Бабочки в голове

      Сухая степь, где по-прежнему паслись могучие непокорные бизоны, пахла скорым невидимым дождём, пылью, щекотавшей ноздри. По старой памяти Имаму задержал дыхание, лип языком к нёбу в наивной надежде не чихнуть. Красно-жёлтый песок, впитавший жар солнца, на пару с мелкими камушками колол беззащитные голые ступни, забивался в складки, затихорился меж пальцев. Небольшая передышка перед входом в натужно зовущий его каньон, крик отчаянный, просящий, рассыпающийся слабостью, но слышимый. С минуту он опирался на кривую корягу, увенчанную собранными блестящими, гремящими, до смешного забавными и странными фетишами, вытер градовый пот со лба, посеревшим от долгих лет платком. Расстёгнутая рубашка пристала со спины, въелась в грудь, в районе сердца бурым расползающимся пятном. В мире на другой стороне так было всегда со дня инициации, когда появилась булькающая на болотном языке кровью дыра, а за место съеденного органа духи любовно поместили куколку. В один момент обещающую стать прекрасной бабочкой.       Со всех сторон за шаманом наблюдали десятки любопытных глаз духов, присматривали завлекающие, окутанные чужим присутствием бренчащие, фигуристые фетиши, мечтая найти свободный или отнять. Вопли из темноты каньона для них звучали пронзительнее, громче, однако же страх не пускал на помощь, да и нужна ли она нешаманья. Там обитала жуть, путь для смельчаков или безумцев, к какому типу принадлежал гость со стороны людей — можно строить замысловатые теории и грызться обсуждениями. Напоследок удар ступни не поднял ничего кроме красновато-охристого облака пыли, никакого грома, а обитатели прощально загудели, завыли, провожая гулом разномастных голосов. За причудливыми стенами закатного солнца шум пропал, оставив наедине со стенаниями, в глубине когти скребли, скрежетали по камням. На плечи скалы давили весом, не осыпаясь крошками на макушку. Вперёд во тьму для бесстрашных на саднящих ногах, несмотря ни на что, ведь долг звал. В нём нуждались, ждали спасительной руки.       Небо терялось из виду за практически сложенными сводчатыми арками, стало темно, как в детстве под лоскутным одеялом. Не хлопали крыльями грифы, теряя перья — частые гости ущелья, и койоты не выли заунывно, протяжно. Больше пыли, осевшей в носу, и кажется, лёгких, сухим кашлем выплёвывалась наружу. Удушливая затхлость кругом с вплетённым тяжёлым ароматом лилий. Ноги, сбитые в кровь, цепляли песчинки, острые мелкие камешки, красили и без того насыщенный железом песчаник в красный, как рубаху на груди можно было выжимать, если, конечно, отдерётся от мяса. Пальцы на ступнях хрустко что-то поломали, громко и непривычно, посему Имаму обращён взглядом на песок. Припылённые сломанные, теперь, рёбра, не разобрать животные, предшественников с его стороны, но и не ветка, как ожидалось. Они ранили, остались в ступне, завязнув, и хотелось выругаться, однако шаман убеждён: грубости не для мира духов. Это людская грязь, не место ей в природном лоне, оттого смолчал. Осколок выходил неохотно медленно, растягивал страдания, цепляясь неровными краями альпинистом за отвесные скалы. Больше останавливаться нельзя, как бы скверно не было, затихающие крики торопили, хлестали хромающего по пяткам.       С каждым новым шагом в ступнях росла пульсация боли, непонятный сгусток субстанции неминуемо грозился разорваться в тот же миг. И вместе с этим цель приближалась, даровала спокойствие. Имаму обычно полагался на чуйку, никогда прежде не подводившую, сейчас подсказывающую продолжать путь. Вопреки, он остановился пробиваемой рокочущей дрожью, не понимал, взаправду ли кости сотрясались. Ладони мокли до скользящей коряги, сползающих по шесту. Хрип разрывал грудь, стремясь наружу, ломая рёбра. По покатой спине щекотными дорожками пот катился льдинками, будто прямиком из лимонада. Рядом могущественный дух, сочащийся силой, вгоняющий в оцепенение и ужас, ставящий шамана на колени, разыгрывающий спектакль одного хитрющего актёра.       — Покажись, — хотел звучать уверенно, жаль, голос задрожал. На зов шаман никто из духов, живущих в фетишах, не откликался, как бы ни бренчал пальцами на помощь. Ощущал давящий взгляд, совсем не добрый. — Зачем звал? Хэй!       Показалось, они встретились взглядами. У духа липкий, смолянистый, пробивающий ознобом, в нём вязнешь, тонешь, задыхаешься, кашляешь, царапаешь горло до кровавых полос. И Имаму пропустил, когда из разлома, которого однозначно ранее не было, прям над головой возник зверь, косматый, мощный почти медведь, а вместо морды голый череп, перемазанный бурым, смердящий теми далёкими, давно отцветшими лилиями. Он возник резко, не дав опомниться, как молния, бьющая по дереву.       — Э-этлелооаэт! — кричал череп с окровавленной пастью.

***

      Беспокойное блуждающее сердце колошматит в груди, как по барабану резко, десятками ладоней одновременно, не прекращая, не останавливаясь. Дрожащие руки размазывают по лицу маслянистый пот со лба, перемешивают с не менее солёными слезами. Требуется ещё минуты три, а то и все пять, чтобы прийти в себя. Впервые за десятилетия практики дух сам сначала звал на ту сторону, а после, показавшись, прогонял, точно злостного нарушителя. Слабое человеческое тело, ещё адаптируется к окружению, к вернувшемуся хозяину, казалось, за столько лет он привык, как обрушивают с треском. Имаму дышит через раз, бьётся рёбрами о притянутые колени, скребёт их же, ощущает ничтожно маленьким. Нашёптывает подручным духам в фетишах что-то простецкое и невнятное — трусливо отвечают те, так же невпопад. Легчает.       Имаму нервно подскакивает на месте, на раскуроченной постели, путается в скомканном, пахнущим горьким по́том кошмара белье, от натужного продолжительного стука во входную дверь и не верит. За окном непроглядная ночная темень, все спят, и он тоже до недавнего момента, если сноходчество в мир на ту сторону можно назвать сном. И если, конечно, не приключилась с кем-то из местных напасть. Духи в округе миролюбивые, редко беззлобно могут пошутить, но не вредят. Вряд ли, но кто-то из сельчан напился и спутал порог дома. Если так, то от хозяина не убудет, проведёт бедолагу досыпать, травяной настойки от похмелья вдобавок напоит. Реальность встречает покалыванием фантомных песчинок в ступнях, вместо утопания в быстро найденных мышино-серых тапочках. Ломиться начинают с удвоенной силой, подгоняют… опять.       Колкие импульсы стреляют в икрах на шагах, спуск по лестнице быстрый, пусть тело требует неповоротливых медвежьих перекатов, на середине дыхание перехватывает до темноты перед глазами. Чуть не летит кубарем — духи хватают за шкирку слепыша. Последствия, чтоб их эти последствия! По-стариковски шаркает по ковру лавки торопливо, успевает к очередной глухой долбёжки по доске. «Лишь бы краска не облупилась», — надеется. За стеклом входной двери в электро-лунным свете не разобрать ничего, кроме фигуры мужчины, с профилем для чеканки монет. Все домашние вместе тянут носами воздух, разгадывая незваного незнакомца, пахнущего ядрёно-горько Фордом, немного рабочим по́том, не таким как у самого после пробуждения. Губы пересыхают от вкусного сочетания идеально подобранного аромата к телу, спешит облизать. Чужак примчался издалека, суетного большого города, где все охотятся за секундами, несёт волнением, беспокойством, настороженностью, но не опасностью в сердце. Дверь отворяется со скрипом, не вовремя хозяин вспоминает про несмазанные петли, обещает заняться утром, или как разберётся с визитёром.       На пороге типичный белый воротничок, каких показывают в Голливудских фильмах: в наглаженном костюмчике последней модели, не удивительно, что попал парфюмом в резонанс со своим запахом. Педант — не самая приятная порода людей, не самая любимая лично у Имаму. Гость замечает колкий изменившийся взгляд хозяина, не теряет усталой улыбки, однако ж молчит, недолго.       — Неловко, чёрт, — тихо ругается Педант. — Мне нужен шаман. Я приехал издалека. Прошу прощения за беспокойство. Мне чертовски неловко, что разбудил…       Надоедает пространная болтовня, негодует за разрыв шаблона: белый воротничок, а мямлит ребёнком перед учителем. Обычно первые наезжали, скандалили чуть, что не по их, скверные. Вновь пахнуло кардамоном, значит новый виток волнения, значит стоит сбавить недовольство. Монолог прерывается в одно движения хозяина, распахнувшего дверь в тёмную обитель, ещё свет забыл включить. Духи над ухом щебечут: «А шамана поближе не нашлось? Он фетиш… Да-да-да, интересный, как и фетиш, как дом для духов!» Смотрит в упор и не замечает чего-то необычного, следов одержимости. Принюхивается, почти чихает от раздражающего Форда, но ни одной подозрительной ноты не улавливает. Позволяет перешагнуть порог лавки-дома, любезно выключателем зажигает лампу. Холодок недовольства духов пробегает по спине тараканьими лапками незаметной гостью судорогой. Любопытная головушка крутится по сторонам с открытым ртом, цепляется взглядом за сушёные травы, замершие пучками под потолком, скользит по пузырькам с лечебными настойками.       — Я ждал кости, черепа, склянки с вырванными глазами и костёр посередине шатра! Пока ехал, увидел вывеску твоей лавки, немного разочаровался.       Шатёр? Имаму чувствует дикую сводящую плечи усталость, предпочитает смолчать, нежели рычать на долбанные стереотипы. Смирился много лет назад, что от него посетители ждали маску с черепом, рогами, перьями, мантию из шкур, шею, обвешанную талисманами, кожу забитую татуировками, символикой духов. Никак не растянутую бежевую футболку с воодушевляющей надписью, клетчатых пижамных шортов, мягких тапочек. Ему даже не хочется ворчать, объяснять очевидные вещи, лишь тяжело вздыхает, пожимает плечами.       — Я — Итан. — Запоздало, но протягивает руку для знакомства. Тоже мокрая, как и шаманская. Рукопожатие быстрое, сцепились на миг, расцепились по-деловому, по-партнёрски.       — Имаму, — представляется хозяин, уводя за собой под лестницу на кухню. — Чаю или бренди, Итан? Ты же пёрся в такую даль по делу, а не поглазеть на шамана? — вырывается с недовольством, сонной усталостью, по крайней мере, так хочет верить, чтобы не спугнуть.       — Серьёзно? Электрочайник? — Итан плюхается почти не глядя спиной в плетёное кресло с самовязанной любовью и заботливыми руками подушкой, обычно занимаемое шаманом.       Терпение лопается воздушным шариком, разлетается на лоскуты. Имаму кобрывым броском поворачивает голову наполовину, сверлит взглядом ястребиным.       — Я, что, не могу жить по-человечески, с удобствами? Чем тебя чайник удивляет? — с ним же в руках шаман напирает, едва не брызгает слюной, проливает холодную кипячёную воду на стул с подушкой, где ему сидеть. — Я налоги для чего плачу, чтобы листом подтираться?       — Единение с природой? Жизнь в глуши? Естественность, не?       — Я шаман, а не отшельник! — будто рявкает на развалившегося в кресле Педанта.       — Ты точно шаман? Или шарлатан-приколист? Нет, только давай по-серьёзке, я заплачу за чай, за ночлег, за то, что у тебя клёвое место для тусовок. Но пойми, мне нужен настоящий шаман.       — Ну вот он я, из плоти и крови, как и ты, что дальше? Ты бы про заплатить раньше времени не зарекался, в неприятную ситуацию так попасть можешь в иной раз. Совет на будущее, вдруг ещё понадобиться помощь нешарлатана.       Хочет выпустить духов, припугнуть, чтобы те покусали за пятки, и сдерживается. Ставит чайник, не садиться, не потому что мокро, потому что в голове застряли слова духов про живой фетиш.