Обо мне, богах и кредитных предложениях

Позвольте рассказать вам мою историю. Кое-кто, не будем пока называть имена, считает, что она может привлечь новых клиентов, а я никогда не был против бесплатной рекламы. Так что, если вам понравится, не забудьте обратиться в Банк Северного королевства и услышать о наших специальных кредитных предложениях. Поверьте, они намного интереснее моей скучной истории. Хе-хе, ну так о чем это я? Со слов настоятельницы детского приюта, все началось в промозглый осенний день на свалке Снежной. Там, среди смрада и сырости, лежал один ненужный свёрток с кричащим и таким же ненужным ребёнком. Дитя посинело от холода и было готово испустить последний вздох, но почему-то упорно продолжало кричать. Возможно, тот несведущий ребёнок молился, чтобы боги скорее забрали его душу из этого отвратного мира. По сути, он нашел свое последнее пристанище, и это могла быть смерть в зародыше того, кто даже думать не научился. Я бы сказал, младенец ждал милости богов. Но вместо них его подобрала «добрая» женщина и понесла в сторону обшарпанного приюта. Вероятно, та мадам считала себя милосердной богиней, спасительницей нуждающегося в помощи младенца, окоченевшего и промокшего до нитки. Его несли, чтобы спасти, а сквозь гром раздавалось неистовое рыдание. Думаю, он пожелал бы умереть, чем пройти через то, что ждало в месте, где работала эта «милосердная». Чертовы боги, уже тогда вы были против меня. Приют, куда я попал, находился на задворках Снежной. Я бы написал над входом туда: «Оставь надежду, всяк сюда входящий». Один раз я, правда, провернул эту шалость — в ту ночь, когда уходил. Внутри моего временного пристанища было мрачнее, чем в склепе или могиле. К тому моменту, когда я начал понимать, что происходит, оказалось, что всех детей, включая меня, обозвали (иначе не скажешь) именами первосвятых Гипербореи, верных слуг богов, которым воздалось за их служение. Не смешите меня, мы знаем, что ничего они не получили за свою жалкую веру. Мир определяется тем, что ты получаешь. Они не получили ничего. Воспитатели считали, что имя предрешает многое, верили, что мы вырастем послушными и боги обратят на нас свое внимание. Меня назвали Феофан — тот, кому явился бог. Иронично, не правда ли? Если смотреть дальше в историю, до горького иронично. Позже я долгие годы презирал это имя… Мои недетские воспоминания из того места оставили скверный отпечаток. Как говорит мой…, а впрочем, пока не важно кто именно, там меня одарили всем тем, за что я ему бесконечно дорог. Например, страхом перед замкнутыми пространствами, прикосновениями и темнотой. В приюте вместо комнат были четыре стены без окон, фактически сжимающие тебя в своих удушливых объятиях. Воспитательницы позволяли нам спать с открытыми дверями, чтобы видеть лунный свет из окна в коридоре. Другие воспитанники недолюбливали меня и часто били, потому что, как говорили взрослые, я был до грешного красив в своей отчужденной бледности и пурпурном оттенке очей. Они постоянно это говорили с надменными улыбочками, будто я не человек, а нечто низшее… Мне было шестнадцать, когда один парень постарше, особенно невзлюбивший меня и обладающий глазом бога, как-то ночью после отбоя пробрался в мою комнату и запер за собой дверь… Эта тварь зажала мой рот, сорвала одежду, и… Я кусал его руку, бился об стены и не мог перестать рыдать, когда низ моего живота обдавало острой болью, сводящей ноги в конвульсии. Мне было некуда бежать. Он до хруста сжимал мои запястья горячим касанием пламени. Его пиро глаз бога смотрел на меня с усмешкой. Он переливался на его груди, как знак чужой силы и власти и моей беспомощности. Боги смотрели на меня и смеялись надо мной вместе с ним. Кровь и слёзы стекали по моему бледному лицу, когда я задыхался в словах. Я молился всем богам, которых знал, обещал им все, что у меня было: свою жизнь и свое сердце я отдал бы им, если бы они мне помогли, но в ту ночь мне никто не помог. На утро об инциденте прознали взрослые. Моё обезображенное следами слез и ударов лицо не могло остаться незамеченным. Защита? Помощь? Очень смешно. Та «милосердная» женщина, что подобрала меня, лично взяла в руки розги и выпорола мою спину за то, что я вызвал отвратные мысли в голове одного из лучших воспитанников ее приюта, того, на кого бросили свой взор благословенные архонты… Сидя в тот день в столовой, как изгой, за пустым столом у тарелки с гадкой похлебкой, в которой отражалось моё отвратное лицо, чувствуя ноющую боль во всем теле и слыша смех всех вокруг, я думал, что моё тело и сердце стоят слишком мало, чтобы привлечь богов. Я должен был подняться в цене, чтобы они повернулись лицом ко мне. Крысы, соседи найденышей, кусали мои ноги, а я с ненавистью поглядывал на того, кто ночью измывался надо мной, а сейчас веселился со всеми, демонстрируя всем свои огненные чары. Его любили люди и боги. Ах, если бы у меня тогда был глаз бога, я бы сжег его к чертовой матери. Благодаря приюту я понял одну важную вещь — я ничего не стою, а также понял, что боюсь замкнутых пространств, касаний и темноты. Один близкий мне человек говорил, что с проблемой касаний было справиться легко, а все остальное он решил не лечить, потому что дорогого стоит, когда по ночам я прихожу к нему и прошу посидеть рядом, а потом засыпаю лицом в стол, пока он пишет что-то о своих исследованиях. Я не против, мне тоже нравилось это. Но пока что история не о нас, а обо мне. Продолжим. Следов насилия на моем теле становилось все больше. Пытки в замкнутой комнате не прекращались. Каждую ночь он приходил ко мне. К семнадцати годам, когда моё тело было изломано, а воля держалась на грани, воспитатели заговорили, что меня, грешного мальчишку со святым именем, искусителя избранников архонтов, следует сослать в Нод-Край к Детям морозной луны. Эти сектанты верили в архаичных божеств и славились жесткими рамками. Вот уж кто мог исправить такую гадость, как я… В ночь перед отправкой в изгнание я зашел в комнату своего мучителя с вилкой, которую спрятал с обеда, и запер за собой дверь. Я зажал его рот ладонью до того, как он успел закричать… И вонзил вилку в горло, наблюдая, как медленно гаснет его глаз бога — как гаснет жизнь в его глазах из-за темноты я, к несчастью, не мог видеть. Когда тело гадкого мертвеца перестало трепыхаться под моими руками, я вышел из приюта и исчез в морозной ночи. Боги, услышьте, я собирался заставить вас повернуться ко мне лицом и снизойти до меня. После трех лет скитаний и поисков я заявился в столицу Снежной со своим небольшим, но набирающим обороты предприятием. Я сменил ненавистное имя — теперь меня звали Феос. Перепридумал свою легенду, став сыном покойных купцов. Изменил подход к молитвам. Шатаясь по улицам без гроша в кармане, я понял, что деньги имеют большую цену. Быть может, за деньги я повышу свою цену в глазах богов? На займ от местной мафии я открыл милую лавочку с артефактами для путешественников. Бизнес шел… Слабо, мягко говоря. Я мёрз в тонком полушубке, когда метель завывала в окнах, и снова молился богам. Обещал разбогатеть и отдавать им часть своей прибыли, если мне помогут, но клиенты проходили мимо, а проценты мафии росли. На моих щеках выступали следы обморожения, а люди, у которых я взял деньги, подбирались все ближе, чтобы взыскать долг. В студеную ночь, когда стало понятно, что дело прогорело, мои «благодетели» застали меня сбегающим прочь из Снежной. Сбежать, впрочем, на сей раз мне не удалось. А-ха-ха, чертовы боги! Я всего-то просил их дать мне шанс начать все сначала, уйти, попытаться заново. Но нет… Понятия не имею, чем мои «благодетели» были так милы богам. Мою повозку сбили, а меня кинули в снег и били ногами в живот до тех пор, пока белая кровь не окрасилась в красный, а я не выдавил из себя: — У меня нет денег. Вы можете меня убить. Один особенно крепкий тип взял меня за волосы и заставил смотреть на себя. На нем тоже был глаз бога. За что? За что же боги так ненавидят меня? — Мертвым ты нам погоды не сделаешь, придется помучиться, — вот, что он сказал, прежде чем бессознательная пелена застелила мои глаза. Очнулся я наутро привязанным к лабораторному столу. В глаза мне слепил яркий свет, а на щеках было мягкое покалывание от крема, лечащего обморожение. Надо мной стоял он. В белоснежном халате, с локонами цвета морозной мяты, в маске чумного лекаря. «Почти бог», — подумал я. Как и лиц богов, его лица я не видел, но был во власти его желаний. — Я заплатил за тебя так много, а ты оказался еще тем «сюрпризом», пришлось повозиться, чтобы вернуть тебе товарный вид и не дать умереть раньше времени, — с ухмылкой проворчал он, тыкая тупой стороной скальпеля в мою щеку. Я не дернулся. Было уже все равно, что будет. — Только личико ничего, а все остальное — так себе. — Прискорбно для вас, — равнодушно пожимал я плечами, — но какой есть. — А ты даже слишком дерзкий для того, кого изнасиловали, избили до полусмерти и продали за долги, а теперь собираются вскрыть, — он рассмеялся от чувства собственного превосходства надо мной. Он много знал обо мне, а сделать мог еще больше. У него был очень задорный смех, который ядом затекал мне под кожу и заставлял также смеяться то ли от безумия, то ли от искреннего веселья. Мне было смешно от того, что стало с моей жизнью, на которую закрыли глаза все высшие инстанции. — И за сколько же вы меня купили? — поинтересовался я, пока он подготавливал процедурную. Жалеть мое тело здесь не собирались. Он даже достал топор. Как он позже объяснял мне, ему хотелось посмотреть на бледную физиономию своего подопытного, но я, хоть и бледнел, продолжал веселиться. — За три миллиона моры, — ответил мне он. — Оу, я был должен им всего полтора миллиона с учетом процентов. Вас облапошили, — посмеялся я. — Тебя тоже, милейший, — звучал язвительный хохот в ответ. — Но я не дурак, поэтому те хитрые образцы тоже пошли под нож, — приоткрыв шторку с торжествующей улыбкой, он показал мне то, что осталось от моих «благодетелей». Меня вырвало прямо на стол, но я посмеялся. Мне нравилось то, что стало с ними. Когда они калечили меня и били лицом об землю, я желал им такого конца. — Вы до забавного великолепны. Почти бог, исполняющий желания. — Ты тоже начинаешь меня веселить. Мне это нравится. Возможно, я выведу на основе твоего вскрытия эссенцию смеха для создания нового мироустройства, создам мир с новым богом, где люди хохочут без остановки. Но, думаю, смертность от удушья там будет весьма высокой, — как позже он мне признался, я заинтересовал его, поэтому был первым, с кем он решил разделить свои мысли. — Мир без старых богов… — упоительно протянул я. — Я бы пожил там, даже пару минут. В этом мире меня чертовы боги так и не услышали. Он склонился надо мной вплотную. Его глаз не было видно, но я чувствовал изучающий взгляд на себе, доходящий до моих внутренностей, чтобы определить, лгу я или нет. Из-под маски я видел его искаженную улыбку: — Как интригующе. Значит, бог — тот, кто услышит тебя, Феофан? — откуда-то он знал мое старое имя, хорошо подготовился. — Или Феос? Как тебе больше нравится? — А вам не все равно? — В отличие от богов, не совсем, — он запрыгнул и сел на стол рядом со мной, прокручивая скальпель меж пальцев. — Тогда Феофан, — из его уст это имя звучало слишком упоительно, и мне захотелось услышать его снова. — Что ж, Феофан, ты должен знать, что твой новый бог будет также просить у тебя что-то. — Услуга за услугу, почему бы и нет? — ухмылялся я, понимая, к чему он ведет. — Желание за желание, — поправлял он, склоняясь ближе ко мне и снимая свою маску. Его безумное, острое и бледное лицо было напротив моего. Алые, как свежая кровь, глаза с розовым переливом смотрели насквозь. Они светили ярче глаз божеств и обещали мне возможное и невозможное. Я хотел стать их единоличным обладателем. — Я хочу исполнения всех своих желаний, — отвечал я. — Надо же, как мы похожи, — улыбался мне он, медленно разрезая свою ладонь, ведь ему захотелось узнать, насколько красочно его кровь будет переливаться в свете операционных ламп. Достаточно ли ярко для моего бога? Вполне. — Для начала не хочу умереть от вскрытия на операционном столе, — как по велению магии, я оказался свободен от оков и встал перед ним. Один на один со своим новым богом, боссом, другом и в будущем тем, что намного больше, чем все эти банальные слова. — Для начала ты станешь моим помощником, а там посмотрим. — Как мне звать моего нового бога? — спросил я, раззадоривая его тщеславие. — Дотторе. Как выяснилось годами позже, на самом деле его звали Зандик. Хотя и имя Дотторе было уместно, ведь моим богом стал сегмент, предпочитающий так называться. Титул влек его больше человеческого имени. Эксперименты стояли над людьми, потому что он хотел перекроить мироздание. Именно он взял меня под свое крыло и занялся моим продвижением по службе. Оригинальный же Зандик не особо любил меня. Как он как-то обмолвился, в его самой бездушной и сумасшедшей части я пробуждаю отблески здравого смысла, что не есть хорошо. Это тормозит. Не совсем понимаю, о чем говорил старикашка. Возможно, ревновал после того, как увидел наши опыты с поцелуями. За столько лет сосуществования неудивительно, что мы дошли до поцелуев. Моему богу нравилось их изучать, но лишь на мне и только в качестве формы проявления того, что нормальные люди называют “чувством”. Обоюдные желания тоже стоит исполнять. Он хотел избавить меня от страха перед прикосновениями. Я хотел его прикосновений. Мы учились целоваться и касаться друг друга, пока горел тот приют, в котором я вырос. Мой личный бог умеет делать неожиданные сюрпризы и устраивать увеселительные мероприятия. Иногда наедине я называл его Зандиком, он давал мне за это оплеуху, но потом говорил, что звучит неплохо. Это честная сделка: он — мой бог, а я — его. Из уст богов ненавистные имена звучат приятнее. Таковы законы нашего личного мира. Я продолжал называть его по имени все чаще. В рядах Второго предвестника Царицы числилось много подчиненных, но я, с его слов, был самым раздражающе-любопытно-бесяче-активным. Меня высылали на всевозможные задания, с которых я приносил множественные увечья, отчего мой бог сначала приходил в бешенство, но в конце концов устал и решил, что пора бы мне залечь на дно — например, в банк Северного королевства под именем Панталоне. Мой дорогой считал, что так ему придется меньше заморачиваться с обработкой ран, но, неожиданно для него, я начал курить. Он начал материть меня, даже выучил маты по такому случаю, как отказ легких, а потом громогласно менял мои легкие и глаза, уставшие от бюрократии. Мне нравилось его внимание и ласки. Много внимания, сколько бы я ни просил, он давал мне. Он просит деньги на исследования, а я — внимание. Деловые отношения. Обычные деловые отношения между человеком и богом, богом и человеком. Вероятно, самые обычные. Однажды мои активности и жажда внимания довели до нестандартной замены печени. На выездной сделке вечером кое-кому не понравились мои условия и в ароматный мятный чай оказался подмешан очень качественный яд, чья рецептура очень заинтересовала меня. Чувствуя приближение мучительной смерти я больше не звал божеств, а продолжал хрипеть его имя. — «Дотторе… Дотторе… Дотторе», — коверкал он меня, когда я проснулся после операции на койке в лазарете. — Ты представляешь, как трудно менять печень, когда ты болтаешь без остановки? — Не представляю, нужно было сделать наркоз, — смеялся я, а он смотрел на меня так… Не безумно, но отчаянно, что мне становилось страшно. — Мне очень повезло с богом. Он всегда слышит и спасает меня, — я снова закуривал сигарету, а он отнимал ее и тушил о мою дурную голову. — Похоже, ты единственный, кому тут повезло, — ворчал мой Зандик. Счастье длилось до тех пор, пока не настала моя пора платить за внимание бога. Его запросы, кроме изучения касаний (вроде, того касания, когда я сплю, а он гладит мои волосы), редких миссий и денежной помощи банка, включали несколько весьма неординарных экспериментов. Незадолго до самого конца я стоял на крыше Снежного дворца его величества Царицы. Вдыхая новыми легкими свежий воздух и закуривая очередную сигарету, я с траурным молчанием смотрел вдаль. Тогда впервые во мне родилось осознание, насколько близко наше прощание навсегда. Сначала умер оригинальный Зандик, потом из всех сегментов остался лишь мой дорогой… Потом не стало его части… И вот, как душеприказчик, я везу последнюю его часть в Сумеру. Не представляю, как жить, если он перестанет забирать у меня изо рта сигареты, материть меня и заключать в объятия «ради эксперимента». Правда в том, что мы с ним, как любые боги, не умеем говорить слова любви, но я не хочу, чтобы «эксперимент» был завершен. Боги не умирают… Глядя в бескрайнюю даль неба, по которому шлейфом тянется северное сияние, я снова хочу обратиться к богам, которыми мы не являемся и которые никогда не слышали меня, и попросить о помощи для тебя. Но знаю, они не услышат снова и я тебя потеряю, единственного, кто меня слышал… Не знаю, что мне делать. Закрываю и открываю глаза. Сумеру. Горит Ирминсуль — и мы с тобой, Зандик, вдвоем стоим и смотрим на то, как все подходит к концу. Я кончиком мизинца касаюсь твоего указательного пальца, а ты смотришь куда-то вдаль и мучительно долго молчишь. — Твое последнее желание, я хотел бы его исполнить, — говоришь ты, но я вижу, как твое тело рассыпается пеплом. Касаюсь твоих губ и долго молчу, а потом отвечаю: — Ты исполнишь его. — Но как? — усмехаешься, потому что я бизнесмен, но не некромант. — Прощай, мой Феофан. — До свидания, мой Зандик, — я улыбаюсь тебе, но когда ты исчезаешь, эта улыбка начинает дрожать, а по ней стекают маленькие капли чего-то. Наверное, тропического дождя, о котором я позабыл от долгого счастья.

***

Все кончено. Почти все. Нет, если боги не слышат, то я поступлю, как бог, и все сделаю сам. Захожу в подземелье, где осталась последняя часть его памяти. Пока сюда не добрался путешественник, я пронзаю фантом моего бога насквозь и забираю четыре части загрязненной смолы. Последний, четвертый фрагмент — его память обо мне. Как очаровательно. Немного любви, немного эликсира бессмертия, твоя и моя память — и ты исполнишь мое желание. На утро дым в кабинете стелется повсюду. Не помогают даже открытые настежь окна. Я перенервничал. Я в полудреме сижу над Зандиком и поглаживаю его лицо без маски пальцами в кольцах, которые он дарил мне за каждое выполненное желание. Нет столько пальцев, чтобы я носил все подаренные им кольца. Когда он проснется, будет жаловаться, как сильно от меня несет сигаретами и как скверно я выгляжу, а я скажу ему, что мне нужно новое кольцо. Пусть снизойдет и наконец-то купит обручальное. Мне нужно оно… Только ради коллекции. — Эй, Феофан, ты решил убить меня? — он кашляет, пытаясь приоткрыть глаза, но руками уже тянется вырвать из моего рта сигарету. Обожаю. — Мой дорогой бог, я лишь исполняю твое желание, ведь ты так хотел исполнить мое! — хохочу, вскакивая до того, как он отнимет сигарету. — Чертенок… И чего ты желаешь? — вздыхаешь ты, закатывая глаза с притворным недовольством. — Залечь на дно и остаться с тобой, а еще кольцо, — нагло улыбаюсь я. — Это уже три желания, — в твоем голосе совсем нет возмущения, только игривое смирение. Ты ведь мой бог, и я знаю, что ты никогда не отвернешься от моей просьбы. — Тебе придется исполнить их авансом. Разве нет? Губы двух божеств соприкасаются и исчезают в сигаретном дыму. На том наша история подходит к одному концу и начинается заново. Правдива она или нет, кто знает? P. S. Рекламная история от Банка Северного королевства подошла к концу. Не забывайте заглянуть в Банк и посмотреть специальные кредитные предложения от Панталоне и его неизвестно взявшегося откуда супруга, некоего Андика. Не спрашивайте, почему Зандик и Андик созвучны, ибо рискуете получить по голове и исчезнуть во тьме мрачных переулков Снежной.