и всегда предвещает что-то нехорошее. Будто кости под кожей сами собой сдвигаются с неприятным чувством, что не поддается объяснению. Только вот утром все выветривается из головы. Прошлогодним снегом на языке тают врунишки-сны. В этот раз ему семь зим, которые он чувствует в коротковатых штанишках и ранах на ободранных локтях. Тонкие травинки щиплют тощие щиколотки, и забивает чумазые ноздри запах смоченной недавним дождем сырой земли. Он бежит за красным мячом, в видении претворившимся банкой варенья из вишни, которое бабушка варила по летним воскресеньям. Катится так далеко, что и заметить толком не получается, куда она пропадает. Босые ноги вязнут в чересчур зеленом и пружинистом мху, что не держит вовсе, но одновременно подталкивает туда, где трава обрывается. Шатается земля, уходит из‑под ног. Рвется вниз, а потом и вовсе становится пустой. И Джисон летит вниз под тонкий свист ветра в ушах. Тяжелая вода смыкается над головой. Капли весом с камушки, которые он бросал в далекий клен. Сам открывается рот, ведь легкие требуют воздуха, но вместо крика из горла рвется только воздух. Торопливыми пузырями поднимается вверх, лучиками серебра игриво колет глазки, что остаются в глубине под натиском толщи. — Детишкам нужно учиться осторожности сызмала, — в ушах и носу, за грудиной, между позвонками вибрирует голос. Маленькое тельце Джисона не тонет. Его держат холодные ладони, которых нет. Без рук и костей обнимают мокрым холодом. — Отпущу, если пообещаешь мне, — водой цедит сквозь зубы. Джисон хочет согласиться еще до того, как голос перестает карябать стенки черепа, потому как страшно. Ему всего семь, он до потери дыхания боится темноты в коридоре, что уж говорить о той глубине, что тянет его. Водорослями тянутся волосы вокруг лица, когда он кивает. Не понимает совершенно, что обещает, лишь хочет наверх. Радостно прикрывает глазки в начавшемся шторме. Пузыри несутся вверх и лопаются. На них летит Джисон. Пробкой вырывается обратно на траву. До нитки мокрый, но целый. Сжимает прилипшую к животу рубашку. Спустя двенадцать минут мать упадет перед ним на колени и схватит за плечи, сетуя на лужу, в которую он упал. Вытрет лицо платком с кислым запахом табака. И никто больше не заглянет в колодец.

***

Джисон просыпается в холодном поту. Простыня под ним чуть влажная, складками рисует на коже спины узор из заломов. Стынут позвонки один за другим, и сжато горло. Густая и звездная ночь за окном по‑летнему теплая. Крупные звезды висят так низко, что до них, кажется, можно дотянуться рукой. Дышат в лицо. Рядом спит Минхо, а над его плечом медленно кружатся золотые искры. Лениво плавают в бесконечности пространства. Поднимаются чуть выше и зависают на миг, а после тихо гаснут, не долетая до пола, лишь на секунду оставляют теплый след. Джисон любит смотреть на эти искры. Когда Минхо только переехал к нему, он думал, что это просто пыль, которая пляшет в луче солнца. Потом понял, что не пыль. Это сам воздух между ними искрится с того самого дня, когда Минхо впервые улыбнулся на кухне общей знакомой. Улыбнулся краешком губ и уголком глаз, отчего у Джисона вдруг стало тесно в груди, а вокруг запахло грозой. Минхо до сих пор не догадывается, что все это значит. Он искренне считает, будто так бывает у всех, кто любит по‑настоящему. Обычное дело. И воздух, который едва заметно вибрирует между их телами, когда они засыпают рядом, просто любовь. Джисон не решается открыть ему правду, ведь звучит до нелепости глупо. Он и сам забыл про то обещание. До сегодняшней ночи. Мышцы спины ноют, когда Джисон резко садится на кровати. Вдоль позвоночника капля за каплей тягуче стекает пот. Он случайно переводит взгляд на окно спальни, из которого виден задний двор. Там крышка колодца приоткрыта. Больше двадцати лет тяжелые ржавые гвозди держат толстые доски приколоченными к кольцу. Не выдернуть голыми руками, даже ломом не получится. Колодец с самого детства выглядел поросшим мхом старым камнем. Джисон уже не помнил, была ли там когда-нибудь вода наяву, а не во сне. Под его взглядом сочится молочный туман из-под черных досок. Щель небольшая, через нее белесые змеи ползут прямо к дому, что слегка пугает его, отчего брови колышутся. Хочется разбудить Минхо. Коснуться левого плеча, над которым вспыхивают самые яркие искорки, поделиться переживаниями и унять тропический ливень в правом легком. Но тот спит так блаженно. Слегка приоткрыл пухлые губки, обычно сочные и влажные, теперь же сухие. Даже веками не дрожит. Золото над ним мерцает оттенками забытой звезды в линзе телескопа. Не время впускать голос в комнату. Он нарушит гармонию и вплетется в стены трещинками, из которых после будет смотреть неведомо что своими пустыми глазенками. Придется искать жемчужную нитку и зашивать их. Приняв решение оставить стены целостными, ложится обратно. Жмется к теплому телу рядом и укрывает его плечи, до этого коснувшись губами. Такими же сухими, но еще и бледными. А туман стелется под дверью спальни. Хтонью вьется у ножек кровати, посылая запах мокрого пепла после сгоревших камней. Джисону не до него. Искры прикрыли веки, под которыми ему, имевшему восемь зим от роду, вода грозится вернуться за обещанным. Наутро протоптанными тапками шаркает на задний двор. В них подошва такая тонкая, что тепла и не чувствуется. Старая футболка колышется на теле, и растянутый воротник, выцветший от бесконечности стирок, сползает с ключицы в пригласительном жесте, на кой откликается сырой утренний воздух. Тут же принимается кусать кожу тысячей мелких ртов и вонять подгнившей травой. На каждом тонком стебельке лежит по стеклянной капле росы. Капеллой звенят от шагов его тощих ног, тут же прыгают и цепляются за щиколотки, оставляя на белой коже мокрые следы своей смерти. Роса просачивается между пальцами ног, насквозь промачивая тапки. Что в них, что без. Идет к колодцу точно по мягкому мху, а подойдя, заглядывает внутрь через щелочку в досках, игнорирует крик-предостережение на разных частотах, что тянется от макушки до кончиков ногтей на мизинцах. В глубине колец плещется океан. Черный, как стекло, но одновременно неподвижный. В нем нет его отражения. Оттуда смотрит семилетнее дитя с мокрыми волосами, что хвостами ящериц вьются вокруг щек. Смотрит огромными глазами, почти до синевы холодными. Рябь океана в колодце складывается в отвратный вкус соли и горечи, претворяется звуком. — Ты вырос. И если бы звук исходил из смердящей дыры, Джисон закрыл бы уши и сбежал, может, щелкнул пальцами, высекая искры для пущей уверенности, но он точно скатывается по раковине уха или звенит за глазными яблоками. Замечание звучит слишком странно. Как оценка его внутренностей или взвешивание на глаз. Оно щупает позвонки и считает клавиши ребер. — Так долго пришлось ждать, — продолжает вода. Вздыхает шумом прибоя. — Я чувствую его отсюда — твое обещание. Горячее и пахнет дождем. Невероятный цвет. Джисон хочет спросить, какой цвет, но тупыми зубами кусает язык. Знает ведь, что золотой, видит его каждый день. Страшится, что та ответит верно. В желании отшатнуться дергает плечами и хочет сделать шаг назад. Только и может схватиться пальцами за доски в оцепенении. Под ногтем большого пальца тут же шевелятся занозы. И ноги приросли к траве буквально. Что-то проросло сквозь тонкую подошву тапок, пробило кожу стоп и укоренилось в костях. — Что ты такое? — стучит зубами, высекая звуки. — У меня нет имени, — гулом со дна отвечает океан. — Ты обещал мне кое-что. Помнишь? — Нет, — выдыхает Джисон. — Обещал мне любовь. Вода вновь вздыхает, бриз не успевает дотянуться до досок, рассеиваясь среди скользких камней. Джисон дрожит губами, спасаясь, прикусывает нижнюю до едкого привкуса металла. — У тебя есть две ночи, — вновь сжимает глазные яблоки. Каждое слово падает в небо, как камень в стоячую воду. Джисон чувствует их тяжесть на затылке. — Я хочу увидеть ее внутри тебя. Как движется и болит. Она дышит? Какую форму она принимает, когда ты думаешь, что никто не видит? Влага на краю колодца замерзает у Джисона под пальцами. Он сомневается, что вода может замерзать в июне, но ползущий по пальцам морозный узор сбивает с толку. — Заберешь? — горло ломает голос посередине слова. — Заберу, — прямо в лицо иловым смрадом. Джисон сжимает заледеневшими пальцами сухую доску, отчего та жалобно стонет и смотрит тысячами трещинок. — А если я откажусь? — воздух выходит из горла узкой струйкой. — Если не буду ничего давать? Падающей на камень водой смеется океан в колодце. Кап-кап-кап. — Ты уже согласился, — звук пульсирует в деснах. — Себя спасал и согласился. Теперь пришла пора платить. Малыш в отражении смотрит испуганно. Такой маленький даже сейчас, спустя годы, в памяти, которая не хочет его помнить. — Я приду еще, — булькает угасающим гейзером под печенью и уходит. Джисон кожей это чувствует, потому что воздух вдруг перестает колоться и давление на затылок исчезает. Тает его отражение, и океан претворяется грязевой лужей. Он бредет к дому, волоча ноги точно сквозь набухшую влагой глину. Гулкими всхлипами хлюпают тапки, и влажной пеленой утренней сырости липнет к спине футболка. Минхо по-прежнему спит. Поджав колени к груди, лежит на боку. Шепчут что‑то неслышное чуть разомкнутые губы. Ресницы застыли в безмятежном покое, не дрогнут даже от дыхания. Над кроватью насытившимися сном светлячками медленно кружатся золотые искры. Как крошечные живые солнышки парят в безмятежности воздуха. Нежно пробегают по темным волосам Минхо, касаются подушки и катаются в складках пледа. После исчезают и вновь рождаются в вечном круговороте. Решив не тревожить нежный сон, Джисон выходит в гостиную под пристальные взгляды из щелей в стенах. Нужно испить свежего воздуха, размочить тот земляной ком в горле, что давит изнутри, не дает дышать. Лавка Феликса находится на улице, которую не запомнить с первого раза. Не выйдет со второго и с третьего. Где‑то между памятью и узнаванием скользит. Прячется в той серой зоне, где дышат дома, и тротуары меняют направление. Джисон трижды проходит мимо нее, прежде чем замечает. Тапки давно сменились на кеды, но внутри все равно хлюпает утренняя роса, что еще не высохла на коже стоп. Приземистое здание очень маленькое, почти вросло в землю. Оно таится между прогорклым запахом мыла из прачечной и звуком шуршащей по винилу иглы из прошлого, доносящего из магазина старых пластинок. У лавки нет вывески. Лишь тень, что ложится на стену переплетенными пальцами. Нет и намека на то, что здесь кто‑то торгует. Окрашенная в густой серый дверь кажется почти черной. И заволоченное вековой пылью окно не показывает ничего. Внутри стекла в вечной смерти замерли пузырьки воздуха. Джисон в нем видит свое расплывчатое отражение. Такое же, какое показывал океан в колодце. От тысяч прикосновений дерево стало гладким. Он толкает, задерживаясь мгновением дольше, чтобы ощутить его. На миллиарды осколков раскалывается колокольчик и врезается в уши тонким стеклянным хрипом. Осязаемым саваном ложатся на язык запахи. Кисловатая сладость потемневших кожаных корешков книг отдает привкусом чьих-то пальцев. Спрессовались с пылью ароматы сушеной лаванды и розы. И по горлу стекает что-то сладкое, похожее на жидкое время. На полках ровными рядами стоят банки. Сквозь темное стекло Джисону не разобрать, что внутри, в мутных бутылках что-то плавает и реагирует, когда он проходит мимо, тянется со дна кверху и прибивается к стеклянному боку. Чувствует его живые шаги. Свертки в вощенной бумаге собраны в углу. Затянуты плотно бечевкой и почему-то прячут внутрь уголки. Рядом толпятся серые свечки. Огня от них нет, но тепло ласкает лицо Джисона, пахнет закончившейся грозой и сладкими воспоминаниями. За прилавком стоит и сам Феликс. Хотя назвать маслянистую доску на двух козлах прилавком сложно. Кассового аппарата нет, весов тоже. Лишь слой пыли, что парит чуть выше поверхности. Феликсу на вид лет двадцать. Светит молодым личиком с нежными чертами. Вырезанные из кости губы бледные. Отлитые из тумана волосы падают на лоб прямой тяжелой прядью. Но глаза старые, хоть и кожа вокруг них по-младенчески гладкая. Сам взгляд пустой. Не отражает время и не сияет чувствами. Он бесстрастно смотрит на Джисона и не узнает. Джисон помнит его с тех пор, как побывал в древнем храме Японии много лет назад. Может быть, это воспоминание из прошлой жизни, точного ответа нет. Покупал что‑то, о чем теперь не вспомнит и что хранится в урне с его двухсотлетним прахом. — Здравствуй, — произносит Феликс, растворяя в воздухе голос. — Сдается мне, вода тебя сюда и привела, — продолжает. В ответ дергается подбородок. Крепления ослабли, и нить вот‑вот оборвется. — Я знаком с океаном, — вспоминает забытое слово. — Он давно потерял кое-что. Ищет, как сумасшедший, правда. — И нашел? — разбитой скрипкой пищит Джисон. Ведь все еще не знает, как нужно общаться с существом перед глазами. Феликс пожимает плечами, но так странно для человеческого глаза. Видел, как это делают другие, даже запомнил последовательность, но тело не до конца ее освоило, ведь левое плечо чуть раньше дергается вверх, с задержкой догоняет правое, а затем оба опускаются с сухим звуком шестеренок в суставах. — Я продал ему кое‑что, — говорит точно сам с собой. — Это был флакончик страха. Ему стало скучно. И замолкает. Взглядом стремится в пустоту над головой Джисона к танцующей в тонком луче света пыли, что собирается в узоры, рассыпается и снова собирается. Образует лица и символы, которых нет ни в одном языке. Кукольные глаза Феликса не двигаются. Они и не двигались с начала разговора. — Ты можешь показать ему это, — продолжает со внезапной интонацией на последнем слове. — Но не отдавать. Технически ты выполнишь обещание. — Технически? — хмурится Джисон. — Откуда ты вообще это знаешь? Феликс чуть наклоняет голову, и прядь белых волос падает на глаза. — Мне рассказал туман, — отвечает спокойно. — Утром он вцепился в лодыжку и грыз, пока я не спросил. Такой болтливый сегодня. Недозрелыми сливами горчат во рту слова. Джисон буквально чувствует, как язык Феликса выталкивает слоги. — Отданные океану слова не забрать. Но их можно перевернуть. Ты обещал любовь — покажи. Он получит то, что хотел. А ты останешься с ним. В руке Феликса появляется свеча. Только что было пусто, и вот уже ее, похожую на палец утопленницы, протягивает тот. Она слишком теплая для серой и не зажженной, будто секунду назад Феликс дунул на фитиль, и она погасла. — Зажги, когда будешь сомневаться, — шепчет Феликс. — И она покажет тебе сон о том, что ты забыл. Пальцы ощущают тепло воска, когда Джисон берет свечу. Что-то пульсирует внутри нее. — Плати, — бледными губами улыбается. — Платить? — непонимающе хлопает глазами Джисон, пока подушечку пальца отбивают маленькие импульсы. — Да. Хочу одно счастливое воспоминание. Джисон закрывает глаза, вспоминая валюту знакомого из той, прошлой, жизни. Тонкая кожа век чувствует движение воздуха, танцует на кончике носа пыль. Он перебирает в голове счастливые дни, которых слишком много для одного человека, однажды утонувшего в океане в колодце. Первое марта маячит рядом со вкусом бабушкиного пирога. Он теплый и рассыпчатый, щекочет нос. Еще есть день, когда он поступил в университет своими силами. Можно отдать воспоминание о письме с печатью в дрожащих пальцах и смехе, застрявшем под языком. Стоит ли лишаться памяти о плече Минхо под щекой, когда впервые живые светлячки закружили над ним? Джисону жалко отдавать такое. Есть еще одно чистое и неиспорченное — это кухня общей знакомой. Там запах кофе, который варили в турке и пролили на плиту, и теперь горелая сладость щекочет кончики ушей. Стеклянными бусинами скатывается с ключицы тонкий звук ложки о край чашки. Тогда Минхо улыбнулся через стол. Не ему даже, просто в его сторону, потому что кто‑то сказал что‑то смешное. Но в тот момент плотность запутала язык и вырвалась изо рта, собравшись в пузырь, что пульсировал в переливе разлитого бензина. Джисон отдает его. Не знает как, лишь думает о нем, отчего чувствует, как-то отделяется, будто кто‑то аккуратно вынимает одну кость из позвоночника. Там, где было воспоминание, становится пусто. Джисон знает, что было что‑то, но что — не помнит, запутавшись в стерильной пустоте. Феликс медленно и глубоко вдыхает. Поднимает грудную клетку, замирая на секунду, опускает. Но пустом холсте безразличного лица вырисовывается что-то необычное. Во мгновение ставшими живыми в глазах появляется свет, и уголки губ поднимаются на миллиметр. Он почти улыбается. В эту секунду Джисон видит другого Феликса, который вспыхивает благодарностью. Воздух вокруг него дрожит, и пыль на прилавке начинает кружиться по четкой спирали, отзываясь на пробуждение. И так же быстро все проходит. Глаза претворяются стенами, а дыхание теряет цвет. Феликс моргает раз и гаснет, подобно задутой свече. — Спасибо, — вкусно улыбается. — Мне этого хватит на пару недель. На теплом воске свечи остаются едва заметные вмятинки с узором кожи на подушечках пальцев. Скрипят по старому полу кеды Джисона при резком развороте, под правой пяткой половица стонет так, будто живая. Под резвый звон колокольчика он выходит на улицу, где белое солнце тут же принимается давить на макушку. На дереве сидит птица с грязными перьями и орет противным голосом, потому как снизу ее товарищи дерутся за крошки от сухой булки. Перед сном Джисон вновь сжимает в руке серую свечу, что вытащил из кармана джинсов. Сегодня первая ночь, что совершенно не пугает его, лишь прибавляет усталости. Он не знает наверняка, что делать и как показать любовь так, чтобы его оставили в покое. Не знает даже, есть ли у него вообще эта любовь или он просто привык дышать в затылок Минхо и называть это высоким словом. Ставит свечу на тумбу у кровати. Не зажигает ее, ведь надобности пока нет — она и так разливается жидким теплом по рукам, средоточась в локтях. И ночь проходит по обычности спокойно. Нет снов или предчувствий. Лишь тепло тела Минхо и маленькие звезды над ними. Все это закручивает в Джисоне нервы в тугой узел, отчего днем он выходит в город за отвлечением. Утром ему так ярко виделся туман под кроватью, что пришлось зажечь палочку благовоний, лишь бы избавиться от земляного привкуса в горле. Захотелось услышать другой воздух. Джисон идет в маленькое кафе у парка и садится за столик у окна. Заказывает черный и горький американо, который не будет пить, но обязательно будет наблюдать за спиралью пара от темной лужи в чашке. На улице суетятся люди. Сворачивают на другие улицы и несут пакеты. Нормальный день в нормальном городе. Никто ведь не знает, что в спальне одного из домов частного сектора поселился холод под кроватью, который будет ждать лишь пару ночей. Шагов Чанбина Джисон не слышит, что странно, ведь тот большой и тяжелый, топает, что медведь по сухой листве. А сегодня появляется будто из солнечного пятна, которое лежало на тротуаре секунду назад. — Джисон! — такой же громкий, как раскат грома в ясный день. Он хлопает друга по плечу с такой силой, что тот едва ли не теряет равновесие. — Ты чего такая поганка? Чанбин — старый друг. Он прицепился к Джисону еще в университете и постоянно был рядом, улыбаясь той улыбкой, что поднимается до ушей и съедает глаза. Голос у него такой, что стекла дрожат, а от смеха хочется смеяться в ответ, даже если не смешно. Сегодня Чанбин в форме — работает где‑то рядом в охранном агентстве. Черная футболка туго обтягивает широкие плечи, а на поясе рация с коротким антенным усиком. Бейдж с выцветшей фотографией и неразборчивой надписью красуется на мощной груди. Он всегда выходит на обед, когда солнце висит в зените, почти не отбрасывая теней, а желудок настойчиво напоминает о себе. Чанбин заметил Джисона через стекло кафе и без тени сомнения или неловкости обрадовался почти по‑собачьи, подсаживаясь. Стул под ним жалобно скрипит, ведь Чанбин тяжелый не только голосом. У него широкие кости и мышцы плотные. Он наклоняется через стол, хлопая Джисона по плечу так, что кружка с остывающим кофе подпрыгивает, едва не опрокидываясь. От Чанбина пахнет свежим потом и дешевым дезодорантом с цитрусовым оттенком. Дышит жареным мясом. — Че, штормит? — спрашивает, кивая на искры. Они вялые и тусклые, висят в воздухе над головой Джисона пылью, подсвеченной закатным солнцем. Чанбин единственный из друзей, кто не морщит нос и не спрашивает, что это за пыль. Всегда ее видел и принимал как данность. И сейчас не ждет ответа, потому как не нуждается в нем. — Я иногда думаю, что вы две грозовые тучи. Молнии от вас летят при встрече. Нет, чтобы как нормальные люди. Он дружески обнимает Джисона за плечи тяжелыми медвежьими руками. Такими горячими, что через ткань футболки Джисон чувствует. Объятие тянется секунду, за которую Чанбин сжимает, потрепав по загривку, и отпускает. Смеется над какой‑то шуткой про работу, но Джисон не вслушивается в слова, лишь смакует низкий звук, надежный и успокаивающий. Он тоже улыбается уголками губ, но механически. За десять минут Чанбин пересказывает свою жизнь с последней встречи, энергично хлопая себя по коленке. Отзываясь на его голос, искры над головой Джисона подрагивают в жалкой попытке собраться в узор. За окном солнце смещается, отчего тени вытягиваются по полу темными пальцами. Лучи пробиваются сквозь стекло и падают на кружку с кофе. Застревают на поверхности, где образовалась тонкая коричневая пленка, не дающая утонуть. — Ой, — Чанбин вдруг смотрит на часы с широким циферблатом. — Опаздываю! Он хлопает Джисона по спине на прощание, отчего тот кашляет, но Чанбин уже не слышит, ведь вылетает из кафе, толкая дверь плечом, и исчезает в толпе, оставляя Джисона одного. Минхо это время проводит дома. Очень хотел пойти с Джисоном. Стоял в прихожей, когда тот завязывал шнурки и держал в руках свою серую куртку, которую даже летом надеть не жарко. Слегка сжимал рукав и смотрел в напряженную спину, пока Джисон чужим голосом не сказал, что ему нужно одному. Безличным зеркалом плоско. Минхо никогда не спорит с ним. Повесил куртку обратно на крючок, закрыл дверь и прошлепал на кухню, отгоняя от себя тусклые всполохи. За мытьем посуды много мыслей не нужно. Монотонно тарелка сменяется тарелкой, та — чашкой. Скользкие от мыла пальцы принимаются морщиниться, а ноздри дразнит химозный запах лимонного средства. Маячит фальшивой бодростью и пеной лопается под пальцами, разлетаясь крошечными каплями лопнувших пузырей. Вискозной тряпкой натирает деревянную столешницу. Хочет собрать пыль, которой и так нет, оставляет лишь разводы. После идет в спальню и совершенно случайно заглядывает в окно с двойной рамой. Сквозь мытое до блеска стекло видно каждую пылинку. На подоконнике белой невестой ютится фиалка в горшке, которую поливают только по средам, тогда она смущенно хихикает и расправляет белые волнистые лепестки. Минхо смотрит в это окно сотни раз за день. По утрам, чтобы понять, хмурится небо или сияет солнце, брать ли зонт, а вечером, чтобы закрыть шторы и отсечь улицу, погасив чужие огни. Ничего особенного. Но сегодня оно другое. Сначала Минхо не понимает, что не так, ведь видит ту же улицу. Все привычно и знакомо до мелочей, пока изображение не принимается меняться, будто медленно настраивается старый телевизор на нужный канал. Дрожит и колышется воздух перед стеклом. До цветных кругов под веками Минхо трет глаза костяшками, только не помогает. Картинка расплывается еще сильнее. Акварелью размываются края в мягкость, точно сахар в чае тают очертания и слишком четко сходятся снова. И лишь когда Минхо видит Джисона, он вспоминает о зачарованном луче, заключенном в простыню воздуха перед стеклом. Кто его сделал — не знает. Да и не хочет. Джисон сидит у окна в кафе, что он узнает сразу же, ведь были там в прошлое воскресенье. Минхо пил латте с сиропом и желтым светом искр, а Джисон хлебал черный кофе и морщился, потому что было горько, и даже оранжевый свет любви с плеча Минхо не делал слаще. Но рядом с Джисоном там Чанбин. Минхо знает его. Хороший парень. Большой и громкий, но никогда не был угрозой. Как-то они вместе играли в баскетбол и пили пиво на крыше. Всегда это было легко. Он не из тех, кто крадет чужое. Только смеются они слишком громко. Чанбин наклоняется слишком близко, лицом почти касается щеки Джисона. Движением губ говорит что‑то смешное, наверное, потому что тот улыбается той самой улыбкой, которую показывает только дома для Минхо. Чанбин кладет руку на джинсовую ткань на коленку Джисона. Большой палец ютится на сгибе коленной чашечки. И этим намеренно-неслучайным жестом Чанбин будто проверяет границы дозволенного. Минхо никогда не видел синих искр над Джисоном, что вспыхивают ярче обычного. Его окружали маленькие солнца, пыльцой оседали на волосах и краях чашек, из которых они пьют чай. Но синие искры означают ревность, что растет плесенью в темноте и питается сомнениями, пробираясь под кожу тихим шепотом «а что, если». Видел их однажды над своей матерью за год до того, как она ушла. Они туманом висели над ее головой, холодным, липким. Никто кроме Минхо их и не замечал. Будто видели, но уже не помнили. Отец смеялся и говорил, что все хорошо, а Минхо смотрел на синие искры и понимал, что началось. Не знает, что туман издевается. Через стекло изнутри глядит, из того слоя, где встречается с реальностью, и улыбается шкодником. Минхо же видит, что тот, кого он любит, сидит с другим, и между ними искрит колючий синий. Сухими ветками хрустит шея, когда Минхо отворачивается от окна, щелкают позвонки. Шаг за шагом отдаляется назад, пока спиною не упирается в холодную стену. Не сразу понимает, что комната не хочет быть рядом в этот миг, отстраняясь. От него самого холодеет небо, зависшее под потолком. Как и в груди нечто родное, оно покрывается ледяной коркой. Вокруг его плеч искрит ядовитым синим. Всполохи хаотично бьются об реальность, как загнанные в банку насекомые. Пульсируют в такт со стучащим в горле сердцем. Оставляют крошечные ожоги на коже, кусаясь. На ладонях появляются болезненные ожоги. Трещинами на льду расползаются от центра ладони к пальцам синие линии. Минхо сжимает кулаки, отчего ожоги становятся лишь глубже, процарапывают изнутри кожу. От них нет боли. Или Минхо ее чувствует, но все внимание отдает обычно теплому и послушному чародейству, что восстает против него. Жалобно стонут пружины матраса под ним, сочувствуют. Минхо голову опускает, глядя на пыль под кроватью и скомканный у плинтуса забытый носок. Рядом со ступней тонкая трещина в паркете, которую он все собирался замазать воском, чтобы не подглядывали чары. В них вглядывается долгие минуты. Сам же Джисон чувствует жжение брызг кипящего масла на коже, отчего непроизвольно разжимаются пальцы, и кружка с холодным кофе опрокидывается. По пластиковому столику растекается коричневая лужа, болотными каплями капает на колени. Только взгляд прикован лишь к рукам, где тонкими линиями на запястьях проступают синюшные ожоги. Пульсируют и живут своей отдельной непонятной жизнью. Джисон трет их, но кожа под прикосновением такая ровная, будто ничего и нет. Лишь жжение вплетается в телесную привычность страданий и периодически возвращается. Он чувствует Минхо клубком хтони в животе и колючим терновником вокруг легких. Его ревность пришла извне и проникла под кожу, пробираясь в русла вен. Океан влажно шепчет ему в холмы позвонков. Холодом стекает по шее под воротник, оставляет дорожку мурашек, что множатся в ямочках поясницы. По колено топит его тощие ноги. Джисон сильно зажмуривает глаза, после открывает. Но синие ожоги на запястьях не исчезли и кофе впитался в джинсы. За окном люди живут свои маленькие жизни, и солнце кладет тени на асфальт. Обычный день, даже нормальный. Вечером Минхо молча сидит за столом, который они вдвоем собирали из икеевских досок. Не смотрит на Джисона совсем и наверняка прячет под футболкой ожоги на напряженных плечах. — Что случилось? — Джисон осторожно кладет ладонь на изгиб, что соединяет шею и плечо. Боится надавить сильнее, но острая необходимость коснуться чужой теплой кожи выворачивает пальцы. — А ты не знаешь будто, — Минхо не поднимает глаз. Напряженные плечи слегка расслабляются от касания. Тоже ведь любит их, но ведом негативщиной. Спасательные фразы рисуются у Джисона в голове, движутся к языку, что вмиг похолодел. Получается лишь проглотить все слова, комом в горле вставшие. Их скользкая поверхность волнуется. Получается глухо промычать. — Ты даже не пытаешься, — наконец тот поднимает глаза. В них невероятная боль синего цвета. Или это искры отражаются в зеркальной поверхности зрачков. Усталость поселилась в его костях, Джисон чувствует своими, ведь в них зуд расползается. Ножки сухо скребут по полу, когда Минхо поднимается. Царапинами отмечают только что проведенную черту. Он берет пустую кружку и уходит в спальню, почти ласково закрывая дверь. Это хуже, чем ярость, ведь хлопок дает небольшой шанс на примирение, а тишина вытесняет все чувства. Джисон остается наедине с гудящей над головой старой лампой дневного света, которая бросает на стены рваные тени и включается, когда того захочет сама. Стоит под насмешливыми взглядами из щелей в стенах и вдыхает мокрую издевательскую насмешку висящего под потолком океана. Хочется плюнуть в кишащие волны, но что с этого толку, если эта ярость упадет обратно прямо в лицо. В постели Джисон насчитал двадцать одну тысячу секунд. Все это время лежал неподвижно на спине и боялся глядеть в потолок. Сегодня Минхо лег в девять, когда за окном было еще не совсем темно, но на подоконнике уже зажглась маленькая светодиодная гирлянда, уловив его настроение. Он отвернулся к стене, оставив Джисону лишь возможность смотреть на острые позвонки под тонкой тканью футболки. Запах мятного шампуня прилетает на синюшних искорках и царапает нежное нёбо. В конце концов Джисон решает зажечь свечу. Нет спичек и зажигалки тоже. Есть желание, которое поджигает фитилек одним касанием пальца, и серый кончик наливается жаром изнутри, темнея, испускает извилистый дым, что тянется к океану под потолком. Вьется и изгибается в попытке сложить слово, которое Джисон все никак не может прочесть. Он пахнет диким медом и старым деревом, внушая обман. Дым неохотно сворачивается в наполненные светом кольца, претворяется водой, что когда‑то держала Джисона за плечи. Те кольца показывают сон, в котором Джисон не спит. С ужасающей ясностью видит картинку, вложенную во вскрытый череп, приправленную воском воспоминаний. И вот он вновь маленький мальчик в коротеньких штанишках. В первый раз видит колодец изнутри. Там стены мокрые и поросшие живым мхом, пахнут тухлой землей. Жидкий холод обтекает тело и сочится под ребра, где детский страх живет в маленьком теплом комочке и боится дышать. Он замедляет удары сердца и превращает кровь в ледяную ртуть. Океан говорит с ним образами. Его обещание всего лишь картинка, что, минуя уши, появляется в сознании яркими образами, которые наверняка можно потрогать. Мутной водой обнимает лодыжки и запястья, тянет вниз, но противоречиво подталкивает вверх. Свеча горит три минуты, за которые Джисон видит и чувствует все, но не забывает, как это бывает со снами в утреннем тумане памяти. Капли воска превращаются в дым, что нельзя забыть, даже если очень захотеть. Остается серый пепел на пальцах, который собирается в змей и ползет, въедаясь в линии ладони и мелкие трещинки кожи. Джисон глядит на него, понимая, ведь пепел шепчет ответ так, что слышно каждой клеткой тела. В исчезнувшем времени затекли мышцы и едва ли струится по венам замерзшая кровь. От резкого подъема хрустят колени, тянется кожа на животе. Джисон мгновенно оборачивается, чтобы увидеть, что Минхо не спит. Лежит на кровати, поджав колени к груди и обхватив их руками. Плечи чуть подрагивают от внутреннего озноба синих искр. Пустым взглядом смотрит сквозь Джисона, что делает шаг вперед. — Минхо. Живой язык свободно двигается во рту, будто никогда не был бестолковым куском льда, ведь океан хочет слышать. — Что? — глаза Минхо красные, под ними темные колодцы синяков. — Помоги мне, — шепотливо торопится Джисон, боясь забыть знание. Подходит к стоящему в углу напольному зеркалу в деревянной раме и берет его за края. Стекло расходится волнами под его пальцами. Это океан соскользнул с потолка, чтобы получить свое. Джисон ставит зеркало перед кроватью, после садится спиной к нему. Холод пробирается сквозь тонкие пижамные штаны, вертится на копчике и позвонках, течет на ягодицы. — Иди сюда, — манит ладонью. — Что ты делаешь? — Минхо колеблется. Дышит обидой, ведь помнит картинку в окне, испуская синие искры. Но любопытство сильнее. — Показываю кое‑что, — отвечает Джисон. — Кому? Джисон мог бы солгать про что‑то, что прозвучит нормально, но говорит нелепую правду, от которой хочется смеяться и плакать одновременно. — Океану, что в колодце, — он раздвигает руки для объятий. — Я расскажу потом. Обещаю. Сейчас просто доверься. — Ты хочешь, чтобы я помог? — искры над плечом наливаются синим на секунду, после снова золотым. — Даже если я не знаю, во что ввязываюсь? Джисон кивает. Пальцы на его талии сжимаются. Минхо очень долго смотрит на Джисона, колеблется, отсекая мрачные искры рассвета, что не хочет наступать. После сползает с кровати и медленно опускает ступни на пол, тут же кривясь от кусающего за лодыжки холода. Точно пробираясь сквозь густые волны он ступает шаг за шагом к раскинувшемуся Джисону и садится напротив, коленями почти касается чужих. — Что ты хочешь? — спрашивает, глядя на искорки в глазах Джисона. Те тонут в молочной дымке тумана, но не гаснут. — Садись на меня, — машет ладошками Джисон. — Лицом к лицу. И обними ногами. Минхо поднимает левую бровь, что всегда смеется первой от чего‑то неожиданного, чуть изгибаясь вверх. Краешек его губ дергается в первый раз за бесконечную вечность молчания. Сомневается или думает, что Джисон сошел с ума, но просьбу выполняет. Знакомой тяжестью опускается на бедра того, ладонями держится за плечи. Минхо весит больше, чем кажется, отчего Джисон шумно выдыхает, помогая ногам обхватить свою талию. Тот сжимает его тело крепко, ступни скрещивает на копчике. Поза неудобная и неловкая до дрожи. Мышцы сразу начинают протестовать, ведь они не привыкли так. Особенно, когда смотрит кто-то, у кого нет глаз, но есть внимание. В этой позе Джисон видит каждую пору на коже Минхо. Рассматривает реснички, одна из которых загнулась внутрь. — А теперь? — шепчет Минхо, наверняка начиная беспокоиться. Горячие слова падают на губы Джисона, и тот по привычке тянется к нему, но замирает. Не может бороться с физическим желанием касаться и ласкать, отчего проводит пальцами от виска до подбородка Минхо. Кончиком скользит по скуле к краю челюсти и до губы почти боязливым касанием. — Ты знаешь, — другой рукой давит на поясницу, прижимая к себе, — что я люблю тебя? Посадить Минхо лицом к океану его собственная идея. Джисон хочет показать любовь свою в его же глазах. Неспешно наклоняется и целует его совсем легонько, после чего хочет продолжить, но только рот открыть и успевает, ведь Минхо вновь прижимается, воруя такую возможность, и кончиком языка касается его собственного, погребенного во рту. От прикосновения Минхо всхлипывает и позволяет забрать свою губу, по которой Джисон тут же принимается гулять языком, лаская горячую и немного солоноватую слизистую. Джисону до взрывов под левыми ребрами нравится, как блестят зацелованные им губы Минхо. Как маленькие искорки танцуют на них, припухших, и греют прозрачную слюну. Он и отстраняется ровно настолько, чтобы увидеть это, пока наглый туман не дергает футболку на спине, приказывая продолжить. — Поцелуешь меня еще? — дует нижнюю Минхо. — Так ли это хорошо, как поцелуй с Чанбином? В святом наваждении Джисон целует его вновь. От чужого имени мурашки бегут по ступням, а в районе солнечного сплетения закручивается спираль ревности синим цветом. Он целует уголки губ и скулы, несколько раз в закрытые веки, собирая соленые слезы нежно, ведь Минхо, кажется, плачет. Выпускает из себя океан вот так, дает слизывать. — Не произноси чужих имен языком, которым облизал мой рот, — шепотом обжигает Джисон кожу. Глаза в стенах в трепете дрожат, а туман густеет, становится теплее, напитываясь страстью. Оглаживая изгибы спины, Джисон скользит ниже, большим пальцем проводит по ямочке Венеры, отчего Минхо высекает золотую искорку, ложащуюся на ресничку на правом глазу. Откидывает голову назад, рассыпая в молочном воздухе темные пряди волос. И светлячок скатывается, застревая в носогубной складке. Минхо дрожит от сильных рук на ягодицах, вновь всхлипывает, когда Джисон сжимает их, особо глубоко проталкиваясь в его рот. На пижамных штанах нет пуговиц и не завязан шнурок, снять их получилось бы слишком легко, если бы резинка не застряла на мягких ягодицах, передавливая их. И искорка тут же спрыгивает с лица, чтобы лечь на родинку рядышком с расщелиной, подсветить и вспыхнуть, разорвавшись от страсти. Поза не дает раздеться, отчего Джисон психует, возвращая штаны обратно, и в порыве дергает ткань в разные стороны. Точно рвется реальность — рвется и нитка, скрепляющая ткань. Под оглушительный треск не слышно, как вибрирует и волнуется в зеркале океан, но туман сразу же сочится между разрывом, лижет покрывшуюся ознобом кожу и стремится втиснуться в дырочку. — Прочь, — шипит Джисон, ладонью прикрывая зад Минхо. Средний и мизинец ложатся ровно в расщелину, пока два других пальца вдавливаются в кожу ягодиц. Как еще ему дать океану любовь? Показать, позволить ощутить всю непомерную страсть и распрощаться? На его предостережение туман вихрится. Кольца взлетают выше, вертятся над головами. Одно их них падает Минхо на макушку, по которой скользит ниже, чтобы обнять шею. Оно давит — Джисон видит это по набравшейся красного цвета коже. Но Минхо лишь сильнее закатывает глаза, сжимаясь под пальцами сухой дырочкой. — Поделиться, — вновь шипит Джисон, — но не отдать. Один лишь раз. В согласии туман обвивает его пальцы на чужой заднице и принимается давить. По коже тут же начинает течь вода, лишь тогда Джисон видит, что сочатся белые змеи из шторма за его спиной. Он хватает волосы на затылке Минхо и тянет их назад, обнажая передавленную шею. Кончиком мизинца проникает внутрь. Идет очень туго и ощущается болезненным, отчего Минхо открывает рот, в который мгновенно проникают молочные змеи тумана. Из глаз сыплются искры, падают на плечи, живот, ноги. Тонут в молочных волнах и гаснут, добравшись до пола, но не все. Они сидят, окруженные маленькими маяками в бездонном мареве тумана. Джисон на полу, а Минхо на его бедрах с пальцем внутри и набитым ртом. С каждой секундой проникать внутрь становится проще. Кажется, что вода становится склизкой и густой. Океан помогает, участвует. На втором пальце футболка Минхо становится полностью мокрой. Облепляет его сладкое тело, показывая. Яркие искорки прибиваются к бокам, отчего Джисон может видеть твердые соски-бутоны, к которым до перелома позвоночника хочется прижаться губами и всосать в рот. Но возможности нет, ведь руки заняты. Минхо на нем едва ли двигается. Он сильнее сжимает его тело ногами и расслабляется вопреки происходящему. Принимается языком ласкать призрачные реки тумана, входящие в рот. Так же ласкает и Джисона, когда хочет ублажить. То ли доведенными до автоматизма действиями, то ли от чистого и страстного желания. Его шея румянится. Наверняка и грудь тоже, но Джисон может увидеть лишь небольшой участок кожи над воротом футболки, которую услужливо оттягивают туманные змеи. Собственная спина тоже мокрая от исходящих брызг. Тело холодит со стороны океана, но жар, исходящий от тающего в его руках Минхо, не дает ощутить холод в полной мере. Трещат стены от плотности набившего комнату тумана, хрипят. Жалобно скулят размокшие половицы. Джисон не замечает в какой момент к его двум пальцам прибавляется что-то еще. Что-то скользкое и прохладное, точно тонкий поток воды. Еще несколько растягивают ягодицы, а густой туман тянет его пальцы наружу. Помогает и Минхо, резко сжавшийся и выдавивший его из своей дырочки. — Ты не против? — спрашивает Джисон, ругая себя за слишком поздний вопрос. Но Минхо будто и не слышит его. Из приоткрытого рта стекают мутные ручейки воды и слюны, грудь бешено вздымается, дрожа под ласками молочных пальцев на сосках, и бедра двигаются туда-обратно. Он насаживается сам, но Джисона внутри нет. Расслабленное и горящее пламенем колечко мышц растягивается вокруг потока тумана. Потрогать — не почувствуешь, но Минхо глаза закатывает и высекает искры из кончиков пальцев. Натянутые в паху штаны насквозь промокли. Джисон оттягивает их, обнажая член того. — Это неправильно, — Джисон бросает слова в мутную гущу, что подхватывает их, претворяя дымом. — Он мой. Океан отвечает ему лаской. Холодным ручьем гладит напряженные плечи и нежит лопатки, сдавливает бока чуть выше тех мест, где Минхо до скрипа ниток сжимает его футболку. Молочная змея тумана ползет по щеке и растворяется у правого уха, собирая искры страсти в небольшой маяк. Небольшой толчок в спину Джисон ощущает одновременно с движением собственной руки, которой намеренно не двигает. Туман ведет его пальцы по липкой коже Минхо прямо к тому месту, где растягивается его дырочка. Толкает того ближе и туже стягивает шею. В какой-то момент Минхо открывает ясные глаза. Медленно поднимает еще секунду назад беспомощно висевшую вдоль тела руку и кладет Джисону на горло, обозначая свое осознанное присутствие, отчего туман вокруг его пальцев на миг отступает. — Сон-а, — говорит красными щеками. — Не останавливайся, — лишь движет губами без звука. Он падает лбом на мокрое плечо, когда Джисон вводит три своих пальца, что входят легко. Скользят по чему-то липкому, сталкиваются с похотливым туманом. Вторая рука стремительно вытаскивает собственный член и прикладывает к мягким яичкам. С них капают искорки удовольствия. Тугими плетями неспешно ползут потоки тумана по мощным бедрам Минхо, сдавливают и разводят ноги, отчего мышцы бугрятся. Он теряет опору, но не падает, поддерживаемый густым молоком воздуха. Решив закончить это поскорее, Джисон с невероятной легкостью притягивает тяжелого Минхо к себе, и туман помогает тому опуститься на член, растягивает в стороны трепещущую дырочку. Жар слизистой обнимает, поглощает и кружит голову. Нет и секунды на то, чтобы привыкнуть, ведь подобно маятнику начинает раскачиваться Минхо в воздухе под оглушительный шум океана, что вытекает из зеркала. Висят мокрые нитки на порванной ткани, щекочут нежную кожу в паху, яркие искорки кусают кожу повсюду, и океан обнимает ладонями, как обнимал много лет назад в колодце. Джисон не может сосредоточиться на ощущениях. Он дрожит от холодящих потоков океана и тонет во всепоглощающем жаре Минхо, что смотрит на него сияющими в буквальном смысле глазами. Из его рта течет пузыристая слюна, горло пережато до хныкающих хрипов. Грудь ласкают белесые реки тумана, что бережно обнимают член Джисона внутри. Расплескивается склизкая влага, подхватываются капли и тонут в бушующем океане на полу. С потолка падают молнии, ведь напряжение между ними туман собрал в тучи, что надвиг над водой. Они бьют в искорки Минхо, высекают еще больше их, отчего совсем скоро комната становится похожей на поверхность нейтронной звезды. И когда растворяется в оргазме Минхо, Джисон считает, что вовсе сошел с ума, потому как тот сжимается так сильно, что больно становится. Он сияет изнутри ярким золотистым светом, поймавший молнию с потолка, и искорки сочатся из пор на его коже. Минхо взрывается мириадами огней, распятый туманом в воздухе, заливает комнату всполохами и грудь Джисона спермой, которую тут же смывают волны. Их подхватывает поток воды, поднимая вверх. В разряженном воздухе под потолком тяжело дышать, а придушенный Минхо и вовсе теряет сознание от оргазма. Тогда молочная удавка растворяется воздухом, стекает по шее на ключицы и грудь. Его обмякшее тело океан толкает на Джисона, что все еще зажат в тиски его горячих стеночек. — Минхо, — звук застревает под языком. — Минхо. Приходится прижать голову Минхо к себе, лишь бы не дать ему захлебнуться разлившейся любовью. Но сдержать вскрик становится невозможным, когда собственный член оглаживает густой туман, запертый внутри. Джисону не приходится двигаться, он ощущает стимуляцию, да такую мощную, что сходит с ума, наполняя Минхо. Зубами вгрызается в его плечо до металлического вкуса и руками давит на безвольное тело. До того хорошо, что плохо. Над головой в нескольких сантиметрах свинцовые тучи изрыгают молнии, под ними океан света, тело обнимает молочный туман. Как бредовый сон в самый разгар болезни. Слепит глаза так сильно, что приходится их зажмурить, но открыть более не получается. Лишь неярким утром, когда что-то щекочет носик, Джисон распахивает веки, которые царапают яблочки глаз. За окном серое небо, что умылось ночью и теперь сушится не спеша. Минхо сидит над ним и глядит наполненными нежностью глазами. Из-под ворота растянувшейся футболки виден след от укуса, а шею окольцовывает едва заметное красное сияние. Наверняка Минхо его не видит. Над его плечами игриво кувыркаются искорки. — Ты долго спал, — мурлычет он. Охрип. — Хочешь есть? Приподнявшись на локтях, Джисон оглядывает комнату, в которой вчера разыгрался шторм. Там половицы ждут и в стенах кто-то подсматривает. Из-под кровати не ощущается студеный холод. — Ты прибрался? — хрипит и сам. — Нет, — Минхо оглядывается вокруг. Ерошит и без того лохматые волосы. — Проснулся минут пятнадцать назад и смотрел на тебя. — А океан? Минхо слушает его кончиками пальцев и глазами, которыми смотрит в губы, кончиком языка, что на мгновение выглядывает при движении кадыка Джисона. — Какой? — он глядит на обнаженную грудь того и жадно облизывается, отчего из кончика уха рождается еще одна искорка. — Кажется, мы оба сошли с ума, — хихикает Минхо, щечками подперев глаза. — Я так ворочался ночью, что порвал штаны на заднице. А они мне нравились. Бледный лучик солнца попадает в искорку, что ломает его и направляет в глаз Джисону. По лопаткам ползет незримое касание мокрого и холодного. — Не помнишь, да? — Он садится напротив, коленками касается его коленей. — Совсем ничего? Джисон проводит кончиком пальца по футболке, под которой все еще сияют маяки сосков в его глазах, на что Минхо вздрагивает и игриво ластится. — Не сейчас, хорошо? Все болит. Лишь этой фразой Минхо доказывает Джисону, что случившееся — не выдумка. Океан взял свое и наверняка захватил воспоминания Минхо. Как Феликс забрал одно из них, так и океан забрал, почитав то безоговорочное доверие ярким ее проявлением. Он творил с Минхо невообразимые вещи то ли проверяя границы ее, необъятной, то ли поглощая целиком. Забрал через абсолютную уязвимость, доверие и страсть. — Я обещал ему любовь, — говорит он Минхо, когда тот приносит ему тост и чашку кофе в постель. Объясняет, но тот не понимает. В чашке плавают тусклые искорки. — Только он забрал ее по-другому. Минхо на него глядит оленьими глазами, гладит укус на плече и хихикает от ветерка, загулявшего в волосах. — Иногда твои сны пугают меня, — улыбается краешком губ. — Такие они насыщенные. Не удивительно, что проснулся таким уставшим. Джисон в растерянности, ведь понесет в жизнь это бремя один. Он расплатился памятью и одиночеством знания, в то время как Минхо заплатил доверием без полного понимания. Боялся потерять его, зеркало своей любви, но отделался так легко. Мучительно помнить, что использовал любимого как жертву. — Минхо. Тот поднимает глаза. — Я люблю тебя, — слова шумом волн врываются в утреннюю тишину, но Минхо молчит секунду, потом наклоняет голову, растягивая губы. Улыбка Минхо пахнет сладкой солью. — Знаю, — отвечает просто. — Ты вчера уже говорил. Во сне, наверное. Джисон сглатывает ком в горле и откусывает горький хлеб. Или, может быть, теперь в нем навсегда сохранится этот привкус. — Я тоже люблю тебя.