Приходят холода

      Оба молчали, но не стояли на месте. Ветер стал холоднее, с ним сменилась и музыка. Он не любил ее в любом случае, но с тем, как становится все меньше и меньше солнца, был вынужден слышать чаще навязчивые биты. Не отказывался, так же молча протягивал руку, что бы взять наушник и вторить повторяющую, не резонирующую с ощущениями звуковую волну. Возможность принять согревала.       Йойо не спрашивал, доставал коробок, возился пару минут, пока не загорятся индикаторы. Бит не уходил, ждал, смотрел на облетающие листья, иногда на него, как тот копошиться, как прокручивает их плейлист на ближайшие пару часов, пока не найдёт тот трек, чьи волны покажутся достаточно подходящими.       Йойо не посмотрит, просто протянет руку, они в немом кино, только шелест, машины, огни вывесок. Бит положит ладонь сверху, слегка сожмёт, заберет кусок белого пластика. Рука не холодная, этого пока достаточно. В ответ почти никакой реакции, только в серых глазах мелькнет ясность и что-то надломиться.       Как ритуал, оба не двигаются, ждут первый звук. Йойо с ожиданием, когда вольётся в колею, Бит с вопросом, что будет в этот раз. Не всегда новые, некоторые запоминались и были узнаваемыми, другие он слушал в первый раз. Никогда не уделял тем достаточно внимания, но навязчивая мелодия, безусловно всегда, создавала не читаемую для него атмосферу.       Он был первым, первый шаг, первый порыв вместе с аккомпанементом появившегося звука. Йойо не заставлял себя ждать, как собака реагируя на скребущие звуки первого соприкосновения нервной дороги с колесами.       Ветер больше не был тёплым, он ударял в лицо и оставлял на голове беспорядок. Еще не режущий холод, но достаточный, что бы поджимать губы и щуриться, не желая терять из виду дорогу и цветасто-синее пятно. Иногда музыка заканчивалась резко, после нее не было пауз, только следующая оглушающая звуковая дорожка. Бит не обращал внимания, Йойо спешно, с привычной ловкостью доставал плеер, на лице легко читалось недовольство, будто граничащее с болью. Тот переставал смотреть на дорогу, на окружающие его вещи. Выключая неудачный случайный выбор, тот сосредоточено вглядывался в экран.       Бит не ругался, молча был рядом, едва успевая оттащить от появившегося препятствия или заставляя того сбавлять скорость, сдвигая к краю дороги. Знал, что шанс падения мал, тело привыкшее к роликам 24/7 не нуждалось в поддержке, а вот Йойо, игнорирующий фонарные столбы и витрины очень даже.       Он заглядывался на стены, мазал взглядом по пустым холстам, баллончики звенели и перекатывались, в сумке. Приятный металлический скрежет был едва слышен, но добавлял свой вкус в этот вечер. Йойо останавливался раньше него, раньше принимал решение, будто знал лучше. Не ошибался, угадывал, когда Бит хотел оставить след или только задумывался об этом. Подсказывал блеск в глазах или же читал мысли, которые скрывать не пытались. Взгляд смягчался.       Рисунок, вольный, если найдет, что запечатлеть в моменте. Краска ложилась, иногда плешивела. Бит мог рисовать, отвлекаться и возвращаться, не узнавая рисунок с расставленными акцентами лёгкой рукой Йойо. Те, были не всегда оценены по заслугам, но добавляли свою жизнь, свои краски в то, что он хотел первоначально заложить. Бит не ругался, достаточно было увидеть легкую играющую улыбку на губах Йойо и все остальное становилось маловажным. Если тот решил их добавить — то пусть так и будет. Это был их рисунок, не всегда вписывающийся в правила композиции, но отлично подходящий под критерии правил жизни.       Иногда не рисовали. Когда рука замирала, слишком долго, что бы оживить кирпичную кладку. Бит писал глупость или провокации, рядом с ними добавлялись приписки, будь то язвительный комментарий или красноречивый ответ, он был совершенно не против. Часть стен была его, часть не его, они не делили, но и не спорили, позволяя себя добавлять краски в чужой поток мыслей.       Заканчивали на причале. Там, где сгущались сумерки и где собирались все ветра, неприятно проходившие по оголенной коже и обжигая холодом. Сырым было все: причал, воздух, Бит, Йойо.       Сидели рядом, вплотную, так и не произнёся ни слова, прощаясь с последним утопающим лучом. Он позволял холоду распространяться по телу, липким неприятным ужасом, но грел прижатое к нему тело. Йойо клал голову на плечо или облокачивался об него спиной поджимая ноги к себе. Не дрожал, но мерз, изредка прерывисто вбирая воздух грудью. Уже ледяной, отрезвляющий.        Бит клал руку на поясницу, притягивая ближе к себе, в ответ ерзанья и укус. Соврал, если бы сказал, что недоволен этим.       Последняя нота музыки ещё ни разу не попала в последние секунды солнца. Впереди долгая, больше не согревающая ночь.