Скачок

      Шорох ключа в замочной скважине. Антон отрывается от дохуя важных дел в Фоллауте, ставя игру на паузу. Мама пришла с работы. Парень прокручивал в голове, всё ли он сделал? Посуду помыл, пропылесосил, уроки с сестрой сделал. Вроде, всё, не докопаться, идеальный сын. Ну почти. Выходит встречать родительницу, но встречает неожиданно неприятный сюрприз. Рядом с ма стоит какой-то левый мужик. Чё за хер, откуда взялся?       -Антош, это Станислав, мой одноклассник. Мы вчера случайно пересеклись, в кафе посидели, – с увлечённой рассказом тёти Тани, новый ухажёр стягивал пальто, водружая его на вешалку.       -Сегодня пригласила его с нами посидеть, познакомиться       -А не рано ли? – Антон, не довольный подобной открытостью матери, изподлобья, скрестив руки на груди, пялил на Стаса. Мысленно, слал его на хуй и молил, что б тот телепатические его услышал и съебал. Ну или испугался грозного вида парня. Но нет, закон подлости не так работает. И потенциальный материн жених ёбырь лишь наигранно добродушно улыбается, протягивая руку для знакомства. «Руку жмут тем, кого уважают». Руководствуясь принципом, Антон уходит к себе, ахуевая с легкомысленности матери. И что, что одноклассник, и что, что выглядит вполне презентабельно, не тащить же его сразу в дом. Интерес его понятен без слов. Татьяна Николаевна – красивая женщина, первая красавица школы и сейчас в свои сорок с небольшим привлекает толпы мужчин. Жаль, что не тех.       Первая её любовь – самый популярный парень в школе. Идеальная пара, любовь до гроба, как тогда казалось. Но он съебался, как только, так сразу. Едва родился старший брат Антона, тот вышел за сигами в закат, оставив ребёнку только своё отчество. «Я не готов быть отцом, это слишком рано», ну да, тебе рано, а девушке в семнадцать лет остаться одной с младенцем заебись.       С отцом Антона тоже не сложилось. Одинокий мужчина, приводящий в детский сад, где работала Таня, своего сына. И опять любовь. Юное сердце растаяло при виде стойкого отца-одиночки, да и сынишка у него был просто прелестью. С радостью воспитала бы его как своего. И опять не судьба, Владимиру не нужен чужой ребёнок, поматросил и бросил, оставляя бывшей возлюбленной сюрприз в виде малыша.       Третий, отец сестрёнки, продержался дольше всех и до сих пор бы являлся частью большой семьи, не суй он свой отросток во всех потаскух района. Был разумно послан на хуй. Лучше одной, чем с мужем-блядуном.       И вот сейчас, когда им одним заебись, нарисовывается четвёртый. Если уж на то пошло, пользуйтесь гандонами, четвёртый ребёнок не нужен в мизерной двушке и на скудной зарплате матери.       -Мама пришла? – Ариша оторвалась от раскраски, поднимая глаза на закрывающего комнатную дверь Антона.       -Да, тише, – убавляя звук мультиков, парень льнёт к двери, слушая, что там эти двое делают.       Так, моют руки, идут на кухню. Зашипел чайник, перебивая разговоры. Разговор о школе, бывших одноклассниках плавно перетекает в дела насущные. Кто чем занят, сколько зарабатывает, кто женился, кто развёлся. Не интересная Антону нудятина.       -Твой сын, что, учится? Работает? – ну началось, неизменное перемывание костей детей. Слышали уже в разговорах с подружками.       -Нет, не учится, – женщина вздохнула, – из колледжа отчислили за неуспеваемость, поступил в универ, так и оттуда выгнали. Щас вот дома сидит, не работает, мне помогает       -Слушай, ну это не дело, в таком-то возрасте на шее у матери сидеть, – потекло говно по трубам. Сейчас начнётся: у троюродной тёти по бабе сракиной линии, есть знакомый знакомого, которому нужны грязнорабочие в его шарашкину контору. Могу поспрашивать, помочь, по доброте душевной.       -Я же говорил, что у меня свой торговый центр, – Антон не видит, но уверен, мать кивает, вспоминая, – могу устроить Антона к себе. Не директором, конечно, – ах, какое сожаление, – но уборщиком, дворником вполне. Не густо, но надо с чего-то начинать, – бля, ма, нет, говно затея.       -Антооон, – мам, пожалуйста, нет, не ведись на его сладкий пиздежь, – иди сюда       -Нет, – ещё в проходе начал парень, – я всё слышал, и я не согласен. Без него разберусь       -Тош, – просящий тон включён, – попробуй хотя бы, чего тебе стоит? Уйти в любой момент можешь, – в подтверждение её слов, Стас кивнул, – Антош, ради меня, – в ход пошли козыри, запретное оружие. Не может Антон отказать, когда она так моляще на него смотрит.       

***

      В любой момент можешь уйти? Ничего плохого не случиться? Да, мам? Скажи мне этой сейчас, пока меня волокут под руки с мешком на голове.       Ёбаный Стас оказался барыгой, а дворником-закладчиком ебать как выгодно работать. Ныкаешь на территории ТЦ шмаль, никто лишний на твою зону не лезет, затарившиеся нарки ползут в сортир центра и нет-нет, да шатаясь по этажам что-нибудь да купят. И приток клиентов всегда стабилен, любезный уборщик подсказывает, где можно расслабиться.       Стас крышует, работа не вызывает подозрений. Но есть нюанс. Ахуенная нарко-лавочка находилась на пересечении двух районов и по-незнанию, Антон облажался, запихнув пакетик слишком далеко, на чужую территорию. Цену своей ошибки он осознал быстро, когда после смены его скрутили, заворачивая голову в мешок и запихивая в авто неопределённой марки.       Как кульминация всей жизни, Антон стоит на коленях на ледяном бетоне, стирая колени через штаны в кровь о мелкий щебень. Связанные за спиной руки онемели, запястья перетёрли верёвки. Вот и всё, а матушка никогда не узнает, где по кусочкам закопан её сын. То, что ему пиздец, сомнений нет. Это нарко-бизнес, здесь не катит: «простите, ошибся, больше так не буду, отпустите, пожалуйста». Здесь бьют сразу и насмерть.       С мешком на голове, слух обострился. Тяжёлая дверь в коридоре истошно воет под напором людей.       -Да, сидит, где ты и приказал, можно смело его ебашить, шестёрка, и гроша не стоит       -Свободен. Дальше я сам       Шаги расходятся, одни стихают, пока другие приближаются, отдаваясь топотом каблуков в такт сердца. Смерть идёт, вот уже дёргает ручку отделяющей их двери. Антон жмурится от бьющего в глаза света, когда с него стягивают мешок.       -Довыёбывался? – к жертве наклоняется гопник: лысый, с щетиной, со взглядом, уничтожающим всё живое своей ненавистью. Строгий деловой костюм не с его плеча, будто откопал его в похоронном бюро, – ты конкретно обосрался, когда залез на мою территорию. У меня нет наркоманов и не будет. Вставай, сука, – Антона дёргают за грудки, ставя на задубевшие ноги. Мужик никак не может успокоиться, толкая парня по длинному коридору, хватая за порванную кофту, когда не гнущиеся ноги теряли равновесие. Где он? Заброшенное общежитие? Разъёбанная лестница и такой же поёбанный двор с промышленными зданиями, в которых Антон узнал старый стекольный завод. Они в пригороде, километров десять по грунтовке в лес. Кричи, не кричи, беги, не беги, всё бестолку.       Антон валяется на грязной земле, усеянной стеклом и галькой, мелкие куски впиваются в щёку, шею передавливает ботинок. Гопарь не унимается, отвешивая пинки на беззащитное тело, толдыча Антону о его проёбе:       -Ты не первый, до тебя десятки были, до сих пор не нашли, мои парни знают своё дело. Тебя, например, собакам скормим, – он и сам похож на сбитую фурой собаку: с переломанными костями, блюющий кровью, с грязью, въевшийся под кожу. Щёлкнул предохранитель пистолета:       -Игорь, стой, блять, господи! – сбиваясь с ног, шепча, задыхаясь, во двор вбегает ещё один. Без костюма, обычный такой, и не подумаешь, что подсос барыги, – стой! – складывается пополам, опираясь на колени, глотая необходимый воздух.       -Да хули надо? – кажется, Игорь сейчас сам пристрелит нарушителя, – я почти закончил       -Там это, – воздуха всё ещё не хватает, тычет на Антона пальцем, надеясь, что босс поймёт, – за пацаном пришли       -Чё, блять? Кто?       -Стас, – у Антона засияла надежда. Его спасут, он будет жить.       -Сука, тащи его, – пешка поднимает Антона, и не смотря на его не маленький размер, тащит его как тряпку по двору, между разрушенных кирпичных зданий.       Глаз заплыл, единственным целым, парень видит Стаса с кортежем, стоящими за воротами завода.       -Вот он, – Антона вздёрнули, показывая во всей красе, – неужели думаешь, просто так отдам? – типичный переговор бандитов, где человека разменивают как вещь, оценивая его ценность в деньгах, – вы конкретно обосрались, и конкретно уже заебали. Он тебе правда нужен? – Игорь кивает на пленника.       -Да, – к гадалке не ходи, зачем Стасу нужен Антон. Приведёт он его домой, к матери, а та, растаяв от героизма того, бросится к нему в кровать. Антон – его билет в трусы Татьяны.       -Раз так…ты уходишь с приграничной зоны, продаёшь, сжигаешь свой ТЦ, мне похуй, но что б наши пути больше не пересекались и платишь пять миллионов за это мясо, – первый раз, когда Стас пришёл за обосравшимся парнем. Обычно, он в отместку, пускал на фарш кого-то из людей Игоря. А тут, раз пришёл спасать, да ещё и лично, значит, этот пацан действительно важен, и Игорь обязан выдоить его до суха, как корову.       -Губу закатай       -Нет, так нет. Гриша, – отдан приказ приспешнику, – палец, – больше слов не нужно. Покорный бугай выдёргивает указательный палец из сустава и пока Антон корчится в его руках от боли, ловко вынимает нож, отсекая плоть.       -На, – Игорь швыряет сквозь решётку забора поданный палец, попадая в ебало Стаса, оставляя след крови, – остальное пришлю почтой, адрес знаю       -Сука, – на мужчин взглянули дула автоматов, агрессивных шестёрок Стаса.       -На хуй пошёл, – Стас поднимает палец, возвращая ответку в рожу врага, – ещё пожалеешь, – приказал жестом сворачиваться и процессия, загрузившись в тачки, дала по съёбам.       -Отведи к Митричу, пусть пришьёт       -Издеваешься? Нахер я тогда резал?       -Быстро, – Игорь из тех, кто одна искра и пожар и спорить с ним дохлый номер. Гриша, повинуясь, поволок Антона внутрь, под нос матеря недальновидного босса.       Антон не разбирает дороги, куда его ведут по лабиринтам завода, взгляд в пол, перед глазами искры боли.       -Митрич? – хриплый бас разносится эхом по коридору, – ты где?       -Чё надо? – прокашливаясь, из более-менее приличной двери высовывается мужчина. На медика совсем не похож, ни маски, ни халата, футболка и треники.       -На, – ему дают несчастный палец, – пришей       -Это ещё чё за хер, – первый раз видит Антона и схуяли ему штопать левого чела, который даже не в банде?       -Бля, не спрашивай. Сам не знаю, чё главный пощадил его       -Ладно, оставляй       И Антон остался один на один с престарелым мужчиной, провонявшим спиртом, от дыхания которого запросто опьянеть.       -Ну чё, сложно было культю перемотать? Всё кровью залил, – пока парень, корчась, сидел на кушетке, местный фельдшер ковырялся в загажниках, гремя металлом, наставляя на столик принадлежности, не прекращая бухтеть, – затрахали вы уже меня, каждый день не понос, то золотуха.       -Анестезии нет, на вот заменитель, – в рот пациенту вставили пожёванную деревяшку, – поебашили       Антон думал, что отрубать палец больно, нет, то цветочки. Быстро. Раз и всё, а тут этому мужику доставляло удовольствие мееедлеееноо сшивал крупные сосуды, поливая спиртягой кровоточащее мясо, очищая себе поле работы. Глаза вот-вот вылезут из орбит, зубы перекусят напополам дощечку. Антон чувствует, как ломается зуб. Минута сравнялась с часом, пытка никогда не кончится. Потеряв счёт времени, парень просто терпел, обливаясь слезами, смывая грязь с лица. Палец жгло, он опух, его закатали в гипс.       -Готово, – вытирая мнимый пот с лица, подытожил врач, – через месяц-полтора заживёт, – метнулся к раковине, одни инструменты моя, другие выкидывая, – ты ещё здесь? – обернувшись, доктор тактично намекнул, что надо бы съебать.       -Куда мне идти?       -Не знаю, иди Топора ищи. Мешаешь       Антон оказался в коридоре. Темно, холодно, только над дверью кабинета горит лампа. Срач, будто тут никто не обитает, никакой стерильностью и не пахнет. Куда идти? Не лево – коридор, на право – запертая дверь. Ок, на лево. Из приоткрытой ржавой двери маячит свет. Без стука, Антон открывает железку с адским скрипом, привлекая к себе десяток глаз безморальных маргиналов. Отвлёк их от важных дел за пузырём. Они, видимо, соревновались в том, кто больше знает матов и употребит их в одном предложении. Они все так похожи на последнего маминого хахаля. Тоже любил, залив глаза, деградировать до овоща со словарным запасом в два слова.       -О, живой, – Игорь-Топор поднялся, пошатываясь выходя из толпы, – пошли, провожу в апартаменты, – не церемонясь, схватил пленника за локоть, таща, слишком сильно для пьяного, на выход.       -Стой, – из крепкого захвата Антон не вырвался, но его перестали волочить, – дай матери позвонить, – сидящая за ними подбуханная толпа заулюлюкала, типо: маменькин сынок, за мамкину юбку прячется.       -Матери? – сомневаясь, не веря, Игорь смерил подсосов тяжёлым взглядом, из-под нахмуренных бровей, – мать – это хорошо, – оставляя Антона, упиздохивает вглубь помещения. Пленник исподтишка наблюдает за главным: по потасканной плитке, с виднеющимся бетонным полом, мимо поляны из алкашки и бычков, к шкафу, в котором творился пиздец. Антон думал, это у него дома срач, нет, у него пятизвёздочный отель. В хлеву свиней и то чище. Ковыряясь в хламе мусора, неясного назначения, среди коробок, Игорь нашёл, что искал. Сложно было, в свете-то тусклой лампы, едва льющей свет под высоким серым потолком. Через древнее мутное стекло вряд ли проникал солнечный свет.       -Хуета у тебя, конечно, а не телефон. Лопата доисторическая, даже для Макса не продашь. На громкую поставь, – Антону протянули его телефон с новой трещиной на экране. Стоя рядом, едва не соприкасаясь лбами, Игорь палил пароль телефона. Попытка отвернуться провалилась. Из подтормаживающего устройства раздались гудки и взволнованный голос:       -Антон! Антон, где ты? Что с тобой? Почему не звонишь? Я с ног сбилась, больницы, ментовки обзвонила, – мам, прекрати словесный поток и получишь ответы на все вопросы.       -Мам, – в трубке трещание женщины, не слышащей сына, высказывая наболевшее, – мама! – уже громче, что б наверняка услышала.       -Антон!       -Выслушай уже, – чё ей сказать-то? Как успокоить? Она всегда любила сыпать вопросами, даже в самых незначительных делах. «Где был? С кем гулял? Это кто? Где живёт? Из какой семьи?» И так до бесконечности.       -Мам, всё в порядке, – Игорь кивает, всё правильно. Ходит как по лезвию. Одно неверное слово и он превращается в решето, – не могу сказать, где я, – и сразу же, не давая вставить слово, – но я в порядке, всё хорошо, не волнуйся       -Что значит, не волнуйся? Я даже не знаю, где ты       -Пока не могу сказать       -Господи, Антон, во что ты опять вляпался? – в точку. Погряз в говне вместе с головой, и тут бы сказать: «мам, спаси», но ебучий Топор прилип к нему.       -Не во что, мам. Послушай, надо сказать что-то важное, – неизвестно, как на это отреагирует агрессивный мужчина рядом, но он обязан предупредить, – не общайся больше со Стасом, он мудак, злая скотина, заблокируй его и шли на хуй       -Антон, это Стас тебя во что-то втянул? – Игорь замотал головой. Не от жалости к чужой матушке, просто посторонние нах не нужны в их разборках.       -Нет. Всё, мам, не волнуйся за меня и не общайся больше со Стасом, – Игорь уже протягивал культю, ожидая телефон обратно, – люблю тебя, – протараторил и сразу на сброс. Женщина никогда не слышала от сына таких слов. Ребёнок был скуп на ласку, холодный, такого не обнять, не поцеловать. И уж тем более, не услышать слов любви. Антон любил, она для него самый дорогой человек, но слова признания застревали поперёк горла. Парень предпочитал выражать чувства не словом, а делом, всегда помогая матери чем только можно, в попытку быть идеальным сыном. Себя не изменишь, и он, боясь, что разговор не закончится, и мать будет заливаться в трубку слезами от сантиментов, прервал её, мучаясь совестью.       -Мммм, как мило, – детским голоском проскрипел Игорь, вырывая телефон и швыряя его на диван, – руки, – из кармана хозяин достал стяжку, демонстрируя пленнику. Антон повинуется, сейчас не время выёбываться и продолжать пользоваться добротой.       Запястья до красноты стянул пластик, парня нагнули раком, подталкивая в спину, требуя двигаться. Та же камера, тот же голый пол и железная дверь, захлопнувшаяся за спиной. Нихуя не видно, ни одного источника освещения поблизости. Закрой глаза и ничего бы не поменялось. Холодный бетон с крошкой, такое же стены, кровать с сеткой, никакого мало-мальски ссаного матраса. Антон был бы согласен на любую подстилку. Хуже места для ночёвки не придумать, а ещё ему надо в туалет. Он не свинья, ссать там, где спит. Переминаясь с ноги на ногу всё не решается постучать в дверь и позвать Игоря. Согласен на ведро, лишь бы не в штаны. Пересилив себя, всё или ничего, долбит ногой по металлу, выжидая реакции с той стороны. Ещё и ещё, счёт на минуты, блять.       -Игорь, Игорь, – чаша терпения переполнялась, и не только она, Антон щас лопнет.       -Да хули надо?       -В туалет, – пищит парень, сжимая ляжки.       -Блять, одни проблемы, – и по съёбам в недрах коридора, оставляя дверь открытой. Шанс бежать, но его легко найдут по мокрому следу.       -На, – к нему подпнули ведро. Антон метил к нему как кот к лотку, передом, задом, покрутился, никак. Штаны со стянутыми за спиной руками не снять, и Игорь опять стоит над душой, любитель подглядывать херов.       -Мне никак. Развяжи руки, никуда не сбегу, – ноль реакции, – ну же, я больше не могу, – и казалось, вот оно, фиаско, братан, клапан рвётся, но пластик спал с руки. Вжик молнии и…блаженство. Похуй, что Игорь смотрит, как он ссыт, ему так хорошо, что Антон стонет от удовольствия, пока ведро наполняется наполовину, сам с себя ахуевает, как в него столько поместилось. Гештальт закрыт, на горизонте заиграл новый. Он хочет пить.       -Ну всё? – спрашивает главный, когда напор стихает. Антон молчит, выдавливая из себя последние капли. Кивает, стряхивая остатки, – оставь себе, это до утра       -Игорь? – когда тот уже собрался уходить       -Что? – пленник оборзел, если собрался требовать большего. Видимо, не до конца осознал своё положение.       -Пить хочу и это, – промелькнула мысль, что он ахуевает, но ведь от того, что попросит, его не убьют. Или да? – матрас бы       -Ну нихуя себе, – Игорь театрально всплёскивает руками, – тебе что тут, пятизвёздочный отель с горничными и шлюхами? Дохуя хочешь       Не слушая дальше Антона, запер дверь, оставляя его наедине с собой. Не сука же он последняя, в конце концов, вода, еда, туалет и сон – базовые потребности. Но без еды можно прожить дольше, чем без воды – оправдывал своё милосердие Игорь, неся две полторашки воды из-под крана.       -На, – в тонкую щель протиснул бутыли, тут же запирая дверь. В темноте Антон нащупывает одну, жадно припадая к горлу, высасывая её наполовину. Новая потребность взыграла свою роль, опустошая силы организма, отключая истощённое за день тело. Сидя на холодном металле сетки, припав к стене, даже не думая о возможном цистите, парень засыпает.       

***

      -Хули ты с ним возишься? Ебанул бы и дело с концом       -Ты долбаёб или да? Пацан чё-то значит для Стаса-пидораса, он – наш рычаг давления       -Нахлебник. Пить, ссать, жрать. Мы чё, миллионеры, лишний рот кормить?       -Простите, что вмешиваюсь в вашу высоко интеллектуальную беседу, – Игорь аж вздрогнул. Сраный Митрич со своей способностью ходить бесшумно. Его бы в киллеры, а не доктора, – помнишь, я говорил, что мне помощник нужен?       -Да? – говорил? А где в это время был Игорь? Почему не слышал?       -Я и спец и жнец и на дуде игрец. Вас штопай, наркоту вари, бадяж, бафай. Заебало. Дай мне пацана, я ж дед уже, не тот возраст что б тюки ваши таскать, – какой вежливый, когда ему что-то надо и какое же быдло, когда надо от него. Но он единственный врач. Такого высококвалифицированного хирурга, с отсутствием морали, пусть и грохнувшего пациента на столе, Игорь больше не найдёт. Он делает их дурь мощнее, подбирая новые составы. Он важен. И лучше пойти на уступки.       -Пох, забирай, но кормишь поишь сам, – Игорь, не Игорь, если последнее слово не за ним.       -Лан. Лучше налей, – бухается к датой компашке, требуя свою дозу расслабления после тяжёлого дня.              

***

      Антон подобно Золушке: принеси, подай, убери. Митрич припахивал, как мог, думал, что у истощённого от отсутствия жратвы пленника грузоподъёмность ебаного камаза. Мешок пятнадцать кило волок по полу, а неделю назад, мог как нехуй делать закинуть на плечо. Правая рабочая рука слабела после пары мешков. Пару раз ронял на их гипс, волнуясь, как бы палец не сросся криво или вообще не отвалился. Чувствовал себя немощем. Руки тряслись после нагрузки, металлические лотки с громом не раз падали на пол. «Не бухает, а руки трясутся хуже алкаша» – любимая подъёбка Митрича, который для Антона является Иваном Дмитриевичем и никак иначе. Не дорос тот до фамильярности. Игорь кормил будто паршивую собаку объедками с барского стола. Путал его со своим рабом, заставляя драить их халупу, которую они засирали годами. Но чем больше он убирает, тем больше они гадят. Назло Антону. Неделя прошла, а выкупать его не планировали. Парень и не выёбывался, свежи в памяти воспоминания валяния во дворе и второй раз точно будет последний. Только ночью, лёжа на обгаженном блохами матрасе, Антон молился, что б его уже забрали отсюда. Но скверный голос в глубине твердил, что он тут на долго, если не навсегда. Либо станет шестёркой и схватит пулю в перестрелке, либо загнётся от рабского труда.       Чувствует, как что-то ползёт по голове, вероятно, таракан. Резко дёргает рукой, отправляя насекомое в полёт до стены. Удивительно, как на него не слетаются мухи, ведь воняет он как куча компоста. Матрас-то Игорь приволок и то, вытравил всю душу стариканским пердением:       -Удобства ему тут, пятизвёздочный отель ебатьего нахуй. На, сука, – запнул отнятый у бомжа матрас с торчащей набивкой в комнату пленника, думая, что делает охереть какое доброе дело, идёт на услуги.       Царский подгон в виде обоссаной тряпки сделал, не мешал бы душ. Антон неделю не мылся, а потел как мразь. Гадя в ведро, подтираясь туалеткой, похожей на наждачку, Антон чувствовал грязь говно. Она с ней не справлялась. Митрич через маску кривил нос, говоря главному, организовать для пацана банный день, что на языке Игоря значит ледяная вода с напором слабой струи мочи и хозяйственное мыло, в не отапливаемом помещении, пока за окном зачинается осень.       

***

      -Всё, блять, меня это заебало, – к сонному Антону влетел Топор, распинывая спящего парня, – бесполезный приживалец, – ахуевающий, ничего не понимающий парень на пинках вылетает из коморки, – не собирается этот пидор платить за тебя. Нах ты вообще нужен? Всё уже сделал, можно и на удобрение, – у него дежавю. Как в первый раз, его за шкирку тащат на улицу.       -Нет, стой, подожди, – Антон только привык к участи раба барыг, это всяко лучше, чем стать гниющим в канаве трупом, – я буду работать, никуда не сбегу. Могу убирать, могу врачом быть, как Иван Митриевич, – тараторил пленник с дулом пистолета у затылка, – всё могу, только не убивай, – по голосу Игорь слышит, что Антон плачет. Он как все, ни один из этих пойманных пацанов не принял смерть достойно, все умываются слезами, обоссываясь в штаны. Вздыхая, выражая вселенскую заёбанность, Топор убирает пистолет. Не оборачиваясь на рыдающего парня, уходит, в дверях рыча, что б Антон не мял сиськи и двигался внутрь.       

***

      -Учить тебя? А не прихуел ли ты? – отрабатывая сохранённую жизнь по-полной, Антон пристал к Митричу с просьбой сделать из него врача. Не прям первоклассного медика, а хотя бы человека, способного починить пулевое.       -Ладно, похуй, научу штопать. На всяк случай. А то дыры получают только так, – ворчал врач, ковыряясь в рабочем столе, – на короч, почитай. Завтра приступим, – в руках Антона анатомический атлас, – шо б понимал, где и чё пробито и жилец ли или ну его. Всё, пиздуй, – снова его выталкивают как назойливое животное, без конца перепинывают его как мяч, от одного к другому.       -И-игорь, – приоткрыв дверь в общую комнату, тихо, запинаясь начал Антон. Топор не слышит, увлечён беседой с корешами, нах ему пацан? – Игорь, – входя в их обитель, уже громче обращается парень. На него воззрились по типу: «ахуел? Берега попутал?» – можно мне здесь почитать? – лампочку в каморку пленнику никто так и не вкрутил.       -Тебе чё тут, библиотека? – время Игоря ахуевать. Здесь принято: обсуждать рынок сбыта, новые формулы с Митричем, бухать, тягать железо, покрывать конкурентов хуями, строя планы по их устранению, но никак не заниматься чтением.       -Мне Иван Дмитриевич дал, – показывает книгу, демонстрируя серьёзность намерений стать полезным, – анатомический атлас       -Реально что-ли врачом решил стать? – Топор ржёт, все ржут, ну какой из этого бесполезного криворукого нахлебника врач? – кого лечить будешь? Крыс в своей берлоге? Или трупы? – мерзкий пищащий голос, опять с Антоном разговаривают, как с умственно отсталым ребёнком, – вы пойдёте к такому доктору? – подососы тут же загудели: «нет, ну нахер, он там всё повырезает». Антон терпит, он привык, он здесь не человек, – в угол сядь и не высовывайся, – Топор в ахере от своей мягкости. Теряет хватку. Сначала не убил, сейчас разрешает находиться в святая-святых. Дальше что? За круглый стол посадит, в курс дела введёт? Честно, уже пожалел, что вообще с ним связался и что проклятая судьба в виде Стаса оберегла пацана от пули.       В блёклом оранжево-коричневом свете читать западло, буквы сливались в чёрные полосы. Антон, сидя на скрипящем пропёрженном бабкином стуле, рассматривал картинки, стараясь не отвлекаться на склонившихся над столом мужчин, что-то обсуждавших. Изредка вздрагивал, когда кто-то из них орал своим басом, но быстро возвращался к разглядыванию картинок. Подносит к лицу, силясь различить поблёкший со временем текст. И то ли он слепой, то ли слова написаны на другом языке. Ни одного знакомого слова. Что не предложение, то открытие словаря в конце книги. Быстро сдавшись, де добившись успехов в чтении, парень вернулся к картинкам. В следующий раз, придёт сюда днём, интересно почитать эти километры неизведанных слов.       От теории к практике. Антон шил притащенных Митричем бродячих собак, порезанных им на куски, переходил к пулевым. Учился вынимать, останавливать кровь, выполнять ювелирную работу, зашивая внутренности. И всё это быстро, пока блохастый пациент не сдох. Так бы и был Антон Айболитом, чиня зверюшек, если бы не случай, его звёздный час.       Обычный день. Антон, подобно провизору, перебирал препараты, выбрасывая просрочку, составляя список необходимых закупок. В коридоре бахнула входная дверь. Не так, как обычно, что-то случилось. По сдавленным матам разными голосами, приправленными стонами боли, парень понял, что дело серьёзное. Переглянувшись с Митричем, без слов поняли друг друга, скидывая на металлические столы инструменты для операции, застилая две кушетки одноразовой простынёй.       Распахнулись двери, кряхтя-пердя ввалился Гриша. На одно его плечо, опирался скрюченный Игорь, держась за окровавленный живот, на другом плече висел Михан – один из приближённых Топора. Мгновенно оценив ситуацию, врач подбежал к троице, принимая Миху, у него пузо в труху, и только прижатая рука удерживала кишки от выпадения. А есть ли смысл? Сам говорил, что ранение в пузо – не жилец. Сдохнет не от ранения, так от заражения крови. Мужик орёт дурниной, когда его садят на хирургический стол, закидывая ноги. Укол, маска и пох, что наркоз ещё не подействовал, делать надо быстро, ебучая пуля застряла, продырявив пузо до спины. Кажись, проще дать ему быстро сдохнуть, чем копаться с полутрупом.       Антону повезло больше. На него повесили Топора. Гриша, глянув последний раз на самопальную операционную, скрылся в коридоре, прислоняясь к стене, слушая маты, крики, стук металла, грохот своего сердца и шум крови в висках. Вспоминал все ведомые и неведомые молитвы, лишь бы они выжили. И всё это паршивый Стас-пидарас и сошедшийся свет клином на Антоне. Два недоумка делят его как вещь, назначая свою цену. Что в нём такого ценного? Золотом срёт? Или сын президента? Нет, обычный оборванец из подворотни. Ничего, починенного Игоря ждёт серьёзный разговор.       Если выживет, конечно, в умелых руках Антона. Трясутся, как наутро с похмела при болезни паркинсона. Распакованные ножницы упали, игла исколола пальцы. Игорь, прижимая поданную марлю к сочащейся кровью печёнке, с закатанными от его скиллов глазами и самым недовольным ебалом, наблюдал, не решаясь напомнить, что он тут помирает.       -Сука, поставь уже зеркало, я сам. Быстрее сдохну, чем ты растележишься, – сквозь зубы шипит Топор, теряя силы. Митрич уже с головой залез в пузо Михи, усердно ковыряясь, а этот мечется от одного предмета к другому, не зная, за что хвататься первым.       -Сейчас, – взволнованный Антон, стирая пот со лба, вздыхает, обрабатывая наскоро края раны. Стерильность он в рот ебал. Да и будет ли хуже от пота в открытой ране, после ржавого ножа-то.       -Кровь влей, анестезию дай, – ясная голова Игоря соображала, а у Антона диагноз. Тупой, значит, тупой.       Сколько антохиных пота и слёз оказалось в его ране, Игорь не смотрел, лежал, пяля на муху, бьющеюся в лампе, матеря недо-лекаря, что сведёт его в могилу. Чувствует копошение внутри, движение иглы, холод спирта на коже. Митрич закончил с пациентом, и пока тот в невменозе, под писк приборов, занюхивая спиртовые ватки, с ухмылкой наблюдает за потугами ученика, не подрываясь помогать. Это двое вознамерились убить Игоря. Антоха не швея, и два ряда стяжков тому подтверждение. Зашитая рана выглядит хуже изначальной, будто в неё насрали и льняными нитками ушили кожу, обеспечивая внеплановую подтяжку живота. Антон и сам видел, что получилась хуета. Сникнув, втянув голову в плечи, шмыгал, смаргивая слёзы, пока убирает операционное место. Первый блин комом, и этот ком будет вечным пятном на теле Игоря. Если тот не сдохнет. Сейчас ему только молиться, что б не было внутреннего кровотечения от такой ювелирной профессиональной работы. На красоту поебать, главное выжить.       

***

      -Наташ, Наташа, – потный Игорь метался по мокрой простыне, в бреду бормоча имя неизвестной. Прекрасный врач Антон добился своего, даря Топору заражение крови и лихорадку. К корчащемуся в агонии Игорю его больше не подпускают, его жизнь теперь в более надёжных руках. Хорошо, если так, инче, после смерти главного, Антон поедет на прогулку в лес, фасованный по пакетам. Стирая мокрой тряпкой испарину, он уповал на профессионализм Ивана Дмитриевича и милосердие Игоря. Надеялся, что неприятный инцидент он либо не вспомнит, либо спустит на тормозах.       -Ну чё, доволен? Опять он Наташку вспоминает. Только отошёл и на те, – подошедший Митрич воткнул капельницу в катетер .       -Кто это? – в принципе, Антон догадывался, но хотелось бы подтверждения.       -Наташка? Невеста его была, жениться хотел, а ей за его проёбы пулю в голову пустили, прям на глазах Топора. Ну а я не умею чинить разбросанные по мостовой мозги       -А дольше что? – Игорь о себе никогда не рассказывал и такие крохи личной информации сродни свежим сплетням бабок на лавке. Интересные пиздец.       -А что? Ёбнул он их, киллера выслеживал как ищейка. Когда нашёл, пытал неделю, что этот, казалось, с виду крепкий детина умолял его закончить. Но нееет, – ехидно протянул врач, вошедши во вкус, – он отрубал его руки, ноги, прижигая обрезки. Оставил от него только тело и голову, и истощённый обрубок отвёз на болото, наблюдая, как он гусеницей барахтается в жиже, постепенно тоня, ахаа, – смех потерялся в кашле. Ясно дело, у Митрича не все дома, но что б так радоваться чужим страданиям.       -Но это не всё, что с заказчиком-то стало? – Антону страшно представить, не уверен, что хочет это слышать, – короч, не стал заморачиваться с расчленением, просто бошку отрубил и принёс его семье. Звонит такой в дверь и говорит: «извините, я тут часть вашего мужа нашёл», ахааха, – от смеха едва не катался по полу, складываясь пополам. Вторил ему кряхтя Михан, сидящий на кровати. Почти зажил, в отличие от пациента Антона, – и пока жёнушка с детьми голосили, он подорвал их дом, выдавая за взрыв газа. Гений, ну. А остатки этого потраха он в пакетах оставил на порогах админки, прокуратуры, СК, во всех городских органах, короче. Всем по сувениру       У Антона тряслись поджилки. Теперь он ясно во всех красках представлял, что сделает с ним злой Игорь, не понравься ему результат его операции. И это парню повезло, что его просто застрелить хотели во дворе, быстро и почти не больно.       -Наташ, – в плен цепких рук Игоря попала рука Антона, не осмысленно оказавшись на плече больного, – Таш… люблю, – небритой щекой мужчина ластился о руку, в бреду шепча имя любимой. Парень краснел, от неловкости переводил взгляд от Митрича к Михану, неслышно моля о пощаде. Не у тех просит, эти только лыбятся, шутя, что сейчас ему предложение сделают, в жёны возьмут. Выдернув руку из захвата, смущённый, озлобленный Антон ушёл в лабораторию, под нескончаемый поток смеха и плоских шуток.       В окружении склянок, весов, мешков, было время подумать, переварить произошедшее. Что имеем? Главарь банды на грани смерти, до этого он, разозлившись, размотал на атомы убийц своей девушки. Игоря лучше не злить. И меньшее, что Антон может сделать – это стать паинькой, обхаживать больного как можно и нельзя, крутясь у него подобно наседке. И тогда можно рассчитывать на быструю смерть, а не на месяцы пыток.       

***

      Нежные руки возлюбленной гладили ёжик волос, ласковый голос шептал о том, что всё будет хорошо, он поправится. Прикосновения жгли огнём, Игорь желал их сильнее воздуха. Наташа не умерла, она здесь, легко входит в комнату, желая доброго утра, спрашивая, как он, лучше ли? Топор не ответит. Мокрое полотенце обтирает лицо, на удивление сильные для хрупкой девушки руки, приподнимают ноги, доставая утку, выливая отходы, возвращая после на место. Ебать стыдно, не таким он должен быть перед женщиной своей жизни. Надо скорее возвращаться в реальность. Носить Наташу на руках, сделать ей предложение, положить весь мир к её ногам, а не что б она ему зад подтирала. Он жалкий.       Не то от прилива небывалой силы воли, не то стараниями Митрича или от заботы Антона, Игорь пошёл на поправку. Залитый всевозможными лекарствами, находясь в отрубе сутками, Топор распахнул глаза, до боли и сухости, не моргая тупя в потолок, в слабую мерцающую лампу. По ощущениям, его переехали бульдозером, тело ощущалось не своим, слабость, ломота, в голове вместо мозгов бетон, под задом нагретый металл судна. От пустыни во рту говорить невозможно, от долгого молчания, кажется, атрофировались связки, язык не ворочался. Больно двигать даже глазами, но Игорь, превозмогая, сводит зрачки в бок, не сразу фокусируясь на размытой фигуре. Явно не Наташа, слишком большая и широкая. Нервно двигая ладонью, пытался дотянуться до фигуры, не понимая, на каком он расстоянии.       Почувствовав шевеление сквозь чуткий сон, Антон двинулся, вставая, нависая над всё ещё невменяемым Игорем.       -Г-где, – из горла выходил только хрип, Игорь сглотнул вязкую слюну, лучше не стало. Поняв, Антон отлучился, возвращаясь со стаканом воды, давая половину мужчине. Вроде, уже можно, хуже кишкам не станет. Прокашлявшись, продолжил:       -Где Наташа? – как бы тактично сказать, что она давно умерла? Не случится ли истерика?       -Нууу… эээ, – Антон завис и не придумал ничего лучше, чем растолкать дрыхнущего в соседней комнате Митрича.       -О, очухался, – теребя сонные глаза, зевая начал врач, – как самочувствие?       -Где Наташа? – Игорь игнорит вопрос, продолжая гнуть свою линию.       -У, брат, видать, самочувствие не очень. Забыл, её ж убили, мертва она, – тактичности ему не занимать. Вот так, больную правду в лоб.       -Нет, врёшь, – прорезался голос, появились силы приподняться с кровати, включая грозного авторитета.       -Нет. Прими, как есть, – на всякий пожарный, достал ампулу с успокоительным, готовый в любой момент вколоть препарат.       -Пиздишь, она была здесь! Где она? Наташа! – неугомонный Игорь едва ли не сел в кровати, тревожа не до конца заживший шрам.       -Держи его! – на простыне расплылось красное пятно. Антон практически лёг на грудь Игоря, фиксируя его руку, подставляя вену. Игла вошла под кожу, минута и дёргания прекратились, мужчина обмяк.       -Ну ты чё, ничё не помнишь? – теперь Топор-овощь готов к разговору: лежит, хлопает глазами, слюни из приоткрытого рта пускает. Молча в ответ мотает головой. Нет, не помнит – вспомнишь. От горячки амнезия не появляется – ушёл, оставляя мужчину одного.       Вот почему голос Наташи был низким, вот почему она пазла не нежными цветочными духами, а потом, металлом и лекарствами. Это у него, оказывается, такие нежные руки, и это он выносил его дерьмо, видел Игоря в момент слабости, когда он уязвим, и нет намёка не его былую мощь. Это ёбаный стыд. Как теперь он может быть жёстким и грубым, когда каждый раз при его виде, у Антона будет всплывать в памяти болезненный неадекват, гадящий под себя.       Стыдно смотреть Антону в глаза. С «больницы» Игорь ни разу не посмотрел на Тони, куда угодно, только не на него. С тем, что он облажался, уже смирился. Страшнее было увидеть на лице парня жалость, или того хуже: презрение или осуждение.       

***

      -Наташшшка, эй Наташка, – стадо шестёрок издевалась над носящимся со шваброй парнем, скидывая ему на пол весь хлам из своих загажников. Из карманов летели помятые сиги, папиросная бумага, фантики. Хуйня. Сыпучий мусор собирается на совок. Карманы у них не бесконечные, Тони терпит. Выдраил халупу: все харчки, прилипшие жвачки, скатавшуюся пыль по углам. Нашёл в тёмных закутках юзанные гандоны. И вот гадай: то ли вопреки запрету Топора сюда водят баб, либо ебут друг друга. Чёрная вязкая жижа в ведре уже марала пол, нежели мыла его.       -Чё ты там возишься, Наташка? – пинок под бок роняет на пол стоящего на коленях Антона. Стукается головой о дерево, не зная, какое больное место потирать. Сам виноват, полез под стол за очередным фантиком.       -Ёбла завалили! – один рык Топора и все заткнулись, уставившись на главного, – хватит! – он не защищает Антона, хуй он на него клал, никому не позволено порочить память его любимой женщины, за это ебала ломают. Это позорное напоминание его слабости. Самолюбие в пизде, где и самоуважение. Игорь хочет сдохнуть.       -Топор, ты чего? – датый Гриша едва не потеряв равновесие поднялся с места, – раньше вместе же чморили? – раньше. Сейчас как-то не круто. Настроения нет как-либо взаимодействовать с Антоном, – взбодрись, лысый, – окончательно попутав берега, подходит к Топору, хлопая по плечу. Моментально скинутая с себя рука, не явилась намёком. Из лучших, самых благих побуждений, Гришину голову прошибла мысль, как вернуть прежнего Топора. Всего-то надо вылить ведро помойной жижи на Антона. И весело и авторитет свой в глазах главного поднял. Последнее, что видел Тони – это летящая в ебало, выплеснутое говно из ведра.       В дерьме, стирая помои с лица, Антон не выдерживает. Неожиданность сыграла свою роль и пыль с кончой и говном оказалась во рту и тут же полезла обратно вместе с содержимым желудка, увеличивая чёрную лужу на полу, дополняя её вязкой цветастой жижей. Парень не видел, но слышал звук смачного удара, хруст кости, ахи и маты Гриши. Чистым краем футболки стирал грязь с глаз, пока его толкали в спину, прочь отсюда. Не понимал, куда его ведут, дошло, когда впихнули в душевую, приказывая стоять у стены. Игорь достал шланг, и тугая струя ледяной воды врезалась в тело парня, смывая грязь, что забивает слив. Лужа растекается, и Топор командует убрать шматки пыли с решётки. Тело болит, точно будут синяки, зато вода стала чистой. Покрываясь мурашками, дрожа от холода, обнимая себя руками, Антон оседает на пол, прям в мутную лужу, утыкаясь лбом в колени.       -Мда, ну и тряпка, – Топор подходит, останавливаясь на границе сухого пола, – самому не надоело, что об тебя ноги вытирают? – взгляд забитого щенка и снова Антон утыкается в колени. Надоело, но он тут никто. Один выебон, и он фарш, – у тебя жвачка в волосах. Фу. Щас, – Игорь ушёл, возвращаясь с машинкой, демонстрируя Антону, что его ждёт.       Волосы и правда отрасли и чудо, что от подобных божественных условий проживания, у него не завелись вши.       -Никому ещё не выпадала такая честь. Сам Топор у тебя парикмахер – хрипло усмехается, проводя по центру головы насадкой под единичку. Плешь исчезает, волосы клоками осыпаются на плечи, забытый холодок гуляет по голове.       -Готово, – проведя ладонью по ёжику волос, радостно констатировал Игорь, – раздевайся, мойся, а то пасёт как от мокрой псины. Одежду пока принесу, – и снова ушёл. Сам Игорь не ебал, что им двигало. Что за вспыхнувшее милосердие? Отвёл зачморыша в душ, а дальше сам, но нет, возится с ним как с ребёнком. Свои шмотки ему притащил, из своей комнаты, обустроенной на верхнем этаже завода.       -Блять, – под нос ругнулся Топор, отвернувшись. Вернулся в душевую. Ходил достаточно долго, но Антон телился в душе, в кой-то веки нежась под струями тёплой воды. Естественно, голый, стоя спиной. Стыд пропал, он тут главный и имеет право смотреть на кого хочет и когда хочет. Разглядывал мускулистое тело, схуднувшее от труда и голода. Откормить бы, а то исчезнет такая красота. Самозабвенно Антон намывал своё тело, не замечая ненужного зрителя. «Один-один» пронеслось в мыслях Игоря. Антон видел его в самом скверном состоянии, теперь Топор ему отомстил, застав такого уязвлённого.       Парень громко выдохнул, когда заметил, что он тут не один, сразу скрывая пах руками. Поздно, Игорь всё видел, когда тот тянулся за мылом в пол оборота.       -На. Не дарю, а одалживаю, – протягивает ему комок вещей, – и своё тряпьё постирать не забудь       Вещи не принимали, Антон всё так же стоял обхватывая себя, боясь убрать руки.       -Ой, бля, стесняется он, – Топор опустил взгляд вниз, где ладони не скрывали дорожку волос, – можно подумать, я там что-то новое увижу. Бери уже!       Одной рукой потянулся к вещам, растопыривая пальцы, стараясь захватить их все за раз. Не получается.       -Двумя руками, – краснея от стыда, парень принимает вещи, сразу прижимая их к себе, пряча наготу.       -Спасибо       -Ага       -Я постираю и верну       -Разумеется       -Спасибо… вот за это, – за всё. За то, что заступился, что отмыл, остриг, дал вещи. Такой Игорь нравился Антону больше того психа в первый день знакомства. Может же быть добрым, когда хочет.       -Не обольщайся, разовая акция. Говорил уже, хватит быть тряпкой, отрасти яйца, дай отпор. Или нравится харчки ловить? – Тоха мотает головой, – ну?       -Так они же выше по рангу, не могу я просто взять и нагрубить       -Можешь. Ты чё думаешь, авторитет послушанием завоёвывают? Нет, размазни вылетают первыми. В основном, в лес или при везении на зону. Короче, харош говно жевать, покажи, что ты мужик, – пихнул локтем Антона в плечо. Похоже на наставление отца или старшего брата. Слишком они сблизились в дружеском общении, и не создавая ещё больше неловкости, Топор ушёл, оставив парня одного.       

***

      -Сам иди прочищай. Ты засорил, тебе и ковыряться в говне, – рискуя своими зубами, здоровьем и жизнью, Антон последовал совету Игоря, и теперь скидывает с себя ахуевших наездников. Лошадь кончилась, и Тоха надеялся, что главный оценит его старания и в случае профилактических пиздюлей от его шестёрок, поддержит, защитит.       Насупившись, раздувая ноздри, озлобленный бугай покраснел, набрал воздуха, приготовился высказать всё, что думает, а после подкрепить свои слова кулаками, но…       -Хватит, – гром голоса Топора, наблюдавшего за ситуацией. Отлепился от стены, вставая между ссорящимися, в грудь отталкивая недоумевающего Ивана, отправляя того прочищать за собой засорённый унитаз. Игорь не покажет, что он горд за Антона, что тот взялся за ум. Может, с него выйдет толк, когда в край осмелеет и покажет весь свой характер.       Стремновато, но Тоха старается, не позволяет никому ездить на себе, с каждым разом всё легче отвечая «нет», на очередное предложение побыть грязнорабочим. Топор нарадоваться не мог, одними уголками губ улыбаясь, реагируя на успехи ученика. Чаще он смотрит на Антона, открывая для себя его с новой стороны. И нет-нет, да всплывёт в памяти картина обнажённой фигуры парня. Вечерами, в толпе вылавливает его лик, когда он под светом лампы читает очередную медицинскую книгу, делая пометки. Какие у него длинные ресницы, влажные приоткрытые губы, а профиль – это просто пиздец, будто выточен из мрамора лучшим римским скульптором. Красивый, тут спорить бесполезно.       Внутри Игоря что-то оживало. Сердце ускоряло бег при виде парня, кровь закипала. Ночами предвкушал встречи с Антоном, не переставал о нём думать. Костюмы чистые, рубашки идеально белые, пахнущие порошком, и дорогущими духами, ботинки начищены. Каждое утро наряжается как на свидание, хочется быть идеальным. И когда он забрасывал в стиралку ношенную два дня рубашку, которую раньше мог носить неделю, Игорь понял: пиздец, он влюбился. Симптомы как с Наташей. Тогда он из дворового чухана в спортивках превратился в элегантного мужчину в костюмах. Он попал. Антон – ни разу не Наташа, и даже не девка. Расскажи он ему о своих чувствах и пизда всему: его авторитету, карьере, возможно, жизни. Тоха не похож на того, кто будет ради общественного одобрения чморить гейство Игоря, но хуй тут знает. Чужая душа – потёмки.       Расскажи, не расскажи, в любом случае, все моментально узнают, в тесном круге тяжело что-либо скрыть. «Это пройдёт, надо только реже с ним видеться, не подпускать его к себе», каждый день твердил себе Игорь, усмиряя пылающее сердце. Любовь живёт три года, он не выдержит так долго. Всё чаще в голове мелькает крамольная мысль. Шрамы на запястье зажили, воспоминания постепенно тают. Боль забывается, помнится лишь, что душе с вытекающей кровью становится легче. Рассечённая, ноющая кожа напоминает держаться, не поддаваться глупости. Это не попытка самоубийства, это спасение от него. Рассекающее руку лезвие возвращало в реальность, слабая кровавая кисть убирала пистолет у виска. Смерть Наташи пережил, переживёт и это. Спасение в шкафчике, в комнате на верху завода.       Иногда, Игорь тут остаётся, когда лень в ночи ехать домой. Обустроенная комната общаги: обои, кровать, стол, ковёр, шкаф со сменной одеждой, и даже ванна с тёплой водой. Жить можно, есть подобие уюта, если проветрить комнату от затхлого запаха. Опасная бритва в шкафчике над раковиной. На периферии сознания мелькает мысль: «остановись, еблан, что ты делаешь?», но резкая рука быстрее здравого сознания. Молниеносное движение, и в пустую ванну ручьём стекает кровь.       -Блять! – слишком резко, слишком глубоко, ебучие эмоции, не рассчитал. Целая рука тянется к шкафчику, к бинту, жгуту. От хаотичных движений всё валится в раковину, намокая от остатков воды. Какой же он еблан! Надо было заранее открыть бинт, приготовить перекись, всё необходимое для этой процедуры. Пытается двумя руками разорвать упаковку, пальцы левой не слушаются, из мокрых рук наполовину раскрытый бинт падает в кровавую ванну. Он просто теряет время, ещё немного и откинется. Кое-как справляясь одной рукой и зубами, затягивает жгут, ловя перед глазами цветные всполохи. Осаживаясь на пол под шум крови в ушах, понимает – переборщил. Надо звонить Митричу.       И здесь судьба повернулась к Игорю задом. Вместо Митрича пришёл Антон. Плёвое дело же – заштопать руку, даже такой как он справится. От кровопотери Топор отключался, лишь шлепки по щекам возвращали его в реальность. Под нос сунули вонючую вату, прошибая нашатырём до мозга. До треска сжав зубы, Игорь терпел, как игла на живую впивается в кожу, сшивая разрезанные жилы. Антон щурится, приближаясь вплотную к ране, едва ли не залезая внутрь.       -Не вижу, – говорил сам себе, – можешь встать под свет? – уже Игорю. Тот помотал головой. Никак. Если он встанет – он упадёт.       -Бля, подожди, я сейчас, быстро, – не видя кивка мужчины, выбежал из ванны, летя по лестнице, врываясь в медкабинет:       -Какая у Топора группа крови? – единственное, что придумал парень – это влить кровь. На своём горбу он Игоря до кабинета не дотащит.       -Тебе зачем? Он чё… опять? – быстро же дошло до Ивана Дмитриевича в чём дело. Ответ не нужен. По пятнам крови на Антоне, он всё понял, – сука, – ругнувшись, похватал необходимое, половину всучив ученику. Вместе, кое-как умещая в руках фонарь, пакет с кровью, запечатанные инструменты, склянки, неслись вверх, силясь ничего не уронить и не разбить.       -Свети ровнее, вот сюда, даа..., – задумчиво, погружённый в процесс, Митрич шил повреждённую руку, с ювелирной точностью сшивая разорванные сухожилия, стараясь сделать идеально, вернуть руке подвижность. В целую руку текла свежая кровь, возвращая Игоря в реальность.       -Еблан, какой же ты еблан, – читал нотации Митрич лежащему на диване Игорю, попутно собирая инструменты, выкидывая непригодные, – чё опять-то началось? – ответом служила тишина. О таком не расскажешь, – молчишь? Ладно, похуй, – он сдался. Не психолог, что б в чужую душу лезть, – делай чё хочешь, только не сдыхай. Тох, останься, проследи, – и был таков, превращаясь в эхо шагов в коридоре.       Не подозревая, что он является причиной Игоревого состояния, Антон присаживается на край дивана, поглаживая холодные ноги, надеясь передать им часть своего тепла.       -Это из-за Наташи, да? – аккуратно начал парень. Любопытство – оно такое.       Топор прячет глаза в сгибе локтя, не желая даже начинать болезненный разговор. Надеется, намёк понятен. Антон вздыхает от своей беспомощности.       -Не делай так больше, – они с Митричем сговорились что ли? – я пиздец как испугался, думал, ты реально умрёшь…Игорь, – тревожась за молчание собеседника, Антон приблизился к его лицу, проверяя, дышит ли тот.       С закрытыми глазами, Игорь всё ощущал, каждое движение парня. Руки на ногах замерли, кожа на диване заскрипела, тяжёлый вздох осел на губах, чужое лицо совсем рядом. Страшно открыть глаза и взглянуть на Антона, слишком близко. Рука дёргается, чуть ударяя чужое лицо. Бить проще, чем открыться.       -Съебись       -Может, я смогу чем-то помочь? Лучше выговориться, чем держать всё в себе, – бляха, какой же он настырный, самого дьявола заебёт.       -В психологи заделался? – кривая усмешка, – ничем ты не поможешь       -Ты расскажи, для начала, я никому не скажу, если это прям личное       -А если не личное, пойдёшь и всем растреплешь?       -Нет       -Отъебись. Сказал нет, значит нет. Оставь кровь и уёбывай, – терпение переходило грань, ногой пихает парня в бедро, подгоняя поднять жопу с дивана.       -Пакет крови в холодильнике, как этот кончится…       -Да знаю я! – слишком долго он пиздит. Бесит уже. Неужели так сложно – взять и уйти?       -Игорь, – шёпотом в дверях зовёт Антон, боясь опять нарваться на крик. Его нет, только усталый взгляд, – ты всегда можешь мне высказаться, – не испытывая дальше судьбу на прочность, уходит, закрывая за собой дверь.       

***

      Без задней мысли, Антон маячит перед Игорем, сверлит осуждающим взглядом, когда тот заливает чувства спиртом. Поменял шило на мыло, вернее, лезвие на рюмку, поразительная тяга к саморазрушению. Отбери пузырь, он найдёт новый способ самоуничтожиться. Топор хорошо хмельной: лицо багровое, влажное от пота, язык заплетается, он дошёл до крайней степени, пара рюмок, и он свалится с дивана в лужу своей блевоты.       -И-игорь, – с опаской, как к дикому зверю, подходит Антон к пьяной компании.       Ненавидит он бухариков. Вспышками рождаются флэшбэки, как он ребёнком вместе с матерью запирался в комнате от пьяного отчима с друзьями, что устроили на кухне шалман. Синие мудаки, не видящие дальше рюмки, теряющие всякую человечность, не различающие, кто перед ними, готовые поднять руку на женщину или ребёнка. Так и сидели они в обнимку с матерью, боясь издать лишний звук, ожидая, когда звон стекла на кухне стихнут, и бухари заснут прям за столом.       -Игорь, – тихий дрожащий голос теряется в общем гуле, – Игорь, – кончиками пальцев касается мужского плеча. Не доперев, Игорь вертит головой на раздражитель, мутным взглядом фокусируясь, – Игорь, хватит, – осторожно начал Антон, знает, какие алкаши неадекватные, загораются от малейшего намёка на разлуку их и водки.       -Нах иди, – дёргает плечом, скидывая руку, возвращаясь к увлекательному занятию.       -Тебе потом будет плохо. Это уже второй раз, – Антон помнит, как в прошлый раз откачивал Топора. Промывание желудка – мерзкая процедура для обоих участников, особенно, когда один из них брезгливый, что пиздец, делал всё на вытянутой руке, не дай бог, хоть капля рвоты на него попадёт. От духана, не спасала маска, Тони чувствовал, как его самого мутит. Нет, второй раз он не вынесет.       -Отъебись       Спасатель уходит, на пол пути разворачиваясь. Нельзя это дерьмо спускать на тормозах. Ему не похуй, это не рандомный алкаш, а Игорь – единственный и тот самый, кто отнёсся к нему не как к мусору. Антону казалось, они наладили контакт, у них оттепель и он может позволить себе чуть больше, чем остальные прихлебатели. Вернувшись, резко хватает Игоря под руку, тянет вверх и пока тот не пришёл в себя, волоком тащит из комнаты. Даже не представляет, как он рискует. У Игоря не то, что вертолёты, у него от резкости почернело в глазах, замутило. Облокачивается на парня, вместе с ним теряя равновесие, и его счастье, что стена рядом приняла два тела и они не завалились на бетонный пол.       -Спокойно, вставай, – перехватывает пьяного за талию, продолжая движение к выходу, – давай, садись, – бухает Топора на кушетку в медкабинете. Игорь складывается пополам, силясь не сблевать, борясь с каруселью, разыгравшейся на полную от резких движений, – сейчас, всё будет, – носился по медблоку Антон, собирая капельницу. Топор не сопротивлялся, наверно, даже не почувствовал вошедшую в вену иглу.       Стоя рядом, перебирая чуть отросший ёжик волос, изучая здоровенный шрам как от пулевого, Антон вздыхал, словно расстроенная мать нерадивого сына. Прижимает к груди полуспящего Топора. Расслабившись, тот прильнул к парню, не сопротивляясь подступающему сну.       Спаситель был рядом, когда Игорь умирал утром с похмела, возвращал его в мир живых, на удивление молча, не добивая полутруп нотациями.       Чем ещё заняться под капельницей, пока ждёшь действия таблетки от головы? Правильно, самокопаниями. Больно физически, так добей себя морально. Игорь идёт к этому уверенным шагом. Уже который проёб по отношению к своей репутации. Её считай, уже нет, явно не для Антона. Для него Игорь не гроза района, авторитарный лидер банды, а руина, изо дня в день губящая себя и валяясь то в луже крови, то в луже ссанья и рвоты. Как тут уважать? Да никак. Антон и не уважает, если с лёгкостью нарушает дистанцию, ведя себя как с равным. Опуститься ниже просто невозможно.       -Легче? – тяжёлый кивок головой. Каждое движение до сих пор отзывалось тугой болью – скажи уже, что с тобой – присаживается на кушетку, не прекращая играть роль заботливой мамочки – я ж переживаю за тебя       -В жопу переживания засунь, ты здесь ничего не сделаешь, спасатель ебаный       -Не попробуешь – не узнаешь       -Сукааа, – вложил все свои эмоции. Как же он затрахался от допросов. Нельзя помочь человеку, если он сам этого не хочет.       -Если что, я могила       -Если я скажу, то оба в ней окажемся, – не преувеличение. Узнай кто, что злой, непоколебимый, беспринципный Игорь Топор – пидорас, инфа за минуту разлетится по городу и последнее, что он хочет – это терять остатки былой репутации. Его ж тогда даже тараканы застебут, а вчерашние «друзья» перестанут считать за человека и быстро смоют кровью его позор.       -Ты меня пугаешь       -Самому страшно       -Даже представить не могу, чего такого могло случиться       -Приходи вечером ко мне, – выдал после затянувшегося молчания, когда Антон уже и не надеялся получить ответ. И теперь он будет мучаться до вечера догадками, что же это такое, раз нельзя говорить об этом наедине в медблоке. Нужна прям секретность. Сказать, что это интригует и напрягает – ничего не сказать.       

***

      На заводе стихло. Дело к ночи, все разошлись кто куда. Тишина, слышно, как капает кран в туалете и шебуршатся крысы в подвале. Малейшее движение разносилось эхом по пустой лестнице. Антон как кот, не издавая лишнего шума, ползёт наверх, к Игорю. Последний этаж, тонкий ореол света из его комнаты, не спит, ждёт. Стучится из вежливости, мало ли. Входит после разрешения, запирая дверь на замок по приказу Топора.       Свет настольной лампы, не доходящий до тёмных уголков комнаты, застеленная кровать с сгорбленной фигурой Топора. Атмосфера почти интимная, если бы не тяжёлое густое молчание, с тянущимися недомолвками хер знает сколько времени.       Топор молчит, молчит и Антон. Один собирает мысли в кучу, другой ждёт. Язык будто онемел, столько раз говорил Наташе о любви, а тут простые три слова вызывают столько трудностей. Рот просто не открывается, чтобы их сказать.       -Антон, – парень переводит взгляд с колыхающейся шторы на собеседника, морально готовый ко всему, – я люблю тебя, – показалось. К такому он не был готов. Как надо реагировать? «Я тебя тоже?», нет, не правда. Тёплые чувства к Топору нельзя назвать любовью. Тони не хотелось его поцеловать, не хотелось трахнуть. Сказать: «не люблю» чревато проблемами со здоровьем. Молчание затянулось, надо сказать хоть что-то, ещё бы знать что.       -Слушай, я не требую взаимности, лучше, если её не будет, – неожиданный ответ, – переживу, переболею, со временем пройдёт, главное на глаза мне не попадайся…а хотя…, – на середине мысли обрывается, словив новую, по-лучше, – надо было тебя тогда убить. Никаких проблем бы не было       -Кто б тебя тогда от похмела откачивал?       -Никто. Его бы не было. Не было бы причин напиваться и вены резать. Всё из-за тебя, – ну гениально. Создать проблему и обвинить в ней другого.       -Мне уйти? – Топор пожимает плечами, мол, иди, если хочешь. Антон остаётся. После того, что они пережили, чисто по-человечески не мог он оставить мужчину одного, вместе они справятся и с этим дерьмом.       -Ты сам-то что чувствуешь? – в душе мельтешила слабая надежда на взаимность. Да, говорил об обратном, но кому ж не хочется ответной любви? Простых и чистых отношений без всяких заёбов и препятствий?       Антон мог бы полюбить, узнай он Игоря по-лучше. В нём определённо есть нечто хорошее, жаль, что спрятал это за семью печатями и никому не позволяет заглянуть хотя бы за одну. Тони видел главного в самых мерзких состояниях, в моменты его слабости, и это не оттолкнуло. Наоборот, в такие моменты он был похож на обычного человека со своими недостатками.       -Я не знаю, – теплота к Игорю, но не любовь, – если б я знал тебя лучше, – Топор уязвимый и такой открытый, не хочется его ранить, – могло бы что-то получиться       -Могло бы, но не получится. Подави это в зародыше прям сейчас       -Игорь, – рука на плече, как дружеская поддержка, жест: «всё будет хорошо». В свои молодые годы, парень знает о не взаимности всё. Нищего, скромного, неприметного парня шили все, кому не лень. Ему нечего было предложить девчонкам: ни цветы, ни посиделки в кофейне. Ему никто не отвечал на чувства, и он знает, то внешне невозмутимые, ледяные, брутальные мужчины тоже страдают.       -Уходи, – теперь это не риторический вопрос, а конкретный выгон. Антон ушёл. Им обоим надо всё обдумать. Интересно, как переживает Игорь? Тони вот, запрятав свою гордость, ночами плакал в подушку, тихо, что б родные не слышали и не донимали расспросами. Мысль о таком нежном и ранимом Топоре вызывала теплоту, желание вернуться, обнять, утешить. Так и застыл он в лестничном пролёте, мечась между своим желанием и приказом убираться. Мечется влево-вправо, внутренне разрываясь. Он возвращается. Игорю нужна поддержка, хотя бы просто посидеть рядом, показать, что он не один в этой проблеме.       В комнате ничего не изменилось. Всё тот же свет от настольной лампы, никакого разгрома на эмоциях, обычная комната обычного человека. Топор эмбрионом лежит на кровати, отвернувшись к стене. Тони ложится рядом на спину, не соприкасаясь, совсем не навязчиво.       -Чё припёрся?       -Просто       Игорь устал, заебался. Будто в стену бьётся, прося Антона уйти. До него не доходит. Похуй, пусть лежит, лишь бы не переходил грань личного пространства, не распускал руки, не доёбывал заботой и нежностью.       

***

      Жарко. Руки опутали тело, сковали со спины, тяжесть на затылке. Не сразу Игорь одуплил, в чём тут дело. Антон. Ебучий Антон, что уснул с ним в одной кровати и теперь обнимает его. Локоть под рёбра и кряхтение боли со спины.       -Пшёл отсюда. Я ж сказал, не прикасайся       Не споря, скатываясь с кровати, уползал на четвереньках, только у двери принимая вертикальное положение.       Никогда не признается себя Игорь, что было приятно. Тело до сих пор ощущало чужие прикосновения, в воздухе витал его запах. Как повёрнутая влюблённая школьница, Топор обхватывает подушку Тони, полной грудью вдыхая, стискивая в объятиях, целуя ткань, воображая Антона. Он один, он может побыть размазнёй, но таким счастливым. Пол часа и он снова гроза района, собирает банду на разборки с севером, что берега попутали.       

***

      -Иван…помянем, – никогда не возможно привыкнуть к смертям товарищей, пускай и не были особо близки.       -Ничего, у них четверых забрали, мощный фейерверк был из тачки       -Не чокаясь, – стопки опрокинуты внутрь, обжигающая горечь занюхана рукавом. Первый раз Антон на поминках. Не разделяет всеобщего горя, помер и помер, он ему никто. И водку он не любит.       -Вторую за упокой, – тише, Тоха ещё от первой не отошёл, до сих пор горло жгёт, он пропускает. По привычке, или материнскому инстинкту, косит на Топора, что б тот снова не учудил.       -Хороший был мужик, земля ему пухом, – снова заливают спиртом горе, никакой передышки, закуска, – занюх головой товарища. Все мысли о том, как бы съебаться и утащить Игоря с собой, пока не дошло до бухих слезливых песен под гитару и воспоминаний их юности.       Сложно не заметить, что в твоей спине прожигают дыру, зрачки неотрывно следуют за каждым твоим движением. Заёб. Смотрит, осуждает, но не подходит. Под шумок уходит, почти трезвый. Настроения никакого. Жизнь катится по пизде, всё дерьмо навалилось разом. Ебучие тёрки, потери людей, самолюбие как опытного стратега летит в бездну. И Антон никуда не делся, ходит рядом как тень. И сейчас проскальзывает за ним в двери, беззвучно, дыша в затылок, поднимается за Игорем в его комнату.       -Да что? – терпение лопнуло, собака на поводке бесила, – я за ключами машины пришёл, тебе хули надо? – с тумбочки сгребает брелок, прёт как танк к выходу, толкая Антона плечом.       -Какая машина? – не вовремя включилась мораль Тони. Не пускал Топора, преграждая путь в коридоре.       -Обычная       -Ты пьян       -Трезв, – не совсем, градус в крови кипит, невозможно слушать дотошное нытьё, снова Игорь желает, что не продырявил антонову башку. Лицо краснеет от злости, белки глаз прорезали капиляры, зубы сжались. Миг, и Антон, схваченный за грудки прижат к стене, лоб врезается в лоб, в лицо брызгает слюна:       -Заткнись сука, заткнись! – орут в отвёрнутое лицо парня, Топор как бешенная собака лает и вот-вот вцепится мёртвой хваткой в ненавистное лицо, раздирая его в клочья, – заебал, заебал, заебал! – алкогольный выдох и хватка ослабла, – как же ты бесишь своими нотациями. Ты мне чё, жена? Мать? – гнев снова вскипел, отразившись мощной пощёчиной, выводя Антона из равновесия.       Держась за щёку, Тони смотрел глазами побитой собаки, словно на хозяина, предавшего доверие.       -Ладно, прости, – Топор быстро закипал и так же быстро отходил. Искажённое гримасой злости лицо разгладилось, – больно? – отнимает руку от лица, обнаруживая краснеющий след ладони.       -Ерунда       Игорь близко, прижимается грудью к Тони, ведёт пальцем по саднящему следу, безмолвно ещё раз извиняясь. Некуда девать руки, и сами собой, они ложатся на бока мужчины. Обнимаются как любовники, в тишине, без лишних слов в блёклом свете ночника из комнаты.       Топор забылся, сам пустил по пизде своё правило, млея в нежных полуобъятиях, не находя в себе сил отстраниться.       Два варианта развития событий: оттолкнуть друг друга, называя происходящее ошибкой, либо продолжить, поддаваясь моменту.       Первым ход делает Антон, поддаваясь вперёд, к другим губам. В ответ напор, его сильнее вжимают в бетон, блуждая руками по телу, целуя со всей накопившейся страстью. Когда уже кончился воздух, Игорь отстраняется, вталкивает Тони в комнату, закрывая за ними дверь. Надежда на то, что внизу все достаточно набухались и не услышат их громкие стоны. Уже похуй, Игорь не вывозит, бессмысленно сопротивляться себе. На кровати с Антона летит одежда, на теле багровеют следы укусов-поцелуев. Единственное желание – что б эта ночь не заканчивалась и можно бесконечно наслаждаться друг другом.       -Я ни разу не был с мужчиной – голый Топор лежит на Антоне, будто на женщине, запинаясь, не зная, с чего начать.       -Я тоже. Если не готов, давай отсос или дрочку       -Отсос       Тони сверху, ноги Игоря на его плечах, берёт не глубоко, неумело, но так искренне, усердно старается, у мужчины рвёт крышу. Слышал в каком-то кино фразу: «секретный ингредиент секса – это любовь». Согласен с ней на сто процентов.       Только Наташе он позволял засыпать с собой. Ненавидел сопящие, ворочающиеся тела рядом, исходящий от них жар, и прогонял одноразовых пассий. Антон – второе исключение из правил, на его плече тепло и приятно, по-домашнему уютно, Игорь уже забыл, какого это. Окружённый заботой, под поглаживания спины, он засыпает.              

***

      -Блять, ёбаный в рот, пиздец! – под свист пуль, грохот стен, треск автоматов было не разобрать истеричного крика Гриши. На пол сыпалось стекло, крошки бетона, пыль оседала на лежащих на земле телах.       -Оружие на стойке! – у Топора в загажнике только пистолет, ни о чём, равносильно что идти с ножом против танка.       -Сучий вымудок, хули он тут высрался? – красноречивые слова Гриши о нарисовавшимся Стасе и его подсиралах. Они и думать забыли о существовании этого овоща. Но видимо, его девиз: «месть подаётся холодной», и он обстреливает из автоматов и так потасканный жизнью завод, решеча хрупкую стену.       -Дай телефон, – требует Антон, поняв суть ситуации. Опять рейд с целью вернуть его домой. Он же ясно дал понять, что не вернётся. Или мать здесь не при чём и назойливый хер не оставляет попыток залезть к ней в кровать? Нужно ей позвонить с просьбой отозвать хахаля.       -Харош сиськи мять! – терпение Гриши кончилось, чего не скажешь о пулях, поливавших их. Что у них там, вагон патронов? Кусок тряпки взметнул в простреленном окне, как знак о прекращении огня. Пулемёты стихли. Антона за шкирку тянут с пола, толкая к окну. Не понимая, тот смотрит на Топора, ища защиты. Он хочет остаться. Пару месяцев назад, представлял себя дома, на мягкой тёплой кровати, когда засыпал на голой перине, в очередной раз морально оплёванный. Сейчас его дом здесь, он привык. К своей кушетке в лазарете, к белым порошкам, штопанью ран. И самое главное, он прикипел к Игорю.       -Эй, пусти его, – так просто Топор его не отпустит.       -Схуяли? Из-за него всё дерьмо. Сольём его и дело с концом       К окну, походкой важного победившего хуя, в развалочку шёл Стас, с закинутым на плечо калашом.       -Ну чё? Пожрали говна? – какой он смелый, с десятком вооружённых прихлебателей за спиной. Бог видит, если бы не они, Стас валялся бы с дырой в башке, – давай сюда пацана       Антон едва не плачет, в голове не укладывается, что его вот как просто сдадут, как не нужный кусок мяса. Топор молчит. Сопротивляться, значит, показать, что Тони не просто пленник, а нечто намного большее. До этого скрываться оказалось просто. Ледяная маска безразличия срослась с Игорем и намертво держится на людях. И сейчас она не спадает.       -Тебе пацан, и ты не лезешь на мою территорию, больше не пересекаемся. Ясно?       -Похуй уже. Меня это уже заебало       Тони пихают в спину, к окну, вынуждая перелезть и пиздовать уже к Стасу. Увлечённый Антоном, тот не видит испепеляющего взгляда Топора. «Что б ты сдох, гнида», понятно без слов.       «Не переживай, я что-нибудь придумаю, заберу тебя у этого пидора». Жаль, что они с Антоном не могут в телепатию. И в телекинез, что б скинуть загребущую клешню, обхватывающую спину парня.       «Я вернусь за тобой», мысленно вторил себе Игорь, наблюдая скрывающиеся за забором машины.       -Уёбище, блять, – не сразу понятно, про кого это Гриша: про Стаса или Антона? – всё разъебал. А ты чё? – Топора толкнули кулаком в плечо, – мог бы стрясти с него за малого. Пускай бы за ремонт базы заплатил.       -Расслабься. Расквитаемся ещё. Неужели думаешь, что я это просто так оставлю? – и вот пускай думает Гриша, что имел ввиду главный: базу или спизженного Антона? Лучше не уточнять. В тишине, только под треск стекла под ногами, идёт к столу, занимая своё кресло.       -Чё стоишь? Зови остальных, – кивнув, приближённый достал телефон, оря в трубку, что это блять срочно, дела бросайте и сюда.       В голове вакуум, думать не возможно, надежда на коллективный разум, что сможет придумать ебейший план мести.       

***

      Мать сжимала сына до хруста костей, обливалась горючими слезами, как в бреду причитая:       -Тоша, сынок, вернулся, – прижималась горячей сокрой щекой, сбито целовала каждый сантиметр лица любимого сына, – вся испереживалась, что ты, где ты, Антоша, – полные слез и боли глаза устремляются на парня.       -Всё в порядке, мам, – в объятиях гладил спину, успокаивая.       -Изнервиничалась вся, – утыкается в плечо, снова орошая его слезами.       С самодовольной улыбкой Стас наблюдал за развернувшейся сценой воссоединения. Умилительно же. И это его заслуга.       На кухне, сгустились со Стасом как тучи, допытывая, что и как. Между упрёками: «это всё ты виноват, твоя работа» и похвалой: «если бы не ты», подпёрдывал и Стас, уговаривая таки обратиться к его друганам-ментам и упечь мерзкого похитителя за решётку. Как кость в горле Топор, а тут такая ситуация подворачивается.       -Мам, успокойся уже, – берёт руки матери в свои, – никто меня там не обижал, силой не держал. Мам, ты мне веришь?       Нет, конечно. Если не держали, почему так моментально исчез? Почему не звонил? Мутно всё.       -Не знаю, Тош, не знаю, – мотает головой, – подозрительно всё       -Нормально, не надо ни к кому обращаться       Стас поджимает губы на такие ответы. У пацана ебучий стокгольмский синдром, его лечить надо, а не сопли тут жевать.       Третью неделю Антон сидит дома: мать не выпускает, ключи забирает, уходя. Трясётся над ним, как над хрустальной вазой. Любой его каприз, любая прихоть: на новый телефон на деньги Стаса, держи твою любимую запеканку, хочешь одежду новую? Можешь лежать целый день на диване, залипая в телефон, только будь рядом.       Полу-тихо работает телевизор в тёплом освещении торшера, за окном завывает ветер, бросая капли дождя в стекло. Сестра смотрит мультики, мама отдыхает после тяжёлой второй смены в саду, задремав на диване. Съёжившись в кресле, Антон листает ленту Тик-Ток, матерясь каждую минуту про себя за просадки ВПН и долгую загрузку. Тихий семейный вечер. Жизнь вошла в прежнее русло, о «недопохищении» больше не вспоминали, только Антон скучал. Было в этом что-то романтичное: принадлежность к банде, проживание на заводе, и Игорь. Его не хватало. Тогда казалось, что Топор будет с ним вечно, а он отдал его Стасу так легко. Хотелось верить, что это такой план, и что за ним вернутся. Не пиздел же Топор тогда о любви? Опять на ночь глядя вернулись грустные мысли о пережитом и собственной брошенности. Он уже не листал ленту, а лишь бездумно уставился в экран телевизора не моргая. Отвлекла вибрация в руке. Сообщение в телеге. На заблокированном экране:       «Как твоя жизнь свободная?»       Антон не верит глазам, что это реально он. Дрожащим пальцем разблокирует телефон. Сердце стуком ломает рёбра, улыбка до ушей, теперь не нужен свет, её сияние и так озаряет комнату. Оглядываясь на дремлещую мать, на увлечённую сестру, убедившись, что палева нет, печатает:       «Нормально, только скучаю по тебе»       Сомневается. Думает. Не слишком откровенно? Крутит пальцем у самолётика, и не глядя отправляет. Тут же ответ:       «Я тоже»       «Может, встретимся?»       «Или тебя совсем дома заперли?»       Телефон на беззвучку, сообщения летят одно за другим, Игорь печатает со скоростью света.       «Откуда знаешь?»       Можно было не спрашивать, для Топора нет невозможного.       «Как там Стас? Захаживает?»       Игорь игнорит тупой вопрос, переходя сразу к делу. Кстати, об этом. Нет, неделю как не появлялся, и мать не трещит с ним по телефону. Антона терзают смутные сомнения: а не причастен ли к этому Топор?       «Ну так что? Давай завтра»       Антон не сразу нашёл нить разговора, вспомнив, согласился. Мать упросит отпустить, когда та вернётся завтра с утренней смены.       

***

      -Мам? – Антон стучит в стекло кухонной двери.       С работы пришла в какой-то прострации, не обращая внимания на детей, закрылась на кухне. За приоткрытой дверью, упав головой на сложенные на столе руки, сидела женщина. Спина содрогалась, всхлипы глушились руками.       -Мам! – моментально возле неё, обнимает, – что случилось? – плач стал громче, – мам?       -Стас, – только смогла сказать, прежде чем снова залиться слезами       -Что Стас?       -Бросил меня, – собрав голос, но не поднимая головы, чётко произнесла.       -Как? – хоть он искренне и всем нутром ненавидит Стаса, матери Тони желает счастья, и если она цветёт рядом с этим хером, то Антон готов смириться. Не полюбить или дружить, а просто принять как должное его наличие в их жизни.       -Игнорит. Неделю не отвечает, трубку не поднимает, – наконец-то поднимает голову, стирая слёзы с опухших глаз, – пропал, а я даже не знаю, где он       Пазл постепенно складывается, углубившись в мысленные процессы, на автомате подаёт воды матери, садясь рядом.       -Может, занят просто? – не говорить же, что с вероятностью дохуя процентов, исчезновение хахаля – работа Топора. Такой не будет покорно хавать дерьмо и спускать на тормозах разворошённый завод и похищение Антона. Сегодня он в этом убедится, уйти из дома не проблема. Горюющей матери не до него.       

***

      Второй раз под окнами сигналит машина. Отодвигает штору, перед подъездом неизвестная, левая, непримечательная, потасканная тачка. Ещё гудок, продолжительный. Видимо, за ним, за Антоном. Сестра в саду, мать по-тихой всхлипывает на кухне. Не тревожа её, как кот на мягких ногах, бесшумно в коридоре обувается, оставляя матери единственные на данный момент ключи, выходит, тихо захлопывая дверь.       Это реально Топор, на старой помятой тачке. Без прелюдий, без «привет», с ходу, как только сел, начал свою тираду:       -Это ты сделал со Стасом? – что именно сделал, Антон подозревал, но хотел услышать лично.       -Что сделал?       -Не знаю. Убил, расчленил. Куда он пропал?       -Думал, что ты обрадуешься, что он пропал из вашей жизни. Но и неужели ты думал, что разъёб завода ему сойдёт с рук?       -Мне похуй на него, но вот мать плачет. Понимаю, он мудак, хер и прочее, но если у них любовь…, – блять, Антон, сам-то в это веришь? Или просто жалко мать?       -Думаю, она может найти себе кого по-лучше       -Просто скажи, что ты с ним сделал?       -С ним пока ничего. А вот от его дела и людей остался пепел       -Где он? Он жив?       -Да       -Но ты его не отпустишь       -Как ты себе это представляешь? Врагов надо добивать до конца. Я его или он меня       -Ясно, – разговор окончен. Антон сделал всё, что мог. И правда, мать переживёт, переболеет, найдёт нового ухажёра. Былое чувство радости от долгожданной встречи угасло, разговор добил окончательно, парень сник, но не спешил покидать салон, ожидая, что Игорь подбодрит, разбавит обстановку, отвлечёт от произошедшей хуйни. Машина двинулась, выруливая со двора.       -Куда едем? – ледяной тон, не смотря на собеседника.       -Куда хочешь? – ответ под стать Антону. Между ними словно бездна.       Куда он хочет? Не знает. Пожимает плечами. В счастливую жизнь хочет вместе с Игорем. Куда угодно, где они будут вдвоём, без бандитских разборок и ежедневного страха за их жизни. Игорь катит в центр, бездумно петляя по улицам.       -Отвези к Стасу, – первое, что пришло в голову, испытание на удачу, не надеялся, что Топор согласится. Тот молчит, о чём-то думает, нахмурив брови, вцепившись до побеления пальцев в руль. Тормозит на ближайшей парковке у магаза.       -С одним условием, – наконец-то посмотрел на парня, убедившись, что его слушают, – мы вместе уедем. Куда угодно. В другой город, в другую страну, – неужели, их мысли совпадают? И он ради Тони откажется от своей привычной жизни? Они будут реально жить как самая нормальная пара?       -И ты откажешься от бандитской жизни?       -Да, – было время подумать. Об Антон, о Наташе. Как они с ней были бы счастливы. Жили во дворце, воспитывали детей. Всё было бы, но Игорь всё проебал, решил, что усидит на двух стульях. Потерю Антона он не переживёт, хватило смерти Натали у него на руках. Своё счастье Топор больше не упустит. Антон помыкает им, Топор десятилетней давности сам себе бы дал пизды. Подкаблучник, но и хуй с ним.       -Так что? Уедем? – Топор пожертвовал ради тебя карьерой, от тебя нужно всего лишь бросить свою унылую жизнь и сбежать с ним.       -Да, – вышло машинально. Сам не представлял, какого это. На что решается и как расскажет матери, и будет ли шанс дать заднюю? Осознание пришло после, когда мужчина сворачивал к выезду из города.

***

      Антон заебался. Они уже минут двадцать бредут по раскисшей дороге, по колено в грязи. Слякоть, лужи, гнилостные листья под ногами, накрапывающий дождь. Хотелось ныть Игорю об усталости, что хуй с ним, давай обратно. Холодно и мокро, блять.       -Долго ещё? – по близости не наблюдалось никаких строений, они тупо херачат по пролеску по краю поля.       -А чё такое? Сам хотел, – Антон молчит. Да, хотел повидать Стаса, а не пиздохать марафонскую дистанцию – почти пришли       Среди разросшихся голых деревьев, бесконечно высокой, густой пожухлой травы были…бункеры? Или что это за опутанные кустами, уходящие в землю каменные строения с заржавевшими дверями?       -Здесь раньше зерно хранили или ещё какую хрень, – Топор озирается по окрестностям, полной грудью вдыхая морозный влажный воздух. Не спешил заходить внутрь, любуясь тленом.       -Он здесь? – Игорь кивает, шебурша связкой ключей в кармане. Подходит к одному домику, раскидывая приваленные к двери ветки        -Здесь никто не ходит, но лучше не светиться, – сам себе бухтел под нос, откидывая валежник. Туго, не с первого раза ключ входит в замок, и дверь, скребя землю, отворяется. Антон выглядывает из-за спины Игоря. Внутри кромешная тьма, – давай, – мужчина наугад тянет руку назад, и почувствовав тёплую хватку, шагнул вниз, по разваливающейся бетонной лестнице, освещая путь фонарём. В нос бьёт вонь. Парень закрывает лицо сгибом локтя. От человеческого смрада слезятся глаза.       -Ну вот он, – фонарь осветил лицо пленника. Грязное, осунувшееся, с недельной щетиной. Никак в этом сломленном человеке, не подающим признака дерзости не узнать прежнего Стаса. Слишком слаб, что б сопротивляться. Мухи роятся над протухшей гнилью, что раньше была едой. И как можно есть, когда по другую руку находится неделю настоянное ведро с говном, с переливающейся через край жижей. Антона тошнит. Неизвестно, от чего больше: от вида или запаха. Вырываясь от Топора, бежит к лестнице, спотыкаясь же об первую ступеньку, и ползком выбираясь на воздух. Стоит на коленях, жадно ртом вдыхая воздух, часто сглатывая обильную слюну, лишь бы не блевать. Похуй на грязь, что насквозь впиталась в штаны на коленях и по которой скользят руки. Дождь усилился, скрывая собой шаги Топора.       -Тош, – Игорь присаживается рядом, кладя руку на плечо       -Отпусти его       -Чё, совсем что ли? – как резко меняется его настроение – сам подумай: освободи я его, он соберёт новых прихлебателей и ёбнет меня. И ты уж извини, но между ним и собой, я выбираю себя       -Он же умрёт       -Не скоро. Раз в неделю Гриша приходит, марафет наводит, жратвы, воды даёт.       -Так нельзя, – неуклюже поднимается, смотря на грязные ладони, вытирая их об штаны. Хуже им уже не будет.       -Ну а что ты предлагаешь? Я уже предлагал вместе уехать навсегда. Я серьёзен. Уедем и покончим с этой жизнью. Ты больше никогда не увидишься с матерью. Ты согласишься на такое?       Неловкое молчание, Антон ковыряет землю ботинком, наблюдая за этим, как за самым интересным действием. Подними он глаза на Топора, и сразу сдастся. Перед мольбой, отчаянием и надеждой, отражающимся в его взоре устоять невозможно. Антон мнётся. До, но нет. С радостью бы поехал с ним хоть на край света, где будут только они вдвоём. Но как же мать, сестра и брат? Это его жизнь, нереально вот так всё бросить одним днём. И как объяснить ма, что её сын собрался съёбывать в закат с мужиком, который удерживал его-Антона в плену? Открестится нахуй от такого позора семьи.       -Ясно. Нет, конечно, – молчание Антона Топор расценил по-своему. Ну а что он хотел? Не так-то это просто решиться.       -Я….эммм, нет, не так, я-я не знаю, – сник. Игорь же не всерьёз требует от него уехать вот прям сейчас?       -Пошли, – зазвенели ключи, мужчина придавливает дверь ногой, параллельно ища нужный.       -Нет, – Тони хватает за предплечье, прерывая действие, – пожалуйста, отпусти, – лелейно, на растяг, взгляд побитой собаки или кота из Шрека, обаяние на максимум, лишь бы сработало. Не особо. Лицо Топора каменное, – Игорь, пожалуйста, – ещё раз, и снова ни один мускул на чужом лице не дрогнул. Просто вернулся к своим делам, запирая массивную дверь. Похоже, это поражение, Антон. Не оборачиваясь на парня, Топор чеканит шаги по грязи, метровым размахом перешагивая лужи. Почти стемнело, видимость дерьмо, до трассы метров пятьсот. Ветер ебашит дождём прям в рожу. Игорь сжимает ворот куртки, спасаясь от ледяных порывов, ускоряя шаг, переходя почти на бег. Антон еле поспевает, семеня по лужам, уже переставая материться от очередного дерьма на штанах. Оно и так уже везде, пропиталось насквозь до самой жопы.       Машина снята с сигналки. Настолько древняя, что не заводится с брелка. Сядь, вставь ключ, поверни. Пиздец геморрой, особенно когда промёрз до костей. Топор бухается на сидение, тут же врубая печку на максимум, едва не запихивая в неё онемевшие пальцы. Следом влетает Антон, больше походивший на кусок глины. Засохнет и можно будет обжигать как скульптуру.       Ни одного слова не прозвучало по дороге домой. Для Тони это похоже на конец. Между ними – всё. Игорь в хуй его не ставит, Антон для него помеха, срывающая планы. Якорь, который тащит на дно, рушит карьеру. Из-за него у Игоря всё идёт по пизде. Они не будут счастливы в этих неравных отношениях. Достаточно времени было порефлексировать, пока рассекали по ночному городу. Игорь не спешил, петляя закоулками. Ему надо всё переварить. Мерзко, конечно, но Антон прав. Сам видит, что происходит несусветная дичь, не он в душе не ебёт, как это остановить. Сам себя загнал в тупик с этим ебучим Стасом и Антоном.       -Подумаю, – в прострации, не веря, что говорит, выдавил из себя Топор, остановившись у нужного подъезда.       -А? – парень уже забыл суть разговора.       -Подумаю над твоим предложением, – непонимание на лице Тони, – отпустить Стаса       -Я тоже подумаю, – запнувшись, произнёс Антон, немного потерявшись в происходящем.       Поддавшись вперёд, мужчина остановился на пол пути. Неподходящая ситуация для поцелуев, даже если хочется.       -Тогда…пока? – как же неловко.       -Пока, – холодный ветер, хлопок двери и Игорь остался в одиночестве.              

***

      Дома тихо, будто здесь никто не живёт. Напрягающая тишина. Разуваясь, Антон прислушивался. Слабо в тёмной комнате работает телевизор, отражаясь цветными кристалликами в стекле двери. Открыв её, прищурившись, выловил в темноте силуэт сестры, уснувшей на диване под зацикленные мультики. Выключив надоевшее мельтешение, укрыв Аришу пледом, отправился на поиски матери. Только одно место, где она может быть. Кухня, там, где горит свет. Сказать, что он ахуел, зайдя в неё, это ничего не сказать. Вместо скромной, приличной женщины, её место занимала потрёпанная алкашка. Собранные в хвост волосы растрепались и теперь походили на мочалку. На светло-жёлтой блузке пятна неясного происхождения. Следы алкоголя, еды, потёкшей косметики, всё вместе. Лицо опухло, покраснело, словно, она сидит тут неделю, глуша пузырь водки. Парень даже не знал, что в их доме есть алкоголь, а сейчас вот он, полупустой стоит на столе, в окружении подсохшего хлеба и остывшего супа с масляной коркой.       -Мам? – ноль реакции. Красные глаза невидяще и не моргая смотрят в окно, в котором ничего не видно, – мам? – рука коснулась плеча. Нет, она словно скульптура, внутри, в своей голове, теряя связь с реальностью.       -Мам, пошли спать, – тянет подмышками, вроде, хрупкая женщина, но как тяжело её поднять на ноги, когда эти ноги не работают. Вздохнув, кое-как развернувшись на мизерной кухне, берёт мать на руки, унося в комнату, на кровать. Не включая свет, присел рядом, поглаживая облачённую в капрон ногу. И убедившись, что веки женщины сомкнулись, а дыхание стало тихим, Тони вышел из комнаты, не до конца прикрывая дверь.       В ванне, брезгливо стянул с себя не до конца высохшие грязные шмотки, кидая их в угол, дабы не пачкать вещи в стиралке. Хотя, лучше, бы кинуть в мусорку. Сначала душ, растирание кожи до красна, смывая дорожную грязь и грязь прошедшего дня, его запах и послевкусие. После в горячей ванне можно расслабиться телом, но не душой. Лёжа думал. Маме и правда важен Стас, без него она окончательно сломается. Она пила по праздникам и то немного, а сейчас катилась в бездну алкоголизма. Чутьё подсказывало Антону, что сегодняшний случай не единичный. Она реально переживает. Свесившись через бортик, дотягивается до штанов, доставая телефон. Сообщений нет. Не ждёт, пишет первым:       -Я согласен, – сообщение моментально прочитывается и пока Игорь печатает ,– только если расскажем маме куда мы собрались, – печать на время прекратилась.       -Нет       -Она всё растреплет Стасу. И точно никак не одобрит что ты сбежал со своим похитителем.       Бляха, он прав. Но нельзя просто взять и съебаться в закат, не предупредив. Одного исчезновения сына за год ей достаточно. И так они все втроём изрядно поебали ей нервы.       -Записку ей оставишь, всё объяснишь       Логично. Блять, бедная мать. Прости, мам, но по-другому никак. Это ради тебя.       -Ладно       -Собирай вещи, завтра в это же время заеду       

***

      -Видишь, не спиздел и слово сдержал, – Антон кивает, крепче обхватывая чужое предплечье.       Стояли на крыше, наблюдая идиллию в окне соседнего дома. Немой спектакль был понятен без слов. Мать сжимает в объятиях Стаса, попутно утирая слёзы. Он теперь как человек, а не кусок говна. Чистый, бритый, в адекватных шмотках. Заебались они с Гришей с этим ослабевшим телом. Вернуть ему человеческий вид – та ещё задача. Вот женщина суёт ему листок, тыча в него пальцем, активно размахивая руками, рискуя снести что-нибудь со стола или полки. Отворачивается, пряча мокрое лицо в ладонях. Письмо Антона.       Прости, мам, но по-другому никак.       Садится на свой излюбленный стул, на котором обитала весь вчерашний день, и теперь её утешает Стас, наверняка вещая что-то про нерадивого сына и что он обязательно вернётся.       -Пошли, – ничего нового они больше не увидят. Игорь тянет парня. Задрала уже эта крыша.       -Пока, мам, – машет не видящей его женщине, в душе веря, что они ещё увидятся.       

***

      Разъёбанное ведро кануло в лету, и теперь они катят сквозь мокрый снег к границе на новом Бенце. В темноте тревожно. До сих пор Антон мечется, сомневается, что поступил правильно. Игорь или мать? Чаши весов бесконечно колебались. Сам заебался от своей нерешительности. Мерседес останавливается на обочине, зажигается свет. В двери мужчина достаёт папку с кучей бумаг, удостоверений и прочего.       -На, – в руках Антона новый паспорт. Другая фамилия, другое отчество, лишь имя осталось неизменным. Спасибо за это, к новому привыкать не хотелось.       -А ты?       -И у меня новый. Не переживай, остаюсь Игорем       -Что с остальными будет? Их Стас не найдёт? – вот что вспомнил. Про банду, про карьеру. Очень вовремя.       - Нет. С новыми паспортами могут езжать с семьями куда хотят, – убирает папку на место, вместе с деловым тоном – договаривались с ним, что отъёбываемся друг от друга, но он та ещё гнида, хер ебёт, чё может выкинуть.       -Давно с ним враждуете? – почему нельзя жить в мире? Не терроризируя Татьяну и Антона? Выбрали же они себе неадекватных парней.       -Хмм…, – призадумался, ища ту отправную точку, – особо никогда не ладили, терпели как-то друг друга. Наверно, как тебя спиздил, так всё и началось, да, – подтвердил выводы, не оставляя сомнений. Тони совсем не это хотел услышать. Ну или хотя бы под конец что-то типа: «ты не виноват, не парься».       -То есть, я виноват? – вышло ожидаемо грубо. Вот сейчас посраться не хватало.       -Нууу впринципе, – Топор вовремя осадил себя, видя как Антон тянется к ручке, – да стой ты! – остановился, с недовольным ебалом складывая руки на груди, – ненавижу когда выводишь на откровения. Да, всё из-за тебя, но я ни разу не пожалел о встрече с тобой. Банально и заезженно, но всё что не делается, всё к лучшему. Так что я рад, что всё так сложилось, – успокаивая, поглаживал Тони по колену, подтверждая, что серьёзен.       -Ладно – по голосу ясно, что нет, парень дуется. Негативные эмоции сильнее. Хочется побыть одному, переварить. Одиночество есть на трассе, ночью в метель. Спиздовать, но в машине уютней.       Честно, бесит. Топор тут душу излил, а объект любви морду воротит. С трудом сдержался от словесного поноса, поджимая губы, тронулся с места, окутывая машину темнотой. До границы около получаса.       Пятые в очереди. Не ясно, куда все едут ночью в будний день. Сердце Топора болело. Заполошно билось то о рёбра, то об позвоночник. Словно марафон пробежал. Никогда не было так волнительно. Если Антон решит остаться на границе и не ехать с ним? Судя по напряжению, вероятность этого росла с каждой минутой тишины. Антон отвернулся к окну, включая обиженку.       -Антон? – парень переводит взгляд, по типу: «чё надо, пёс?», даже не мотнув головой, – ты злишься?       -Нет. – значит «да». Руки Игоря тянутся к не податливому телу, через силу прижимая Антона к себе. Не разомкнёт объятия, пока не увидит взаимности.       -Люблю тебя, – нежный шёпот в ухо, поцелуй в висок. Топор ластится к парню, как кот, потираясь щекой о его. Он победитель по жизни, раз расстояния между ними не осталось, и на затылок легла тёплая ладонь.       -Я тоже, – в ответ, Игорь прижимается крепче, желая слиться в одно целое. Больше никогда его не отпустит, в прямом и переносном смысле. Не будет, как с Наташей. Хватит. Покончено с прошлым, никакой наркоты, преступной хуеты. Эту любовь он сбережёт. Игорь заслужил права на счастье, особенно, после всего пережитого.       Нежности прервал сигнал машины сзади. Очередь двинулась, им пора. Впереди огни финской границы.