На мели

Три часа ночи.

      Илья лежал с открытыми глазами, слушая, как дышит Петя — ровно, безмятежно, уткнувшись носом ему в плечо. Тёплая ладонь цыгана лежала на его животе, пальцы чуть шевелились во сне — будто даже в забытьи Петя не мог отпустить своё сокровище.       В доме напротив наконец стихло. Гости разъехались уже за полночь, оставшиеся цыгане догуляли своё и попадали кто где: на диванах, в креслах, прямо на коврах. Илья слышал храп — раскатистый, мужской, иногда прерываемый женским всхрапыванием. Петя спал рядом, дышал ровно, глубоко — безмятежно, даже не подозревая, как сильно будет горевать, когда проснётся.       Илья подождал ещё десять минут для верности. Потом осторожно, миллиметр за миллиметром, выскользнул угрём из-под одеяла. Простыня вздохнула, пружины кровати чуть скрипнули. Петя заворочался, что-то буркнул во сне — неразборчиво, по-цыгански. Илья на секунду замер, а потом наклонился и поцеловал его в висок. Долгим, мягким поцелуем, в который вложил всё, что не мог сказать: и спасибо, и отдохни, и «ты был хорошим вором, но я — лучше».       — Тш‑ш‑ш, — выдохнул он в смуглую кожу, лаская дыханием. — Я здесь. Спи.       Петя выдохнул, расслабился, и рука его бриллиантами украшенная упала на подушку. Илья выпрямился. В темноте блеснули его глаза — глаза вора, который знает цену каждой секунды.       Он одевался без суеты, как солдат перед боем. Сначала — джинсы Пети, длинные, чуть шире в талии, но на бёдрах сидели как влитые. Потом — вишнёвая рубашка, которую он сам расстёгивал на любовнике пару часов назад. Ткань ещё хранила тепло чужого тела, и Илья на секунду прижал ворот к лицу, вдыхая запах дыма. Потом — модные ботинки на толстой подошве, чёрная кожаная куртка, из-за которой он влип во всю эту непутёвую ситуацию. И чёрная кожа села идеально, будто Илья носил её всю жизнь.       Перед зеркалом он задержался на секунду. Чужие вещи сидели на нём как свои. Илья усмехнулся своему отражению: взлохмаченный, с припухшими после поцелуев губами, исцелованной в кармин шеей, но глаза — холодные, трезвые, расчётливые. Из зеркала смотрел не влюблённый студент-романтик, а вор. Профессионал своего дела.       Оставалось последнее. Самое трудное. Самое личное.       Он повернулся к кровати. Петя спал на боку, подложив ладонь под щёку. Правая рука лежала поверх одеяла — расслабленная, смуглая, с длинными пальцами музыканта и вора. Она гладила его, она обещала любовь.       И на этой руке, на запястье, туго обмотанная в два оборота, поблёскивала в лунном свете украшенная камнями серебряная нить. Мамина, но теперь только его, с маленьким кинжалом и крошечным сапфиром.       Илья замер. Сердце его забилось где-то в горле, но он подошёл к кровати бесшумно, опустился на колени, вглядываясь в лицо Пети. Тот дышал ровно, ресницы не дрожали — спал глубоко, обессиленный лаской и вином.       Осторожно, кончиками пальцев, Илья взял цепочку. Серебро оказалось поразительно тёплым от Петиной кожи, и Илья начал разматывать её — медленно, миллиметр за миллиметром, следя за каждым движением спящего. Один оборот. Другой. Петя шевельнулся, что-то прошептал во сне — и затих. Илья замер, не дыша. Потом продолжил.       Цепочка соскользнула с запястья, звякнула — слишком громко в тишине уютной комнаты. Илья перехватил её в кулак, зажал, чтобы не звенела. Петя вздохнул, потянулся к пустоте — и Малинин быстро, но нежно поймал его руку, подержал, погладил по пальцам успокаивающе. Цыган выдохнул и с улыбкой приник к подушке снова.       — Спи, — беззвучно прошептал Илья. — Надеюсь, не свидимся.       Он надел цепочку на свою шею. Металл обжёг — памятью, победой, свободой. Кинжал лёг на грудь, согревая холодные засосы ещё хранимым теплом чужого тела, в последний раз посмотрел на Петю — на разметавшиеся по подушке чёрные волосы, на приоткрытые губы, на смуглую шею без единого украшения. Сейчас, без золота и спеси, он казался простым человеком. Почти невинным молодым мужчиной, которого при любом другом обстоятельстве он бы полюбил без памяти, настоящей, вечной любовью.

Как жаль, не сегодня.

      — Прощай, — одними губами сказал Илья и вышел из флигеля в ночь.       Небо светилось лёгким синим, подсвечивая песок на дорожке. Рассвет близко, и только крупные пушистые облака делали белые ночи хоть немного тёмными. Свет в большом доме не горел — только тусклый ночник в прихожей, брошенный для того, чтобы пьяные гости не переломали ноги. Илья шёл не по гравию — хруст выдал бы его, ступал по песку, в обход, держась теней.       Дверь в дом оказалась не заперта. Илья усмехнулся — цыгане верили в свою неуязвимость. Свой своего не обкрадывает, только Илья здесь не свой.       Он вообще ничей и сам по себе.       Малинин скользнул внутрь, бесшумный как призрак. Первая комната — большая гостиная, где вчера пили, ели, молились по-странному на икону. Сейчас все крещёные храпели. Илья насчитал пятерых: брат со шрамом на диване, свесивший руку до пола; молодой парень в спортивном костюме, откинувшийся в кресле; тётка Мари на ковре у камина; двое мужчин, которых Илья не знал, спали в обнимку, привалившись к стене. Все пьяны.       Илья прошёл мимо них, как между надгробий. Никто не пошевелился. У одного из спящих в руке всё ещё была зажата карта — червонный туз. Илья чуть не улыбнулся — плохая примета. Но он не верил в приметы, только в свои руки.       Лестница на второй этаж скрипела. Илья ставил ноги с носка на пятку, перенося вес плавно, как учил его когда‑то старый опасный шулер в новосибирском подполье, куда по глупости заглянул когда‑то Илья. «Иди как вода, — говорил тот. — Вода не будит». Илья шёл как вода, ни одна половица не выдала его.       Коридор. Третья дверь направо — спальня барона. Илья толкнул её — не заперто. Старый барон, напившись, как сапожник, рухнул на кровать не раздеваясь. Он лежал на спине, разинув рот, и храпел так, что звенел хрусталь на люстре. Золотая цепь с крестом сползла набок, вдавившись в морщинистую шею. Илья посмотрел на него — на этого человека, которого боялась вся Лиговка, и закатил глаза с презрением.       Сейф стоял за вешалкой с одеждой, в нише, прикрытый старым сюртуком. Илья отодвинул ткань, опустился на колени. Кодовый замок — старый, механический, чуть потемневший от старости. Пете хватило одной пьяной ночи с поцелуями, чтобы проболтаться: «Восемь — три — один — шесть. Папин год рождения, перевёрнутый. Ты тоже запомни, вдруг пригодится». Илья тогда засмеялся, притворился, что не слушает. Но запомнил. Конечно, запомнил.       Диск поворачивался с лёгким щелчком. Восемь… три… один… шесть он замер. Сердце колотилось где‑то в горле. Ручка сейфа поддалась, и он открыл дверцу, а там полка с золотом — кольца, цепочки, серьги, браслеты, рассыпанные как пуговицы. Пачки денег — доллары, марки, фунты, перетянутые резинками. И внизу, отдельно, на бархатной подушке — икона. Богородица с младенцем, оклад из красного золота, усыпанный бриллиантами. Илья выдохнул — медленно, беззвучно. Такую красоту он видел только раз. Камни оказались крупными, чистыми, и в свете ночника они мерцали глубоким внутренним огнём и деньгами, деньгами, каких старая Москва и холодный Петербург не видывали.       «Мишка не врал», — подумал Илья и вдруг рассмеялся тихо про себя, чувствуя не только деньги, что принесёт ему всё это богатство, а ещё и власть.       Так легко украсть.       Он работал быстро, чётко, как на тренировке. Сумки стояли тут же — кожаные, с длинными ручками, их приготовили для разбора добычи утром. Илья переложил деньги в одно отделение — пачка за пачкой, аккуратно, чтобы не звенели монеты. Мелкие украшения — во второй. А икону он замотал в дорогую шёлковую скатерть, которую сдёрнул со стола, — мягкую, с золотым шитьём. Бережно, как младенца, уложил в отдельную сумку, поверх прикрыл парчовой салфеткой.       На дне сейфа остался бархатный кисет с россыпью драгоценных камней — изумруды, рубины, сапфиры. Илья взял и его. «Не пропадать же добру». А потом закрыл сейф, запер его, вытер ручку рукавом — на всякий случай. Оглядел комнату. Всё на месте, всё как было. Только исчезла целая жизнь, заработанная годами торговли, угонов и, возможно, бандитской крови.       — Не поминайте лихом, — прошептал он в темноту.       Обратный путь через гостиную оказался куда страшнее. Илья шёл с двумя сумками — тяжёлыми, громоздкими. Одну нёс в правой руке, другую — в левой. Мышцы ныли, спина взмокла. Но он шёл мимо спящего брата со шрамом — тот во сне зарычал и перевернулся на другой бок. Мимо парня в спортивном костюме — тот всхрапнул и затих. Мимо тётки Мари — та всхлипнула, будто плакала во сне. Илья обошёл её по широкой дуге, чтобы не наступить на распущенные волосы.       У выхода он задержался. В прихожей висело зеркало в резной раме. Илья посмотрел на себя — чужую куртку, чужую рубашку и среди всего краденного только на свою цепочку. На растрёпанные волосы. И вдруг ему стало смешно — до икоты, до слёз, до боли в животе. Он зажал рот ладонью, чтобы не засмеяться вслух.       — Шалость удалась, — прошептал он, сдерживая смех. — Удалась, мать вашу.       Он вышел на крыльцо. Ночь обняла его сырой прохладой. Светлеющее небо висело низко, казалось, можно достать рукой. Где-то за оврагом заржала лошадь — и замолкла. Илья перевёл дух, поднял сумки, расправил плечи, вовсе не тушуясь, и зашагал к воротам, вышел на пустырь, где у забора его ждал таксист — молчаливый мужик в кепке, которому он заплатил вперёд за два часа ожидания. Мужик дремал за рулём, но когда Илья открыл дверь, проснулся и молча кивнул на заднее сиденье.       — Грузи, — сказал хрипло. Илья закинул сумки, сел рядом, захлопнул дверь.       — На вокзал. Побыстрее.       Старый «Москвич» чихнул, завёлся и покатил по разбитой дороге. Малинин бы ещё и перекрашенный «Мерседес» прихватил… но найдут тогда быстро.       Как же жаль.       В зеркале заднего вида исчезла тень дома Гуменников — сначала вся, большая, все этажи с забором, потом окна, сквозь деревья ловившие утренний мутный свет, потом ничего. Илья смотрел в зеркало со вздохом отпускающего напряжения. Пальцы всё ещё дрожали, но он уже улыбался — широко, по-мальчишески, во весь рот.       — Ты чего смеёшься? — спросил таксист, глядя на него через зеркало.       — Да так, — ответил Илья. — Жить красиво скоро буду.       Он откинулся на сиденье, закрыл глаза. В ушах всё ещё стоял храп цыган и Петино ровное дыхание. Но он не жалел, ведь заветное желание почти исполнилось. Илья первый берёт своё и уходит в ночь, оставляя за спиной обманутых и глупых.       «Прощай, Петя, — подумал Илья, когда поезд тронулся и Ленинград остался позади. — Это было хорошо, но только на одну ночь».       Поезд шёл на юг. В купе пахло мешками — золотом, деньгами, свободой. Илья снял цепочку, посмотрел на сапфир в свете ночника. Кинжал блеснул холодно.       — Мам, — сказал он одними губами, — Я тебя люблю, — он улыбнулся, закутался в чужую кожаную куртку и закрыл глаза. До Одессы ехать долго. Можно и поспать. А там — море, солнце, и никто его не найдёт.

***

В доме Гуменников кричали с рассвета.

      Первой заорала тётка Мари, проснувшаяся от холода — кто-то открыл окно в гостиной, и сквозняк гулял по комнатам, заставляя вздрагивать спящих. Мари потянулась к своей шее — и не нащупала золотой цепи с рубиновым крестом. Закричала так, что проснулись даже те, кто пил до бесчувствия.       — Обокрали! — голос её прорывал тишину, как сирена. — Ромалес, проснитесь! Обокрали!       Дом наполнился топотом босых ног, проклятиями, гортанными выкриками. Мужчины хватались за ножи, женщины ощупывали себя — серьги, кольца, браслеты. Барон вышел в гостиную в одном белье, с тяжелым золотым крестом на голой груди — единственным, что осталось при нём.       — Что случилось? — рявкнул он, и голос его перекрыл шум.       — Украли! Всё украли! Сейф пустой! Икона пропала!       Барон побелел. Он ринулся наверх, в спальню, за ним — трое сыновей, братья, племянники. Илья был бы доволен: все кинулись смотреть на пустой сейф, никто — проверить ворота. В гостиной, у распахнутого окна, стоял Петя. Он пришёл из флигеля минуту назад — босиком, в одних брюках, волосы растрёпаны, глаза красные. Никто не обратил на него внимания. Все были до ужаса увлечены важным: поиском виноватых.       — Это дядя Вано! — крикнул кто-то. — Он нищий, он всегда завидовал!       — Сам ты нищий! Это твой сын вчера шастал по дому!       — А где Димитра? Димитра уехал первым! Он и украл!       — Молчать! — Барон спустился вниз, держась за перила. Руки его дрожали. — Обыскать всех. Всех, кто был в доме. И тех, кто уехал, вернуть.       Петя молчал, закусывая нижнюю губу. Взял со стола сигарету — брат, не глядя, протянул зажигалку. Закурил, не чувствуя вкуса. Дым щипал глаза, но он держался, не моргал.       «Пустая постель, — думал он. — Холодная простыня. И подвеску…»       Он знал. Знал с той секунды, как проснулся и потянулся к Илье — а вместо мягкого доступного тела нащупал смятую подушку. Он тогда сел, обвёл комнату взглядом. Нет куртки. Нет ботинок. Нет рубашки — вишнёвой, его любимой. Нет самого ценного — его, Ильи. Только воспоминание, будто во сне, самое сладкое из воспоминаний.       Петя не побежал в большой дом сразу, расстроено отвернулся от подушки, хранящей золотой волос с красивой головы Ильюши. Гуменник сидел на кровати, курил одну за одной, смотрел на пустое место рядом. В голове прокручивал вчерашнее: поцелуи, шёпот, «я тебя люблю». И то, как Илья успокоил его поцелуем, когда он заворочался во сне.       «Усыпил. Как ребёнка. Притворялся ласковым котёнком и я повелся».       Он усмехнулся. Горько, с каким-то звериным сожалением. Встал, натянул брюки, пошёл в большой дом — босиком, по росе, не чувствуя холода.       Теперь он стоял у окна, курил и слушал, как родные пожирают друг друга. Дядя Вано, который действительно брал взаймы и не отдавал. Димитра, который уехал раньше всех — на рассвете, с женой и детьми. Молодой племянник, который проиграл в карты крупную сумму и мог решиться на кражу.       — Это кто-то из своих, — рыдала тётка Мари, размазывая слёзы по щекам. — Свой украл у своих! Не бывало такого!       «А если не свой? — подумал Петя. — Если чужой? Русский студент из общаги, который полторы недели пил наше вино, спал в моей постели и улыбался мне в губы?»       Он не сказал этого вслух. Не мог. Потому что если скажет — дед убьёт не только Илью. Убьёт и его, Петю, за то, что привёл в дом вора. За то, что спал с врагом. За то, что оказался слабаком, которого обвёл вокруг пальца глупый русский мальчишка.       — Обыскать всё! — снова крикнул Барон. — Каждую комнату, каждый подвал! Вора найти живым или мёртвым!       Петя выпустил дым в открытое окно. В саду пели птицы — дурацкие, летние, радостные. Ему хотелось разбить стекло кулаком. Хотелось выть. Хотелось сесть в машину и рвануть куда-то — на юг.       Украл ведь азартный Малинин не только золото семейное и даже не икону. Что-то большее. То, что цыгане воруют у своих, но возвращают только один раз в жизни.       Петя затушил сигарету о подоконник, оставив чёрный след. Повернулся к братьям:       — Я на конюшню. Проверю лошадей.       — Иди, — бросил Барон, не глядя. — Всё равно от тебя толку нет.       — Ты чего бледный? — Петя вышел. На крыльце его догнал старший брат. — Перебрал вчера?       — Да. Перебрал, — ответил Петя, не глядя в глаза. — У меня парень… вчера был. Ушёл ночью, не попрощавшись. Вот и перебрал от боли, — брат хлопнул его по плечу, посочувствовал чему-то своему, мужскому. И ушёл обратно в дом — орать на дядю Вано.       Петя остался один со своими мыслями, сел на ступеньку, закрыл лицо руками. В голове стучало: «Как? Как он это сделал? Мы обкрадываем русских, а не наоборот. Это закон. Это порядок. Так было всегда».       Но Илья не знал законов. Или знал, но плевать хотел. Он пришёл, взял своё — и исчез. Будто его и не было. В комнате Петя не нашёл ничего, будто и не было Ильи никогда, будто испарился он навсегда.       В доме продолжали орать. Называли имена, грозили расправой, целовали иконы, клялись, что не брали. Свой на своего — это страшнее любого внешнего врага. И только Петя знал правду. И молчал, потому что правда эта страшнее: он впустил вора в сердце, а тот обчистил дом.       Когда Барон прикажет обыскать флигель — а он прикажет — Петя покажет пустую комнату. Скажет: «Я спал один. Никого не было». И братья поверят. Потому что кто поверит, что цыган влюбился в русского, а тот украл фамильные сокровища? Смех, да и только.       Петя встал, отряхнул брюки. Пошёл на конюшню: посмотреть на отдыхающих лошадей да побыть одному. В стойле он нервно сел на перевёрнутое ведро, достал новую сигарету.       — Илья, — сказал он вслух, в пустоту. — Если ты меня слышишь… чтоб ты подавился, — но голос его, к презрению собственному, дрожал. И Петя знал: он не желает Илье зла. Он хочет его найти. Посмотреть в глаза. Спросить: «Ты хоть что-то чувствовал? Хоть каплю? Или всё это ради денег?»       Цыгане винили друг друга, рвали на себе рубахи, клялись отомстить. Барон пил коньяк прямо из горла и обещал перерезать всех, кто уехал. Дядю Вано уже связали и допрашивали в подвале. И никто — никто — не вспомнил о русском студенте, который жил во флигеле целую неделю. Он исчез из их памяти, как будто его никогда и не было. Только Петя помнил, и как же ему хотелось забыть.

ЭПИЛОГ

      А Малинин начал новую славную жизнь. Он снял домик в пригороде, в районе Большого Фонтана — белые стены, черепичная крыша, веранда, увитая диким виноградом. И море. Море, вот-вот, совсем рядом, в пяти минутах ходьбы, и жизнь наконец обернулась большими деньгами, которых у Ильи теперь было вдоволь.       Он жил здесь три дня. Не прятался, улыбался прохожим, купался и наслаждался добрым солнцем. Утром пил кофе на веранде, смотрел, как чайки орут над водой. Днём ходил на пляж, загорал, чувствовал, как солнце выедает из кожи остатки ленинградской тоски.       Вечером открывал бутылку молдавского вина, садился за старенькое пианино, которое стояло в гостиной, и играл. Всё подряд — от Чайковского до «Цыганочки», которую выучил в том злополучном баре на Петроградской. Пальцы сами бежали по клавишам, извлекая интересную, но горькую мелодию.       Он усмехался, когда представлял цыган. Как они орали друг на друга, как винили бедного дядю Вано, как не вспомнили о нём ни разу. Ни разу, смешно. Илья Малинин, студент, вор со стажем, стёрся из их памяти, как луна скрывалась белой ночью.       — Чтобы было всё, — говорил он себе, поднимая бокал за очередной закат. — И ничего за это не было.       Он купил себе новые джинсы, новую куртку, сандалии и шляпу. Цепочка с кинжалом грела грудь. Мама бы гордилась, она всегда хотела для сына богатой судьбы. Независимой судьбы там, где-то далеко, точно не на холоде их прошлого.       На третий день он сидел за пианино после обеда, играл «Цыганочку» — лихую, с переборами, с тем особым ритмом, который запомнил по Петиным пальцам. Играл и улыбался — своей внутренней, довольной улыбкой. Он был счастлив. Почти.       Стук в дверь раздался в середине куплета.       Илья не вздрогнул. Он доиграл аккорд — лениво, на педали, — поставил бокал на крышку пианино и выдохнул тяжело, без удивления, как будто кого-то ждал.       — Ну наконец-то, — сказал он пустой комнате. — Кого там принесло? — только вот он знал.       Знал с той секунды, как услышал стук. Не почтальон, не соседка, не случайный знакомый, а тот, кто должен был прийти. Он открыл дверь, прислонившись плечом к косяку, загораживая проход — скорее для вида, чем всерьёз.       На пороге стоял Петенька.       В чёрной майке, с распущенными волосами, с двумя дорожными сумками у ног. Загорелый — по дороге на юг, видимо, успел подхватить солнце. Глаза — тёмные, уставшие, но живые, красивые, и весь он такой другой. Не мелкий барончик, что побоялся бы старшего слова. А взрослый интересный человек.       — Ну, здравствуй, студент, — сказал Петя. Голосом севшим то ли от дороги, то ли от волнения.       Илья секунду смотрел на него. Потом усмехнулся разлюбезной усмешкой, от которой у Пети подкашивались колени и внутри живота волнительно закручивался узел. Илья ещё прекраснее, чем в тот день, когда он его целовал. На носу от солнца возникли маленькие веснушки, а бледные родинки у носа почернели, выдавая всё своё очарование.       — Здравствуй, цыган. Я уж думал, ты не придёшь.       — Не мог не прийти, — Петя кивнул на сумки. — Пустишь?       И Илья отошёл в сторону. Петя занёс сумки в прихожую, огляделся. Белые стены, ракушки на подоконниках, море в открытое окно. Старое пианино, на котором Илья только что играл его — их — мелодию.       — Как нашёл? — спросил Илья, закрывая дверь. Спросил так, будто это было самым обычным делом — ждать бывшего любовника, чью семью удалось обокрасть.       — Ты сам сказал, — Петя повернулся к нему. — Тогда, в машине, что намылился в Одессу. Я запоминаю такие вещи, — Илья кивнул. Ничего не забывать — это было в стиле Пети.       — Ну, и человеческое мне не чуждо, — сказал он, разглядывая ту радость, что ему преподнёс этот день. — Мечты сбываются.       — А чужие сокровища. Это твоя мечта? — спросил Петя с долей обиды, разглядывая самодовольного Илью, что сделал вид, что не понял. Прошёл к пианино, взял бокал, допил одним глотком.       — Ты за этим пришёл? Сокровища требовать? — Петя подошёл ближе. Остановился в шаге, заглянул в глаза — голубые, наглые, любимые.       — Я пришёл поговорить. И попросить. Икона — фамильная. Камни — не мои, отцовские. Если ты их не вернёшь, меня убьют. Не сразу. Сначала Барон узнает, что это я привёл вора. Потом убьёт тебя, чтобы я всё видел… а потом, когда я настрадаюсь, и меня.       Илья поморщился, представляя всю ситуацию в, казалось бы, забытом Ленинграде. Он не думал, что всё так серьёзно. Думал, цыгане найдут козлов отпущения, распишутся в собственной глупости и продолжат жить поживать да добра наживать. Но чтобы Петю — родного сыночку…       — Я не тронул икону, — сказал он честно. — И камни. Все в сумках, в надёжном месте. Потратил только шестьсот рублей. На билеты, на этот дом, на вино. Остальное — цело.       Петя выдохнул благодарно, будто этого признания он ждал так долго. Плечи его опустились расслабленно, спуская переживаний тяжёлый груз.       — Шестьсот — не та сумма, за которую нас двоих убьют, — сказал он тихо. — Икону и камни верни. Пожалуйста, они наши, понимаешь… они не будут так нужны никому, кроме нас.       — А если не верну? — Илья поднял бровь с любопытством. В точности тот вечер в баре, когда его заставили играть по чужим правилам.       Но Петя не ответил. Вместо этого шагнул вперёд, прижал Илью к стене — спиной к белёной штукатурке, нос к носу. Обхватил за талию, вдохнул знакомый запах приятный, Илья такой приятный, как монеты из золота, так мягко ложащиеся в ладони.       — Тогда, — прошептал он в губы, — я сделаю вот так.       И поцеловал. Медленно, тягуче, пробуя на вкус — как в первый раз. Как в тот вечер, когда Илья проиграл в дурака и отдал поцелуй мягкий, не терпящий невзаимности. Илья закрыл глаза, ответил — не сразу, но как только ответил, понял: не обмануть. Не притвориться. Не сыграть роль. Потому что внутри всё плавилось, и сердце билось так часто, будто оно канареечное и заперто в клетке.       Петя отстранился первым с мягким, удовлетворённым стоном. Малинин даже сейчас, когда богатый внук Барона остался на мели, целовал его с таким честным, сахарным удовольствием, будто пил вино в дорогих ресторанах.       — Илья. Верни, мне очень нужно…       — Не верну, — Малинин улыбнулся, облизнул губы, и глаза его, как море голубые, блеснули таким наглым азартом, что что-то внутри Пети окончательно сломалось. — Давай сыграем.       — Во что?       — В дурака. Пять партий. Ты выиграешь пять раз — я отдам и икону, и бриллианты, и деньги, и даже мою подвеску, если хочешь, — он потрогал кинжал на шее. — А если выиграю я…       — Ты уже выиграл, — тихо сказал Петя, придерживая его в своих объятьях, намереваясь больше никогда не отпускать.       — Не перебивай. Если я выиграю хотя бы одну партию из пяти — ты остаёшься. Здесь. Со мной. Навсегда.