Слишком скучно и ответственно

Весна в Долине не имела абсолютно ничего общего с теми идиллическими, залитыми паточным солнцем картинками из глянцевых туристических буклетов. В каменных джунглях Зузу-Сити затяжной дождь означал лишь вызов желтого кэба до дверей клуба да бесящие пробки на эстакадах. Здесь же, на открытой земле, майский ливень оборачивался первобытной, безжалостной стихией, бесцеремонно диктующей свои условия всему живому. Вода обрушилась с небес еще затемно. Тяжелые капли с такой остервенелой яростью молотили по гнилому шиферу дедовского дома, словно собирались пробить крышу насквозь и затопить скромное жилище. К полудню участок окончательно капитулировал, превратившись в непролазное, жадно чавкающее месиво из склизкой глины, темной земли и гниющих прошлогодних листьев. Новоиспеченный фермер стоял посреди этого персонального ада, тяжело опираясь обеими руками на деревянный черенок мотыги. Ледяные струи непрерывно стекали по лицу, застилая обзор и мерзко просачиваясь за ворот дешевого дождевика. Забитые молочной кислотой мышцы, так и не успевшие восстановиться после адской первой недели, мучительно сводило от сырости и пронизывающего ветра. Попытка перенести вес и выдернуть правый сапог из трясины обернулась фиаско: вязкая жижа с влажным хлюпаньем намертво засосала тяжелую резину. Потеряв опору, парень нелепо взмахнул руками в воздухе, чудом не рухнув лицом прямо в собственные, выстраданные потом грядки с крошечными ростками пастернака. — Да пошло оно всё нахуй! — зло и хрипло выдохнул Рэй, с остервенением вгоняя инструмент глубоко в грязь. Грудную клетку распирало от глухой, удушливой ярости. Отупляющая, монотонная борьба с природой на стылом ветру выпотрошила его до дна. Физическая боль больше не дарила привычного спортивного эндорфина — она лишь неподъемным грузом давила на плечи. Ему требовалось срочно сменить декорации, заткнуть этот непрекращающийся шум дождя в ушах и залить внутрь что-то обжигающее. Обычным сидром сегодня точно не обойтись. Завалившись в прихожую, парень с нескрываемым омерзением содрал с себя облепленную грязью рабочую одежду, швырнув ее мокрым комком прямо на скрипучие доски у порога. Горячей воды в ржавом бойлере хватило от силы на пять жалких минут, но этого минимума оказалось достаточно, чтобы смыть с кожи налет земли и унять бьющую тело крупную дрожь. Этим вечером не было ни сил, ни желания выстраивать образ лощеного столичного хищника. Никакого струящегося шелка, провокационных вырезов и фальшивого лоска. Натянув жесткие, грубые черные джинсы, парень выудил с самого дна сумки любимую, застиранную до темно-графитового цвета футболку с полустертым логотипом андеграундной метал-группы. Надорванный край горловины небрежно сползал, обнажая резкую линию ключиц. Сверху легла тяжелая, видавшая виды черная косуха, усыпанная потертыми металлическими молниями — его истинная городская броня. Ступни привычно нырнули в массивные армейские ботинки на тракторной подошве. Сушить волосы он даже не подумал. Пепельный маллет тяжелыми, мокрыми прядями лип к скулам и шее, а контрастные темные корни придавали лицу более дикий, неухоженный вид. Привычным щелчком зафиксировав серебряный септум и нанизав на широкие пальцы холодный металл перстней, бунтарь накинул капюшон и решительно шагнул за порог, навстречу ревущему ливню. В «Звездной капле» для промозглого вечера вторника оказалось на редкость тесно. Паршивая погода загнала под крышу салуна добрую половину Пеликана. Воздух внутри стоял густой, липкий и тяжелый: он прел мокрой шерстью верхней одежды, кислил пролитым хмелем, щекотал ноздри жареным луком и уютно горчил смолистым дымом из раскаленного каменного камина в центре зала. Когда массивная дверь поддалась напору, колокольчик над притолокой звякнул почти неразличимо. На вошедшего никто не обернулся — завсегдатаи были слишком поглощены выпивкой и причитаниями о смытых ливнем посевах. Все, кроме одного человека, по своей угрюмой привычке окопавшегося на самом крайнем табурете в темном углу у стойки. Кладовщик мрачно гипнотизировал взглядом дно кружки с дешевым элем. Сегодняшняя смена в «ДжоджаМарте» выдалась редкостным дерьмом: в секторе консервации прорвало худую крышу, и ему пришлось четыре часа кряду в одиночку тягать разбухшие, неподъемные картонные ящики с химикатами и газировкой. Поясницу ломило до тошноты, колени стреляли глухой болью, а настроение пробило очередное дно. Лениво мазнув взглядом из-под козырька засаленной кепки, он зацепился за фигуру вошедшего «столичного». Шейн рефлекторно подобрался. Мышцы напряглись в ожидании очередной порции насмешливых взглядов, пижонских ужимок и этой бесячей, сытой ухмылки, от которой в прошлую пятницу внутри всё скрутило тугим узлом. Но сегодня всё было иначе. Бунтарь даже не стрельнул глазами в его сторону. Горожанин словно потух. Куда-то бесследно испарилась его вальяжная, павлинья грация. Тяжелый, впечатывающийся в половицы шаг, напряженный излом широких плеч, потемневшее, осунувшееся от усталости лицо. Он бесцеремонно рухнул на барный стул, оставив между ними два пустых места, навалился грудью на отполированное дерево стойки и глухо, сквозь зубы, бросил подошедшему хозяину: — Двойной виски, Гас. Чистый. И не убирай бутылку далеко. Добродушный бармен мгновенно считал тяжелую, грозовую ауру, исходящую от промокшего насквозь парня. Понимающе кивнув, он молча придвинул к нему пузатый рокс с янтарной жидкостью. Никакого пижонского смакования. Фермер запрокинул голову и влил в себя обжигающее пойло одним агрессивным глотком. Сильно зажмурился, с шипением вытолкнул из легких воздух и тут же, не дрогнувшей рукой, плеснул себе вторую порцию. Зеленоглазый наблюдатель исподтишка, сузив глаза, сканировал эту сцену. Сосед пил страшно, методично и абсолютно натощак. Прошел час, за ним второй. Крепкий алкоголь, упавший на пустой желудок и убитое физическим истощением тело, ударил в голову фермера куда быстрее и сокрушительнее, чем тот рассчитывал. Железобетонный самоконтроль, которым горожанин так кичился, начал стремительно трескаться и осыпаться, словно старая штукатурка. Жесткие контуры реальности перед глазами приятно поплыли, размываясь в мягкие, смазанные пятна, а прямые углы барной стойки вдруг показались текучими и покатыми. Парень почувствовал, как пьяная, неконтролируемая тяга заговорить разрывает горло. Ему стало физически, до одури необходимо вывалить скопившийся в черепе тяжелый бред на кого-то, кто дышал рядом. — Еще... — Рэй непослушно потянулся к бутылке, но онемевшие пальцы лишь смазанно скользнули по гладкому стеклу. Рокс опасно накренился. — Эй, приятель, притормози-ка, — Гас мягко, но непреклонно перехватил горлышко и убрал пойло с глаз долой. — На сегодня с тебя точно хватит. Ты же на ногах не стоишь. Давай-ка домой, отсыпайся. Парень с огромным трудом сфокусировал мутный, плавающий взгляд на усатом бармене. Он небрежно отмахнулся тяжелой от серебряных перстней рукой и вдруг как-то совершенно по-детски, глупо и беззащитно хмыкнул. Пьяный язык уже категорически отказывался повиноваться. — Домой? Там... блядь, там кот, Гас. Бармалей. Он суровый пиздец, он меня засмеет, — забормотал фермер. Его голос растерял всю свою бархатную, соблазнительную глубину, превратившись в забавный, заплетающийся бубнеж. Горожанин шумно отвалился от стойки, пытаясь встать, но ватные колени предательски подогнулись. Спотыкаясь на ровном месте и едва не снеся плечом проходящего мимо Клинта, он пошаркал к спасительному выходу, отчаянно нуждаясь в ледяной пощечине свежего воздуха. Шейн сверлил его спину тяжелым взглядом, полным глубокого, мрачного скепсиса. Здравый смысл орал ему сидеть на заднице ровно и спокойно допивать свой эль. Но жалкий вид этого здоровенного, нескладного столичного пижона, который сейчас стопроцентно рухнет лицом в ближайшую лужу, почему-то не на шутку взбесил его. Глухо выругавшись себе под нос, кладовщик с силой хлопнул мозолистой ладонью по стойке, поднялся и тяжело шагнул следом. Ночная буря встретила беглеца глухой, ледяной стеной. Едва отдалившись на пару метров от скрипучего крыльца салуна, парень слепо свернул в узкий, темный переулок между стеной здания и дощатым забором — подальше от бьющего по глазам света из окон. Ноги окончательно отказали. Парень всем весом привалился к мокрой кирпичной кладке, безвольно запрокинул голову под хлесткие потоки воды и попытался нащупать сигареты. Но окоченевшие пальцы жили своей жизнью: смятая пачка выскользнула из рук и с жалким шлепком утонула прямо в грязном месиве под ногами. — Да и хуй с ней... — вслух, по-детски обиженно пробормотал бунтарь, растерянно улыбаясь застилающим глаза каплям. — Всё равно в этой дыре всё какое-то... ебануто зеленое. И трава зеленая, и кофе этот ваш... Матча! Во, блядь, вспомнил! В Зузу все глушили эту зеленую бурду на овсяном молоке. Стоит как половина моей косы, а на вкус — словно газон в блендере провернули! И все такие важные ходят, лица сложные... Тьфу, бля. — Ты совсем придурок, столичный? — внезапно разрезал шум дождя хриплый, недовольный голос. Пьяный с огромным трудом разлепил слипающиеся веки. В паре шагов от него, всё так же угрюмо пряча руки в карманах куртки «Джоджа», стоял Шейн. В густом полумраке залитого дождем переулка визуальный контраст между ними бил по глазам. Местный был заметно ниже ростом. Крепко сбитый, приземистый мужчина с тем самым мягким, налитым животом, который выдает годы сидячей работы и дешевого пива. Но сейчас он стоял на земле тяжело, монолитно, словно врос в эту раскисшую почву корнями, пока длинный, высеченный из стальных мышц атлет нелепо и жалко качался на ветру. — Ооо, мой хмурый сосед! — искренне, по-дурацки обрадовался парень, опасно кренясь вперед. — А я тут... про качалку вспоминал. В зале, знаешь, парни такие приходят, все в масле, пыжатся: «Еще один повтор, бро! Закрываем углеводное окно!». Долбоебы пластиковые. Посмотрел бы я на них, как они дедовское бревно таскают… Договорить он не успел. Его тяжелый армейский ботинок поехал по раскисшей глине, и огромный фермер кубарем полетел вперед, мгновенно теряя контроль над телом. Шейн даже не успел подумать — сработал лишь раздраженный инстинкт. Он шагнул навстречу, выставил вперед руки и жестко, мертвой хваткой вцепился в мокрые отвороты кожаной куртки, принимая весь чужой вес на себя. С глухим стуком грудь горожанина врезалась ему в плечо. Мужчина коротко крякнул от удара, но устоял: его плотная фигура послужила надежным противовесом. Под распахнутой косухой гость тяжело навалился на спасителя, инстинктивно вцепившись длинными пальцами в плечи кладовщика, чтобы не рухнуть окончательно в грязь. Они замерли в тени кирпичной стены, тяжело дыша под непрекращающимся ритмичным стуком капель по их спинам. Парень, напрочь лишенный сейчас своей хищной грации, обмяк, буквально повиснув на Шейне. Он уткнулся лицом куда-то в район уха, шумно вдыхая запах его куртки — дешевого табака, несвежего стирального порошка и пивного перегара. — Ну ты и туша, шпала столичная, — прохрипел Шейн, с трудом удерживая равновесие. Пальцы с остервенением впились в грубую кожу куртки, отталкивая его. — Соберись, блин! Ноги выпрями, не стой на мне! Но фермер лишь невнятно замычал, еще сильнее вжимаясь в него. Хмель окончательно развязал ему язык, превращая сурового атлета в раздражающе болтливого ребенка. — Шейн... ты хороший, — пьяно пробормотал парень прямо ему в шею, обжигая кожу горячим, влажным дыханием с резким запахом виски. — Ты хоть и злой, как цепной пес, но... настоящий. А в городе все фальшивые... Рэй то, Рэй сё... «Эй, Рэй, оплати счет в баре!». Терпеть это не могу. Рэй — это вообще не я. Это просто бренд. Вывеска для клубов. Шейн с силой дернулся, пытаясь отстраниться, чтобы наконец-то врезать этому ненормальному по плечу и заставить его стоять ровно, но пьяница вцепился в его плечи мертвой хваткой, упрямо не пуская. — Слышишь, куртка «Джоджа»? — тот глупо, хрипло рассмеялся, его серебряный септум неприятно задел чужое ухо. — Старик Льюис... мэр наш... он когда меня видит, так официально говорит: «Добро пожаловать на ферму!». Как налоговый инспектор, честное слово. Аж тошно. — Да мне плевать, как тебя называет Льюис, — резко, с отчетливой брезгливостью буркнул Шейн, дергая плечом, чтобы сбросить с себя чужие руки. — Отпусти меня уже, придурок, и топай спать. Ты воняешь, как помойка, и весишь как целый склад газировки. Давай, шевелись! — Нет, ты послушай, — Рэй упрямо тряхнул головой, и влажные, ледяные пряди его маллета хлестнули кладовщика по щеке. Фермер наконец чуть отпрянул, и Шейн смог рассмотреть его глаза в тусклом свете из окон салуна. Мутные, сонные, без единой капли былого хищного азарта, но сейчас — пугающе, до абсурда открытые. — Льюис по бумагам зовет меня... Рейнард. Представляешь? Так пафосно. Рей-нард. Фу. Но ты... ты мог бы так говорить. Наверное. Мне кажется, у тебя неплохо бы получилось. Скажи: Рейнард. Шейн замер, глядя на россыпь мелких родинок на мокром лице парня и на его дурацкую, абсолютно беззащитную пьяную полуулыбку. Вся едкая злость, которая булькала в нём весь этот паршивый день, вдруг сдулась, как проколотая шина, уступив место какому-то глухому, усталому недоумению. Этот парень был просто невыносим, когда был трезв и строил из себя хозяина жизни, но сейчас, растеряв весь свой столичный глянец, он казался до нелепого безобидным. — Ты просто сказочный идиот, Рейнард, — тихо, без капли прежнего яда выдохнул Шейн. Услышав свое имя, Рэй довольно, расплывчато улыбнулся. Эта искренняя, ничем не прикрытая радость на его лице окончательно сбила местного с толку. Горожанин удовлетворенно хмыкнул и, полностью капитулировав перед гравитацией, доверил весь свой немалый вес чужим рукам. — Пошли уже, фермер хренов, — Шейн покрепче перехватил его под мышки. — Пока ты мне рабочую куртку на лоскуты не пустил и сам в луже не захлебнулся. Он грубо, но надежно закинул длинную, свинцово-тяжелую руку парня себе на шею, а свободной пятерней жестко обхватил его за талию. Под скользкой мокрой кожей чужой косухи перекатывались литые, плотные мышцы. Первый же шаг дался с огромным трудом — подошвы заскользили по чавкающей глине, а столичная «шпала», повисшая на плече, казалась тяжелее чугунного моста. Пришлось максимально широко расставить ноги и подключить всю свою грубую физическую выносливость, чтобы они оба не рухнули в грязевое месиво. Пьяный больше не буянил. Он превратился в тяжелый, податливый якорь: покорно опирался на чужое плечо, мерно дышал ему в висок теплым перегаром и что-то невнятно, умиротворенно мычал себе под нос про зеленого кота и мокрый пастернак. Шейн, до скрипа стиснув зубы и тихо поминая дьявола, Льюиса и эту непогоду, упрямо тащил его прочь от светящихся окон «Звездной капли» в чернильную тьму переулка. Ливень продолжал безжалостно сечь их по спинам. Мужчина искренне ненавидел дождь, на дух не переносил пьяные разговоры и уж тем более не нанимался работать бесплатным тягачом для столичных придурков. Но почему-то сейчас, сжимая челюсти от напряжения и фокусируясь только на том, чтобы удержать этого здоровенного, вымотанного парня на ногах, он вдруг поймал себя на странной мысли. Его собственная, привычная, разъедающая мозг тоска на время заткнулась. Абсурдность ситуации выбила его из привычной колеи ненависти к себе, и вечер вторника неожиданно перестал казаться таким уж невыносимо паршивым.