договор на крови

. . . Ыйджу было шестнадцать, когда старейшины храма решили, что именно он является тем, кому суждено исполнить древнее пророчество. Люди знают, что во времена, когда вместо тени от величественных крон на этой земле были лишь юные деревца с тонкими стволами, а водопады шумели гораздо тише, боясь побеспокоить немногочисленных обитателей молодого леса, гора Курама принадлежала ёкаям. Говорят, они жили в мире с людским народом и даже позволяли им подниматься в гору, сопровождали их и выводили, не давая заблудиться среди своих поселений, окутанных дурманящим человеческие рецепторы туманом. Сотни лет назад случился разлад — никто уже не вспомнит, кто виноват, а кто прав — но тогда ёкаи покинули гору, оставив позади молодые деревья, еще набирающие силу, и красивые водопады, хлынувшие с новой мощью. Ходили слухи, что среди ёкаев были те, кто не поддался ненависти к людям и остался на горе — но с тех пор ни один человек не сталкивался с ними лицом к лицу. Ыйджу считает, что истории про ёкаев — выдумка, лишь очередная ложь взрослых, призванная запугать юных послушников храма, чтобы отбить у них желание гулять после заката солнца и предаваться грехам. Он не любит нарушать правила и не хотел бы — но не из-за страха перед призраками, чье существование никто даже не может доказать, — а из уважения к старшим, что воспитали его, найдя младенцем в разрушенной деревне у подножия горы. И эта его непоколебимая уверенность в собственной правоте только подтверждает для старейшины, что именно на хрупких плечах Ыйджу лежит задача сотворить чудо. «Однажды на горе Курама появится юная душа без рода и без племени. Душа из мира людей, признающая только видимое глазу, невинная, как утренняя роса, и смелая, как вода, которой не страшны падения с горной высоты, и она заставит цвести то, что мертво, обратит вечное во временное и, оставив безымянное наследие, будет забыта.» Возмущаться — не в правилах Ыйджу, но он не может сдержаться, когда ему вручают семечко куста той самой «нецветущей розы», которую уже несколько поколений служители храма пытаются заставить дать хоть один бутон, и отправляют выше в горы — одного, только с узелком припасов на первое время. Но сдаваться — тоже не в его правилах, поэтому он принимает из сухих морщинистых рук старейшины злосчастное семя, забирает шелковый узел и, облачившись в одежды для традиционных церемоний, покидает территорию родного храма, уходя вверх по реке. Когда пейзаж перестает быть знакомым, а обычные шаги начинают даваться с неожиданным трудом, Ыйджу замечает, что вышел на речную поляну — тут свежо, нет деревьев и речка заметно расширяется — место будто специально подготовлено для усталых путников и приглашает его остановиться именно тут. Дышать на высоте немного тяжело, будто каждый вдох здесь не дает той же силы, что внизу у храма, но эйфория от красоты места захватывает Ыйджу, и он списывает физическое недомогание на усталость от долгой ходьбы и на раздражение от причины своего похода. Ему было приказано возвращаться с цветком розы — любым настоящим, живым цветком, сорванным с куста, что произрастет из проклятого семени, — и он вернется. Целый год Ыйджу тратит на тщетные попытки. Начинает казаться, что в его руках не семя — а простой камешек, неспособный ни на что, ведь он даже не дает начало кусту. Пусть без розы — но хотя бы куст был бы началом. Или неспособный ни на что здесь — сам Ыйджу? 365 дней неустанного наблюдения за местом, где должно появиться растение, 365 дней бесполезных молитв всем богам, которых он знал. Ыйджу даже кажется, что он начинает сходить с ума — ловит слуховые галлюцинации днем, будто кто-то смеется над его попытками (но потом прислушивается — и это всего лишь шелест ветра), вечерами видит темно-красные отблески меж деревьев (а это только игра закатного солнца и бурых невысоких крон), а ночью, когда особенно холодно, ему снится, как он греется у костра, кутаясь в темную длинношерстную накидку. На рассвете 366 дня Ыйджу просыпается от глухого звука падения — будто совсем недалеко на землю уронили что-то тяжелое. Пока он разлепляет глаза, слышит еще и суетливый шорох, который заставляет его резко подорваться с импровизированной лежанки из мха — если рядом пробегает кролик, его нужно поймать, Ыйджу давно не везло на добычу. Но кролика рядом не оказывается, как и других животных — он совершенно один, как и всегда. Только одна лишь деталь выбивается из привычной картины: в десяти шагах от него, практически в центре поляны, уложены камни. Ыйджу помнит, их вчера тут не было — но откуда им было взяться, если он не приносил?.. Он подходит ближе и замечает, что булыжники расположены не случайно — будто они должны были замкнуться в кольцо, но пары камней не хватает. Он обнаруживает причину своего раннего подъема чуть в стороне от круга — массивный валун, визуально даже больше остальных, криво лежащий сбоку, видимо, нечаянно выскользнувший из чьих-то рук раньше, чем должен был. — Кто здесь? И что вам от меня нужно? — громко спрашивает Ыйджу у леса. Если на его место жилья пришел другой человек, нужно как минимум проявить вежливость и поздороваться. Ну, и выяснить, зачем он тут — вдруг, с какими-то похожими целями? Ответом Ыйджу служит привычная лесная тишина, в которой он уже научился различать пение птиц и дуновение ветра. Пожав плечами, он направляется к тому булыжнику, намереваясь закончить каменное кольцо (вдруг это выманит незнакомца обратно), но его пальцы лишь проскальзывают по неровной поверхности, когда он улавливает в порывах ветра доброе, но насмешливое: «Не поднимешь, не пытайся». Ыйджу упорно вертит головой и пытается вглядеться в деревья, но вскоре разочарованно возвращается к своему месту для сна, так и не найдя никого взглядом и не получив ответов на свои вопросы. Он все еще не верит в потусторонние силы и мистических существ, и думает, что незнакомец просто проверяет его, возможно, следит, но хорошо скрывается, поэтому Ыйджу решает неотрывно следить за камнями — в них явно скрывается какой-то смысл, и тот, кто начал их выкладывать, обязательно вернется. Ыйджу чувствует. Как только солнце начинает близиться к горизонту и лес окрашивается в рыжий и красный, он зевает, прикрывая глаза, и резко дергается от внезапного низкого голоса: — Ты еще долго будешь наблюдать? Я так никогда не закончу алтарь. — Кто ты? Покажись, пожалуйста. Где ты? О каком алтаре речь? — захлебывается вопросами Ыйджу. — Ты про те камни? — Ах, какой любопытный человек, — звучит очень искренне и с долей интереса. — Ты уверен, что не испугаешься, увидев меня? — Я живу один в этом лесу уже год, — жалуется Ыйджу. — Не думаю, что меня может испугать знакомство с другим человеком. «А ты забавный,» — он может поклясться, что следующую фразу незнакомца слышит у себя в голове, и даже хочет спросить вслух, почему, но все слова застревают в горле, когда из леса к Ыйджу выбегает темно-красный, почти что бордовый волк. Его уши чуть дергаются и блеск от их белоснежной шерсти заставляет Ыйджу отмереть и в панике схватиться за голову. «А говорил, что не испугаешься,» — это абсолютно точно не было произнесено, и Ыйджу, ведомый страхом, отступает назад на несколько шагов — оступившись, уже летит к прогретой за день земле, но до встречи с ней оказывается резко пойман теплыми руками. — Эй, я же не страшный, чего ты от меня побежал-то… — Ыйджу распахивает зажмуренные ранее глаза и теряется в глубоких красных, практически черных радужках, которые с интересом изучают его собственное лицо. — Привет! — Кто ты такой? — он хаотично выпутывается из чужой хватки, возвращая себе стоячее положение. Замечает волчьи уши на бордовых волосах и неуверенно переспрашивает: — Что ты такое?.. — Вот это обидно было! — незнакомец хмурится и скрещивает руки на груди. От этого движения его легкое серебряное кимоно переливается под закатным солнцем, словно живое. — Я ёкай, не видно?.. И ты, вообще-то, на мою территорию залез, это я должен был спрашивать. — Но… Ёкаев не существует, — пытается возразить Ыйджу. — Ну, я же существую! — и в доказательство горячая ладонь обхватывает его запястье. — Иначе бы ты меня не чувствовал. Ыйджу медленно переводит взгляд с чужих глаз на руку, продолжающую свою цепкую хватку. У него в голове крутится миллион вопросов, но он, возвращая зрительный контакт, задает только один: — Как тебя зовут? — Вот это другой разговор! — ёкай заметно веселеет и гордо отвечает. — Ты можешь звать меня Исян. А тебя зовут Ыйджу, я знаю! — Откуда?.. — удивляется он. — Ты разговариваешь сам с собой вслух. А я довольно давно за тобой наблюдаю, — признается Исян и на округлившиеся глаза человека поясняет. — Ты не подумай, я просто следил, чтобы ты тут не умер! Все-таки, моя территория, моя ответственность… — То есть ты мне не казался, — заключает Ыйджу, опуская голову в раздумьях. — Ой, ты меня все же заметил… Я старался осторожно! — виновато бормочет ёкай. — Подумаешь, ну, приходил с тобой спать несколько раз, я лишь хотел помочь! Человеческие уши, виднеющиеся за растрепанными бордовыми волосами, стремительно краснеют после его слов, и Ыйджу вспоминает свои сны о костре и теплой меховой накидке. — Ты меня… обнимал во сне? — неуверенно спрашивает он, чувствуя, как собственное лицо заливается краской. — Поэтому так тепло и мягко было?.. — Только чтобы ты не замерз тут! — Исян наконец отпускает руку человека и машет своими в жесте отрицания. — И вообще, все, мы познакомились, дай я доделаю алтарь и пойду. Ыйджу вспоминает о таинственном кольце из булыжников и идет следом за ёкаем. — Расскажи, что за алтарь? Почему сегодня? — он позже подумает о реальности происходящего, а пока собирается узнать все, что сможет, у этого необычного ёкая с бордовыми ушами. — Тебе в помощь, между прочим! — беззаботно отвечает Исян, с легкостью перетаскивая тот криво лежащий булыжник на его законное место. — Мне тебя стало жалко — целый год возишься со своим семечком и даже не знаешь, к кому обратиться. — Я обращался уже ко всем! Видимо, боги меня просто не любят… — разочарованно тянет Ыйджу и добавляет уже тише. — И почему я должен исполнять какое-то там пророчество… — Пророчество? Люди еще верят в это? — с сомнением спрашивает ёкай, опускаясь на землю рядом с камнями. — У меня даже в такой форме слух отличный, не думай скрыть от меня что-то. — Я сам не знаю, о чем речь, мне старейшина никогда его не показывал. Просто отправил сюда с заданием вырастить розу. Обычно эти семена дают кусты без цветов, но у меня даже куст не получается… — тяжело вздыхая, объясняет человек. — Тогда тебе точно к нему, — довольно улыбается Исян и Ыйджу невольно залипает на чужие белоснежные клыки. Сейчас, когда он уже смирился с неожиданным знакомством и может спокойно разглядеть собеседника, Ыйджу отмечает, что ёкай очень красив в человеческом обличье — его фарфоровая кожа заманчиво блестит в последних лучах солнца, а темно-красные волосы сияют в тон заката. Он хотел бы даже прикоснуться к нему — к необычным ушам, чья шерсть кажется безумно мягкой, и к ярким точеным губам, которые сейчас краснеют еще сильнее от покусывания теми самыми клыками. Прежде чем Ыйджу успевает смутиться своих мыслей, ёкай продолжает: — Попробуй попросить благосклонности Мао-сона, — заметив непонимание на человеческом лице, Исян принимается объяснять. — Это наш покровитель, но для людей он является божеством Земли. Мао-сон — один из трех основополагающих божеств, помимо него есть еще Каннон, милосердная богиня Любви, и Бисямонтэн, воинственное божество Солнца. Думаю, он cможет помочь тебе с растением. — Я даже не знал, что есть такие… — пораженно признается Ыйджу. — Конечно не знал, ты и в меня не верил, — напоминает ёкай, по-доброму вороша чужие волосы. — В общем, запоминай, сегодня с полуночи начинай молиться ему. Можешь просто сидеть перед кольцом камней, лицом на запад, — зови его и проси, что тебе там надо. Он откликнется, если посчитает нужным. Я уйду на это время, нельзя, чтобы он видел нас вместе, но вернусь через сутки — только не натвори глупостей. До полуночи Ыйджу мечется в сомнениях, что вечерний разговор с Исяном — не выдумка, но медленно остывающие булыжники, выложенные в форме неидеального круга, подтверждают реальность происходящего. Ему нечего терять — год времени и так прошел мимо, не подарив ему ничего, кроме разочарования в себе, и если совет ёкая ему поможет, Ыйджу будет искренне благодарен. Он рассказывает о себе, о своем задании, упоминает предназначение и пророчество, просит хотя бы подсказки — и через пару часов после рассвета Мао-сон отвечает на отчаяние юного парня. Ыйджу соглашается заключить договор «на крови» — единственный, который ему предложен — за каждую каплю его крови, пролитую на прорастающее семя, оно будет получать живительную силу. Это звучит страшно, но ему кажется, будто ежедневная жертва стоит того, чтобы с гордостью вернуться в родной храм и доказать старейшине, что его, Ыйджу, выбрали не зря. Мао-сон подсказывает посадить будущий куст прямо в центре алтаря, как символ их договора и гарантию, что он поможет ему прорасти, и исчезает в ярких лучах полуденного солнца, бросив напоследок лишь «До скорой встречи, мой новый друг…» Ыйджу не медлит — как только остается один, тут же падает на землю, пачкая колени неумолимо выцветающих штанов, раскапывает мягкую землю в центре круга и дрожащими руками опускает в полученную ямку злосчастное семечко. Аккуратно присыпает землей и бежит к реке — отмыть ладони и принести немного воды для будущего ростка. Чистые руки трясутся, когда берут нож, обычно используемый только на тушках тех немногочисленных зверей, что удается поймать, а на ближайшее время — бессменный помощник для жертвы кровью. — Мао-сон сказал «каждая капля», — повторяет себе под нос Ыйджу, делая надрез на внутренней стороне левой ладони и шипя от неожиданной резкой боли. — Значит, для начала хватит и нескольких?.. На закате Исян находит Ыйджу на самом большом булыжнике из кольца алтаря, неотрывно смотрящим в одну точку. Ёкай подозрительно принюхивается еще издалека — обычно он ни с чем и ни за что не спутает металлические нотки специфического запаха, но сейчас впервые за свои почти две сотни лет желает оказаться неправ. Подходит ближе и округляет глаза, пока шерсть и уши бесконтрольно встают дыбом — левая ладонь человека раскрыта и еще не затянувшийся порез сияет алым цветом, подражая уходящему за горизонт солнцу. — Я же просил не творить глупостей! — грациозный волк подлетает к Ыйджу, на последнем прыжке развеявшись в дымке и представ перед ним в человеческом обличье. — И что это такое? — О, Исян, ты пришел! — радостно откликается человек, улыбаясь так широко, что ёкай невольно тянется рукой к чужому лицу, чтобы повторить пальцами изгиб пухлых губ, но насильно одергивает себя, вспоминая причину собственной претензии. — Смотри, оно растет! Оно правда растет! В самом центре бездушного каменного алтаря тонкий зеленый росток уже заметно пробивается сквозь податливую землю. Это надежда Ыйджу, знак, что все не напрасно, символ его упорства и гарантия скорого возвращения домой. Но для Исяна это кровавая подпись договора с демоном. Он надеялся, что Мао-сон будет благосклонен к юному искреннему человеку, ему же ничего не стоит заставить одно крохотное семечко расти — но, видимо, он ошибался в своем покровителе. Поэтому будет не прочь нарушить правило, которому ёкаи придерживались сотни, если не тысячи, лет. Горячий шершавый язык обжигает ладонь Ыйджу и тот дергается, но не может вырвать свою руку — за тонкое запястье его уже крепко держит ёкай, усердно зализывающий рану. Ему хочется провалиться сквозь землю от смущения, его впервые касаются так, и он даже не знал, что такое возможно, — но вид Исяна, рухнувшего на колени рядом, его теплая рука на подрагивающих коленях и дергающиеся в такт движениям головы бордовые волчьи уши — все это вызывает в груди Ыйджу необъяснимый трепет и желание замереть в этом моменте. Оторвавшись, ёкай пристально смотрит на влажную ладонь и, видимо, не обнаружив желаемого, поднимает глаза на замеревшего парня. В испуганном взгляде человека читается непонимание, в хитрых радужках Исяна — решимость. Одним рывком он поднимается с колен, поставив одну ногу босой ступней на теплую землю, отпускает раненную ладонь и, оперевшись на валун обеими руками по сторонам от Ыйджу, резко соединяет их губы в поцелуе. Тот пытается испуганно отшатнуться, но уверенная теплая хватка за поясницу не дает упасть назад, наоборот — тянет вперед, приглашая ответить. Ёкай тянет время, аккуратно сминая чужие губы и давая привыкнуть к ощущениям, — а когда чувствует, что дрожь сменилась неуверенными движениями навстречу, имитирующими собственные, с новой силой напирает, углубляя поцелуй. Ыйджу задыхается от водоворота эмоций, от чужого языка во рту и от несдержанных тихих стонов, вырывающихся наружу. Он будет анализировать причины и свою реакцию потом, а пока — буквально плавится в чужих крепких руках, позволяя вести. Исян отрывается словно нехотя и облизывает распухшие губы, снова схватившись за запястье раненной руки Ыйджу — только в этот раз он выглядит заметно довольнее. Кивает сам себе, отпуская чужую руку, и ложится на землю, устроив голову на коленях человека. — И… что… Что это было? — тихо спрашивает Ыйджу, все еще не восстановив ровное дыхание. — Посмотри на свою руку, — лениво приоткрыв один глаз, но даже не шелохнувшись, отвечает ёкай. — Я поделился с тобой своей жизненной силой, чтобы залечить. Извини, чисто волчьим способом не вышло, пришлось и поцеловать. Ыйджу переводит взгляд на свою левую ладонь, где не осталось и следа от глубокого пореза — кажется, он был слишком впечатлен происходившей близостью, что даже не заметил, как рана затянулась. Осталось только ненавязчивое покалывание на тонкой линии, по которой днем прошелся нож, и глухая пульсация на губах… — Но почему? — он переводит взгляд на мирно лежащую на его коленях бордовую голову, чьи волчьи уши невольно дергаются, услышав вопрос. — Ты не выдержишь этот контракт, если не будешь подпитываться сам, — отвечает Исян, усердно контролируя дрожь в голосе. — Я не позволю тебе умереть. — Спасибо, — еле слышно шепчет Ыйджу в ответ и запускает залеченную руку в мягкие пряди. Пальцы аккуратно перебирают темно-красные волосы и треплют за пушистым ухом, и ёкай издает довольный низкий рык, не замечая, как засыпает. За следующий год устанавливается рутина — Ыйджу исправно каждый день после полудня подпитывает уверенно разрастающийся куст своей кровью, а Исян приходит с первыми закатными лучами и зализывает новую рану на руке, подкрепляя передачу энергии и сил долгим и тягучим поцелуем. Правда, в какой-то момент этого становится мало — однажды Ыйджу замечает, что ёкай держит его крепче, прижимает к себе сильнее и целует дольше. После пары таких дней его разрастающееся волнение занимает все мысли и успокаивается только когда Исян замечает его скованность и шепчет прямо в губы: «Ты тоже можешь меня касаться, пока я тебя целую». Это в буквальном смысле развязывает Ыйджу руки — и с тех пор ёкай особенно тщательно контролирует свои клыки, чтобы не впиться ими в чужие губы, когда неловкие длинные пальцы задевают особо чувствительную часть волчьих ушей. Очень быстро поцелуев «для восполнения жизненной силы» становится недостаточно — и Исян честно спрашивает, может ли целовать Ыйджу просто так. Тот колеблется, но задает ответный вопрос: «Почему?» — краткий, но ёмкий, и получает ответ, от которого земля уходит из-под ног. Он уверен, что «потому что ты мой человек» означает для ёкая гораздо больше, чем он произносит вслух, и Ыйджу впервые задумывается, готов ли оставить Исяна на этой поляне, когда придется вернуться в храм с распустившейся розой. Про связи с духами в их учениях не говорили — и он может полноправно не считать это за грех, но сердце предательски ноет, стоит ему представить день (или, скорее, рассвет, в первые минуты которого Исян уходит в лес и рассеивается в тумане), когда придется сказать ёкаю «прощай». Куст не дает ожидаемой розы, но набирает силу — и теперь выглядит так же, каким Ыйджу помнит все подобные кусты на заднем дворе родного храма. Каждый день он смотрит на растение одновременно с тревогой и с надеждой, и каждую ночь темно-красные глаза волка прожигают зеленые листья и тонкие шипы ненавистью. Поцелуи Исяна становятся хаотичнее, чаще, глубже — будто каждый раз он целует Ыйджу как в последний, пытается запечатлиться на чужих губах, запомниться на его ключицах и выжечь свой образ на изящных ладонях. Ыйджу бьет тревогу, когда понимает, что с кустом не происходит абсолютно ничего уже на протяжении месяца. Исян пытается его отвлечь, но поцелуи выходят смазанными, короткими и полными отчаяния, с горьким привкусом скорого расставания. В эту ночь он уходит до рассвета, даже не попрощавшись. Ыйджу использует это время, чтобы воззвать к Мао-сону снова — и божество откликается с первыми лучами солнца, громогласно рассмеявшись и припоминая человеку свои последние слова: «Я знал, что ты вскоре обратишься ко мне снова». Ыйджу просит объяснить — ведь он продолжает исправно орошать растение своей кровью, почему не цветет роза?.. Исян возвращается с первыми признаками заката — и застает парня перед алтарем с нечитаемым выражением лица. Ёкаю это не нравится, он привык, что этот человек не может быть так безэмоционален, это против его природы, поэтому волк в два мощных прыжка оказывается рядом с безмолвно стоящей фигурой и тычется теплой мордой ему в живот. Руки Ыйджу несмело проводят по гладкой бордовой шерсти, и Исян обращается в человека — просит прощения за свою пропажу ночью, клянется больше никогда его не оставлять и впервые целует нежно. Так, будто боится потерять, будто Ыйджу — самый хрупкий цветок, будто у их истории не существует конца и он может посвятить вечность этому поцелую. Тот наконец расслабляется в чужих руках и обхватывает подрагивающими руками талию ёкая, прижимая ближе к себе. Несколько дней проходит в привычном ритме, только Ыйджу чуть дольше смотрит на куст, пока Исяна нет рядом, и чуть крепче держится за чужую шею, когда горячие поцелуи обжигают собственные губы. Перед очередным рассветом он целует волка в лоб на прощание — как уже делал в моменты особо нежного порыва чувств — и отпускает в лес, зная, что тот все равно будет наблюдать, находясь неподалеку, даже без возможности принять какую-либо физическую форму. К полудню Ыйджу несмело берет уже такой надоевший нож и встает перед алтарем со взглядом, полным безумной отваги, и ведомый чувством долга. Условия Мао-сона набатом бьют в его голове: «Мне нужна добровольная жертва — твоя горячая кровь сплошным потоком, в час, когда солнце стоит ровно над моим алтарем. Ты простишься с ёкаем, который привязан к тебе больше, чем верен мне, и будешь перерожден, буквально распустишься, как первый бутон розы на этом пропащем кусте. Это подарит тебе исполненное пророчество, а ему — спокойную жизнь. Иначе он будет страдать и умрет от тоски по тебе. Вам все равно не суждено быть вместе, человек, не причиняй моему ёкаю боль и исполни то, зачем был отправлен сюда». Нож идет по предплечью легко, и в первые секунды кажется, будто порез совсем неглубокий, но сразу же после этой мысли идет острая боль, и белая полоса постепенно наливается темно-красным. Ыйджу невольно ассоциирует цвет собственной крови с такой знакомой шерстью ёкая и грустно усмехается, роняя нож и падая на колени перед кустом, на который уже капает плотная горячая жидкость, вырываясь из раны равномерными толчками — ровно под удары его сердца. Где-то на периферии Ыйджу кажется, что он слышит нечеловеческий вой из леса, но не обращает внимания — есть только он, его кровь и зеленый высокий куст, листья которого постепенно окрашиваются в мрачно-красный цвет. Ыйджу вспоминает родной храм — свою комнату, просторные коридоры, величественные потолки, утренние молитвы, всех старших, ребят, с кем обучался, старейшину… Вспоминает Исяна. Задумывается — теперь серьезно — простит ли он такое поведение человека? Отпустит ли? Хочет ли сам Ыйджу, чтобы он его отпустил?.. Одинокая слеза скатывается по его щеке, разбиваясь о пока что сухую землю под коленями Ыйджу. Она обжигает даже сильнее, чем непрерывный, хоть и слабый, поток крови — рука уже практически онемела и кажется не своей. За первой слезинкой следует вторая, третья, и вот Ыйджу уже не разбирает практически ничего за плотной пеленой соленой влаги, только чувствует тупую боль в левой руке и слышит знакомый рев где-то вдалеке. Ветер приносит чье-то отчаянное «Ыйджу, зачем?..» и кажется, будто природа плачет вместе с ним. Ыйджу не знает, сколько часов (или минут? солнце еще ярко светит) сидит в таком положении, не двигаясь — мир вокруг будто замер, и единственное движение в него привносит только его кровь, все еще мирно стекающая на окрашенное в темно-красный растение, и его слезы, беспрерывно летящие на землю. Пока он не ловит периферическим зрением другое бордовое пятно — оно стремительно приближается к нему со стороны леса и Ыйджу думает, что раз пришло время галлюцинаций, он скоро отключится. Он до сих пор помнит, с какой обидой на полуденное солнце волк рассказывал ему о табу — ёкаи не могут поддерживать свою материальную форму под прямыми лучами солнца, только к закату жжение от них становится терпимым, чтобы являться в мир кем-то осязаемым. Исяна не заботит табу. Ему абсолютно все равно, что собственная кожа горит так, будто его сжигают заживо, и плевать, что от боли закатываются глаза. Он не готов снова стоять в стороне, пока мир пытается отобрать у него причину жить дальше. Сотня лет — срок большой, две сотни — в два раза дольше, и Исяну уже достаточно одиноко, чтобы не хотеть существовать еще столько же, если Ыйджу погибнет здесь и сейчас, особенно, отдав жизнь за какое-то неизвестное пророчество. Ему нет дела до того, во что верят люди, живущие ниже по горе, но если из-за них погибнет единственный человек, чье бьющееся сердце Исян готов слушать до конца своих дней, он лично явится перед ними и станет последним, что они смогут увидеть в своей жизни. Волк резко останавливается перед замеревшим Ыйджу и размашисто проводит влажным языком по кровавому предплечью, морщась от вкуса. Он специально оказывает первую помощь именно в животном обличье — так эффект сильнее, — но его все равно недостаточно, чтобы полностью остановить кровотечение и собрать воедино грубо разрезанные ткани. Исян оборачивается человеком и подхватывает Ыйджу, опускаясь на мокрую землю и бережно укладывая его на свои колени. Он сжимает раненое предплечье своей рукой, пытаясь физически остановить кровь — но она все равно просачивается сквозь его пальцы. — Ыйджу, говори со мной! — ёкай заглядывает в чужие глаза, с трудом фокусирующиеся на его нервно дергающихся ушах. — Пожалуйста, говори… — Ты красивый, — выдавливает из себя Ыйджу. — Прости, бордовый мне не идет так, как тебе… — Ты дурак, человек, — охрипшим голосом заявляет Исян. — Но ты мой человек! Поэтому не смей, слышишь, не смей умирать. Он находит взглядом нож, выпавший ранее из ослабшей руки, и тянется за ним. Один резкий взмах — и собственная ладонь теперь тоже кровоточит, совсем как в первый раз у Ыйджу. Исян обхватывает чужое предплечье своей рукой, крепко прижимая раны друг к другу и еле сдерживая отчаянный стон от прошибающей до пят боли. — Что ты делаешь? — слабый голос возвращает ёкая к реальности, заглушая назойливый звон в ушах. Ыйджу кажется менее бледным, чем несколько секунд назад, и Исян свистяще выдыхает через сжатые зубы. — Делюсь с тобой своей жизненной силой, — медленно объясняет ёкай. Кожу все еще жжет высокое солнце, уши зудят, новый порез горит, пытаясь затянуться против воли хозяина. — Но в этот раз, боюсь, эффект навсегда. Ыйджу не успевает понять смысл последней фразы, как перед ними вырастает величественная фигура Мао-сона. — Оскверняете мой алтарь?! Ёкай, как ты посмел связаться с человеком? — гремит божество. — Он уже заплатил свою цену за этот несчастный цветок! — рычит Исян, впервые поднимая голос на покровителя. — Не тебе решать! — грубо возражает Мао-сон. — Это наше с человеком дело. А для вас не просто так существуют табу и правила! — Это мой человек. Мне решать, — скалится ёкай, резко вдыхая воздух через нос, когда новая волна боли проходит по телу. Ыйджу в его руках определенно стал теплее и мягче — живее, — и это придает ему смелости. — Я готов разделить с ним то время, что мне уготовано. Это моя первая и последняя к тебе просьба, Мао-сон. Я посвятил 180 беспрерывных лет служению тебе и никогда ничего не хотел взамен — это единственное. Отпусти нас, и мы больше тебя никогда не потревожим. — Да я… — начинает Мао-сон, но оказывается прерван яркой вспышкой рядом с собой. — Отпусти их с миром, — тоном, не терпящим отказов, обращается к разгневанному божеству богиня милосердия и любви. — Мы с Бисямонтэном оба решили, что они заслуживают жить свободно и имеем право потребовать этого. — Это несправедливо, — взрывается Мао-сон. Исян наблюдает за противостоянием высших сил лишь боковым зрением, потому что неотрывно следит за Ыйджу — как его щеки снова наливаются розовым цветом, как теплее он становится и как выравнивается его дыхание. — У тебя нет права влезать в отношения тех, чья любовь чище воды в первом роднике. И тем более ты не имеешь власти над ёкаем, что преодолел силу Бисямонтэна ради того, кто ему дорог, — заключает Каннон. — Благослови их и исполни просьбу, и мы отправимся обратно. —Тебе была отведена вечность, ёкай. Но теперь делите на двоих сто двадцать лет, — нехотя сдается Мао-сон. — И знайте, вы отныне повязаны одной судьбой. Вы никогда не покинете эту территорию и погибните тут же, у моего алтаря, в один день. И не смейте взывать ко мне больше. — Спасибо, — тихо шепчет Ыйджу, приоткрыв глаза. Шум в голове приутих еще когда ёкай смешал их кровь, но наконец у него появилось достаточно сил, чтобы вернулась осознанная речь. — Спасибо, — вторит Исян, смотря прямо в глаза Каннон, на что богиня благосклонно улыбается и растворяется в воздухе, захватывая с собой Мао-сона. — Роза… — неуверенно начинает Ыйджу, чуть неуклюже поворачиваясь в руках ёкая. — Нет, ты правда дурак. Стоило оно того? — севшим голосом спрашивает Исян, поджимая волчьи уши. — Он сказал… Не причинять тебе боль, — вспоминает человек. — Что ты умрешь от тоски по мне, если я останусь рядом и уйду раньше тебя. — Я умру, если ты меня оставишь, Ыйджу, — серьезно шепчет ёкай. — Ты мой человек, отныне и навеки. — И я тебя люблю, Исян, — расплывается в улыбке Ыйджу и показывает ему за спину. — Но роза… — Цветет… — пораженно признает ёкай, обернувшись в указанном направлении. Одинокий кроваво-красный бутон красуется в самом центре пропитавшегося кровью куста, величественно возвышаясь над ним. За следующие 60 долгих лет куст будет давать новый бутон каждый месяц, как только лепестки старого опадут на землю, но за все это время раскроется всего одна-единственная роза — рожденная на свет в ночь смерти двух влюбленных.