Твой человек

Сцена рядом со Звёздным домом оказалась большой. Даже слишком большой для утра, жары и людей, которые ещё вчера стояли в очереди, держа в руках бутылки воды и мятые анкеты. Она возвышалась над площадкой, открытая со всех сторон, с чёрным настилом, микрофонными стойками, проводами, колонками и лестницей, по которой нужно было подниматься так, будто ты уже согласился, что на тебя будут смотреть. Снизу она казалась почти телевизионной. Не декорацией даже, а обещанием: если выйдешь — спрятаться уже не получится. Дима смотрел на неё и чувствовал, как волнение становится физическим — где-то под рёбрами, в ладонях, в горле. На такой сцене нельзя было просто «попробовать». На такой сцене нужно было быть. Встать. Вдохнуть. Удержать внимание. Не исчезнуть. Толпа же правил не имела. Она жила своим дыханием: напирала, рассыпалась, снова собиралась, гудела, как горячий трансформатор. Кто-то рядом репетировал припев так громко, будто от этого зависела не карьера, а жизнь. Девушка в белых джинсах плакала в телефон: «Мам, я не знаю, мне страшно». Парень с осветлёнными кончиками волос ходил кругами и разминал шею, как спортсмен перед боем. Охрана просила не толпиться у прохода. Никто не слушал. Дима стоял чуть в стороне вместе с Корнелией и Владом. Это «вместе» появилось сразу. Так быстро, что Дима не успел насторожиться. Обычно он не любил внезапных компаний. В них приходилось заново искать своё место, выбирать интонацию, понимать, где можно шутить, а где лучше промолчать. Но здесь всё сложилось как-то само. Корнелия говорила, Влад отвечал, Дима вставлял короткие реплики, и через десять минут стало казаться, что они не познакомились только что, а просто нашли друг друга после короткой паузы. — Я думаю, — сказала Корнелия, оглядывая площадку, — если сегодня все будут петь одновременно, я лягу на пол и буду петь оттуда. — Это тактика? — спросил Влад. — Это отчаяние. — Отличная тактика. — Главное — запомниться, — сказала она. Дима посмотрел на сцену. — Если лечь на пол, тебя точно запомнят. — Вот. А вы сомневались. — Я не сомневался, — сказал Влад. — Я мысленно выбирал место, где лечь рядом, чтобы поддержать номер. Дима повернул голову. — То есть вы дуэтом? — Трио, — сказал Влад сразу. — Ты тоже с нами. — Я? — Конечно. Ты будешь драматически смотреть в небо. — Почему я? — У тебя лицо подходящее. Корнелия расхохоталась. Дима хотел возмутиться, но вместо этого тоже улыбнулся. Влад смотрел на него с таким явным удовольствием от собственной шутки, что злиться было невозможно. Он вообще улыбался как-то без защиты — открыто, легко, почти нагло, но не от желания понравиться всем сразу. Скорее от избытка жизни. В нём было много движения: плечи, руки, взгляд, поворот головы. Он будто не умел экономить себя. Дима, наоборот, всю жизнь учился себя собирать. В этом и было первое непонимание. Влад казался слишком прямым. Слишком телесным. Слишком уверенным в том, что можно подойти близко, хлопнуть по плечу, рассмеяться, сказать что-то глупое — и мир не рухнет. Дима так не умел. Вернее, умел, но не сразу. Ему нужно было время, чтобы разрешить человеку оказаться рядом. Нужно было понять, не станет ли это опасным, не воспользуются ли, не вытолкнут ли потом так же легко, как впустили. С Владом это время почему-то сокращалось. Опасно сокращалось. — Ты чего такой серьёзный? — спросил Влад. Дима моргнул. — Я? — Нет, мужчина за тобой с бутылкой кефира. Дима невольно оглянулся. Влада это очень развеселило. — Я серьёзный, потому что мы на кастинге, — сказал Дима, возвращаясь взглядом к нему. — А, точно. Надо страдать. — Желательно профессионально. — Я могу. Влад моментально изменился в лице: опустил взгляд, трагически сжал губы, положил руку на грудь и посмотрел куда-то вдаль так, будто уже проиграл всё, ещё не начав. — Не верю, — сказал Дима автоматически. Влад замер. Потом посмотрел на него — уже не играя. — Ого. — Что? — ГИТИС? Дима прищурился. — С чего ты взял? — «Не верю» с такой интонацией не говорят случайные люди. Корнелия заинтересованно повернулась к Диме. — Ты из ГИТИСа? — Учусь. — Вот! — сказала она. — Я знала, что у тебя такое лицо неспроста. — Что у меня с лицом? — спросил Дима. — Оно всё время что-то знает. Влад кивнул. — Да. И осуждает. — Я никого не осуждаю. — Ты осудил моё страдание. — Оно было неубедительным. — Вот видишь. Дима рассмеялся. Коротко, почти неожиданно для себя. И Влад на секунду замолчал. Ненадолго. Но Дима заметил. Влад смотрел на него так, будто этот смех оказался для него отдельным открытием. Будто он хотел повторить шутку, проверить, получится ли снова. Будто Дима вдруг перестал быть просто новым знакомым Корнелии и стал человеком, реакцию которого интересно ловить. Дима отвёл взгляд первым. Не потому что смутился. Ну, почти не потому. Просто глаза у Влада были слишком невозможные для такого раннего утра. Голубые, чистые, открытые — и почему-то совсем не пустые. В них не было той телевизионной гладкости, которой Дима опасался в красивых людях. Наоборот, чем дольше Влад смотрел, тем больше в нём проступало мальчишеское упрямство, азарт и какая-то странная честность. Дима поймал себя на том, что хочет узнать, какой Влад, когда не улыбается. И это было уже любопытством. Настоящим.

***

Их вызывали не сразу. Время растягивалось. Ожидание оказалось отдельным испытанием. Сначала все были бодрыми — шутили, пили воду, повторяли слова песен, делали вид, что контролируют ситуацию. Потом солнце поднялось выше, тень стала короткой и бесполезной, голоса начали хрипнуть ещё до выступлений, а радость от «нас позвали дальше» превратилась в липкую усталость. Корнелия ушла к кому-то знакомому, пообещав вернуться «через две секунды», что в её системе времени означало всё что угодно от пяти минут до получаса. Дима и Влад остались вдвоём у ограждения. Не совсем вдвоём — вокруг была толпа, камеры, организаторы, участники, шум. Но всё равно почему-то вдвоём. Влад сел прямо на край низкого бетонного бордюра, вытянул ноги и посмотрел снизу вверх. — Садись. — Здесь грязно. — Мы на кастинге, а не в музее. Дима посмотрел на бетон. Потом на свои джинсы. Потом снова на Влада. — Ты всегда такой убедительный? — Это дар. — Скромный ещё. — Это второй дар. Дима рассмеялся и сел рядом. Бордюр был тёплый от солнца. Неприятно тёплый, почти горячий. Дима поставил сумку между коленями, достал бутылку воды и сделал глоток. Вода уже нагрелась, но всё равно была лучше, чем ничего. Влад протянул руку. — Дай? Дима без раздумий отдал. И только когда Влад сделал глоток из его бутылки, понял, что это должно было бы показаться слишком быстрым. Слишком свойским. Они знакомы меньше часа. Нормальные люди, наверное, спрашивают, можно ли. Или хотя бы говорят «ничего?». Влад просто взял. Дима просто дал. И мир не рухнул. — Спасибо, — сказал Влад, возвращая бутылку. — Пожалуйста. Пауза. Не неловкая. Просто новая. Дима смотрел на сцену, Влад — на людей. Плечо Влада иногда задевало его плечо, когда он поворачивался. Не сильно. Но Дима каждый раз замечал. И каждый раз почему-то не отодвигался. — Ты правда из ГИТИСа? — спросил Влад. — Правда. — А зачем тогда сюда? Вопрос был простой. Без подвоха. Но Дима всё равно не сразу ответил. Он мог сказать то, что говорил на интервью: хочу попробовать, здесь больше возможностей, интересно. Всё это было правдой. Но рядом с Владом почему-то не хотелось говорить только правильную правду. Хотелось сказать ту, которая не помещается в микрофон. — Не знаю, — сказал он наконец. — Наверное, стало тесно. Влад повернулся к нему. — Где? — Везде. Он сам удивился, что сказал это. Слишком честно. Но Влад не засмеялся. Не уточнил сразу. Просто смотрел. И в этом молчании Дима вдруг почувствовал, что можно продолжить. — В театре… есть свои сложности. В институте — свои. В Москве всё время нужно доказывать, что ты неслучайно здесь. Я устал немного. — От доказывания? — От того, что тебе всё время кто-то разрешает или не разрешает быть. Влад молчал. Дима пожал плечом, будто хотел обесценить собственные слова. — Глупость. — Не глупость, — сказал Влад. Очень просто. Без интонации утешения. И от этого почему-то слова стали действительно важны. Дима посмотрел на него. — А ты зачем? Влад усмехнулся, но не сразу ответил. Провёл ладонью по волосам, убирая их назад. На солнце волосы казались золотистыми, почти медовыми. У него были сильные руки — Дима заметил это ещё при знакомстве. Не специально заметил. Просто. — Я с детства этим занимаюсь, — сказал Влад. — Танцы, сцена, музыка. Наверное, для меня это… ну, логично. — Логично прийти туда, где несколько тысяч человек хотят то же самое? — Очень логично, да. Дима улыбнулся. — Убедил. — Я не знаю, — признался Влад после паузы. — Просто кажется, что надо. Что если не прийти, потом будешь злиться на себя. Дима медленно кивнул. Это он понимал. Именно так. Если не прийти, потом всю жизнь можно будет говорить себе, что всё равно бы не получилось. Но где-то глубоко знать: ты даже не проверил. — Вот, — сказал Дима. — Значит, мы оба здесь из-за злости на будущего себя. Влад рассмеялся. — Красиво сказал. — ГИТИС. — Пользуешься? — Иногда. — Опасный человек. — Очень. Влад вдруг толкнул его плечом. Легко. Дружески. Дима качнулся в сторону, удержал равновесие и посмотрел на него с притворным возмущением. — Ты чего? — Проверяю опасность. — И? — Пока терпимо. Дима толкнул его в ответ. Тоже плечом. Влад не качнулся почти совсем — он был крупнее, устойчивее, и это почему-то вызвало у Димы желание попробовать сильнее. Он толкнул ещё раз. Влад рассмеялся и упёрся плечом обратно, не давая ему выиграть. Получилась совершенно идиотская борьба на бордюре. Двое почти взрослых людей, которые пришли на серьёзный кастинг, сидели под солнцем и толкались плечами, как школьники. Корнелия вернулась именно в этот момент. Остановилась. Сложила руки на груди. — Я отошла на десять минут. — На двадцать, — сказал Влад. — И вы уже дерётесь? — Это не драка, — сказал Дима. — Это проверка опасности, — добавил Влад. Корнелия посмотрела на них. Потом медленно улыбнулась. — Ясно. — Что ясно? — насторожился Дима. — Всё. — Ничего тебе не ясно. — Конечно. Она села на корточки перед ними и понизила голос: — Только не убейте друг друга до сцены. Мне нужны свидетели моего величия. — Мы постараемся, — сказал Влад. — Говори за себя, — сказал Дима. Влад повернулся к нему с видом глубочайшего предательства. — Значит, так? — Конкуренция. — Я запомню. — Запоминай припев. Корнелия опять засмеялась. И Дима вдруг понял, что ему хорошо. Странно, неуместно хорошо. Вокруг всё ещё был кастинг, неопределённость, жара, толпа, страх, что тебя не выберут. Но внутри появилась точка опоры. Не уверенность в результате — нет. Скорее ощущение, что если сейчас всё провалится, он всё равно не исчезнет окончательно. Потому что есть с кем пошутить. Есть кто-то, кто толкнёт плечом. Есть кто-то, кто поймёт с полуслова. Влад снова задел его плечом. На этот раз не играя. Просто сел ближе, чтобы пропустить проходящих людей. Дима мог отодвинуться. Не отодвинулся.

***

Что они пели в тот день, Дима потом вспоминал смутно. Не потому что было неважно. Наоборот. Просто память иногда странно выбирает, что сохранить. Она оставила жар от сцены через подошвы. Ослепляющий свет. Микрофон, который оказался тяжелее, чем выглядел. Обрывки голосов. Корнелию, которая перед выходом взяла его за руку и сказала: «Только не думай слишком много». Влада, который за секунду до своего выхода хлопнул Диму по спине и сказал: «Давай, Димка». Оставила глаза Влада после. Когда Дима спустился со сцены, не до конца понимая, хорошо спел или плохо, прошёл или нет, слышали его или просто терпеливо ждали следующего, Влад стоял у ограждения и смотрел так, будто ответ был очевиден. — Ну? — спросил Дима. — Что ну? — Как? — Нормально. Дима нахмурился. — Нормально? Влад выдержал паузу. Слишком длинную. Потом улыбнулся. — Очень нормально. — Идиот. — Зато честный. — Ты не честный, ты драматургически невыносимый. — Опять актерствуешь? — Это уже личное. Влад рассмеялся и вдруг обнял его одной рукой за плечи. Так легко, будто делал это всю жизнь. Дима напрягся ровно на одну секунду. Не от неприятия. От неожиданности. Влад был тёплый, сильный, пах солнцем, тканью футболки, потом и каким-то простым летним запахом — не парфюмом даже, а улицей, движением, жарой. Его рука лежала на Диминых плечах уверенно, без вопроса, но и без давления. Просто: ты, я, все хорошо, пошли дальше. Дима позволил. Больше того — через несколько шагов сам чуть подался ближе, потому что так идти оказалось удобнее. И спокойнее. Они шли по площадке в обнимку, а Корнелия впереди размахивала руками и рассказывала, что после всего этого им срочно нужна вода, еда и «что-нибудь человеческое, потому что кастинг — это не человеческое». Дима слушал её вполуха. Он думал о том, что чужая рука на плечах обычно ощущается как вторжение. Но рука Влада ощущалась как опора. Негромкая мысль. Даже не мысль, скорее телесная отметка. Рядом с ним было легче идти. Вот и всё. Когда Влад убрал руку, чтобы достать телефон, Дима почувствовал это почти физически. И тут же разозлился на себя за это. Глупость. Они знакомы несколько часов. Просто жарко, шумно, нервно. Просто организм цепляется за любого, кто оказался безопасным. Просто после кастинга все немного не в себе. Влад, не замечая его внутренней попытки всё объяснить, посмотрел на экран телефона и сказал: — Мне надо за одеждой. — За какой? — спросила Корнелия. — Ну… нормальной. Дима оглядел его футболку и джинсы. — А это что? — Это одежда. — Логично. — Но не та. Корнелия оживилась. — О! Пойдём по магазинам. — Кто пойдёт? — уточнил Дима. — Мы. — Мы? — Конечно. Влад посмотрел на Диму с видом человека, которому только что предложили совершенно естественный план. — Ты идёшь? — Я-то почему? — Потому что у тебя лицо, которое осуждает плохие футболки. — У меня универсальное лицо. — Тем более пригодишься. Корнелия хлопнула в ладоши. — Решено. Дима хотел сказать, что у него вообще-то есть дела. Что он устал. Что ему нужно домой, переодеться, подумать, прийти в себя, позвонить родителям, разобраться, что будет дальше. Но вместо этого услышал собственный голос: — Ладно. Влад улыбнулся. Так, будто почему-то был уверен, что Дима согласится. И Диму это должно было раздражать. Но не раздражало.

***

По магазинам они пошли втроём. Москва после кастинга казалась нереальной. То есть она была такой же: машины, переходы, витрины, люди, июньское солнце, пыль, горячий воздух от дороги. Но Дима смотрел на всё немного иначе. Как будто за один день город успел сдвинуться на несколько сантиметров, и теперь привычные улицы стояли под другим углом. Корнелия шла впереди и командовала процессом. — Нет, это ужас. — Почему? — спрашивал Влад, держа футболку перед собой. — Потому что у тебя глаза, а не рекламный щит. — Глубоко. — Я художник. Дима стоял рядом, скрестив руки на груди. — Эта лучше. Влад повернулся к нему. — Почему? — Потому что не спорит с тобой. — Одежда может спорить? — Твоя предыдущая кричала. Корнелия ткнула пальцем в Диму. — Вот! Я же сказала — лицо, осуждающее плохие футболки. — Я не лицо, — сказал Дима. — Сегодня — лицо. Влад приложил выбранную футболку к себе и посмотрел в зеркало. Дима посмотрел тоже. Случайно. Ну почти. Влад в отражении казался старше, чем был. Может, из-за роста. Может, из-за плеч. Может, из-за той спокойной физической уверенности, с которой он занимал пространство. Но когда он повернулся к Диме и сделал серьёзное лицо, будто ждал приговора, снова стал мальчишкой. — Ну? — Терпимо, — сказал Дима. — Это максимум твоей похвалы? — Нет. — А максимум какой? Дима сделал вид, что думает. — Не вызывает желания уйти. Влад приложил руку к сердцу. — Я тронут. — Не переигрывай. — Не веришь? — Не верю. Они оба рассмеялись. Корнелия смотрела на них с каким-то странным удовольствием, как человек, который видит начало шутки раньше, чем остальные услышали первую фразу. — Вы знакомы день, — сказала она. — И? — спросил Влад. — Ничего. Просто сообщаю. Дима пожал плечом. — Может, день насыщенный. — Очень, — сказала Корнелия. Они ели мороженое на улице, потому что Корнелия сказала, что без мороженого «летние приключения не приключения». Влад купил всем, не слушая возражений, а когда Дима попытался вернуть деньги, посмотрел на него так возмущённо, будто тот предложил оскорбить его семью. — Ты серьёзно? — Что? — Я купил мороженое. — Я заметил. — Это жест дружбы. — Через финансовую операцию? — Через пломбир. Дима убрал деньги. — Ладно. Пломбир так пломбир. — Вот. Они сидели на бордюре у торгового центра, и июньский ветер трепал волосы Влада, выбивая пряди из ободка. Дима смотрел на это и думал, что Влад странный. Не в плохом смысле. Просто неожиданный. Он был одновременно уверенным и совершенно открытым. Мог выглядеть сильным и взрослым, а через секунду смеяться над глупостью, спорить с Корнелией о цвете футболки, серьёзно обсуждать мороженое как основу дружбы. Он не пытался казаться сложнее, чем был. И это само по себе делало его сложным. Дима не знал, как вести себя с такими людьми. Но почему-то уже хотел узнать. — Ты где живёшь? — спросил Влад внезапно. Дима назвал район. — С родителями? — Да. — А я один. Родители переехали за город. — Счастливый. — Иногда. Иногда холодильник пустой. — Трагедия взросления. — Зато можно громко слушать музыку. — И есть мороженое на ужин? — Вот видишь, ты понимаешь. Дима улыбнулся. — Это пугает. — Что? — Что понимаю. Влад посмотрел на него. Улыбка осталась, но взгляд стал внимательнее. — А что тут пугаться? Дима отвёл глаза к дороге. — Не знаю. Он правда не знал, как объяснить. Пугало не то, что они понимают друг друга. Пугало, как быстро. Обычно совпадения требуют времени. Люди подстраиваются, проверяют границы, ошибаются, исправляются. А здесь будто кто-то заранее настроил их на одну частоту, и они просто включились. Это не могло быть нормально. И всё равно было.

***

Внутренний кастинг продолжался. Дни начали складываться в странную летнюю последовательность, где всё было одновременно важным и непонятным. Сначала отсеивали толпу. Потом звали снова. Потом были новые списки, новые ожидания, новые разговоры, вопросы, прослушивания, съёмки, какие-то анкеты, собеседования, медосмотры, просьбы приехать туда-то, быть тогда-то, принести это, подписать то. Всё лето стало ожиданием. Не отдыха. Не каникул. А решения, которое всё время откладывали. Дима привык жить в состоянии «посмотрим». Театр этому учил. Институт тоже. Но здесь «посмотрим» было другим: телевизионным, масштабным, странно затягивающим. Ты вроде бы ещё никто, но тебя уже снимают. Тебя вроде бы ещё не выбрали, но ты уже ходишь по коридорам, где могут выбрать. Ты вроде бы свободен, но всё лето держишь телефон рядом, потому что звонок может изменить планы на день, неделю, жизнь. И почти во всех этих днях был Влад. Сначала случайно. Потом постоянно. Потом так естественно, что Дима перестал отмечать момент, когда они стали парой в бытовом смысле слова — не романтическом, не официальном, не осознанном, а просто: если где-то есть Дима, рядом, скорее всего, будет Влад. Если где-то есть Влад, он обязательно оглянется, где Дима. Корнелия называла их «комплектом». — Где второй? — спрашивала она, видя одного. — Какой второй? — делал вид, что не понимает Дима. — Твой. — У меня нет второго. — Ага. Через минуту появлялся Влад. — Где Дима? Корнелия просто смотрела на него. Влад смотрел в ответ. — Что? — Ничего. Комплект собран. Иногда Дима оставался у Влада. Сначала на один вечер. Потом на ночь, потому что поздно, потому что завтра снова ехать, потому что родители Влада за городом, потому что «да брось, у меня места полно», потому что «не придумывай, утром вместе поедем». Потом это стало почти привычкой. Квартира Влада была московской, летней, немного подростковой в своей свободе. Без постоянного взрослого присутствия она казалась пространством, где можно было дышать иначе. Музыка играла громче, чем нужно. На кухне часто заканчивалась нормальная еда, зато находились хлопья, чай, какие-то печенья и случайные продукты, которые Влад покупал без системы. Окна держали открытыми, но жара всё равно заходила внутрь и ложилась на мебель, на пол, на кожу. По вечерам они сидели на кухне, на полу в комнате, на подоконнике, на балконе. Говорили обо всём подряд. О музыке. О театре. О детстве. О Москве. О том, кто как попал сюда. О смешных людях на кастинге. О том, что будет, если их не возьмут. О том, что будет, если возьмут. Последнее обсуждать было страшнее. — А если реально? — спросил Влад однажды ночью. Они лежали на полу в комнате, потому что там было прохладнее. Окно было открыто, с улицы доносились редкие машины и чей-то смех. Вентилятор гудел так устало, будто тоже проходил кастинг. Дима лежал на спине, глядя в потолок. — Что реально? — Если нас возьмут. — Тогда нас возьмут. — Гениальный ответ. — ГИТИС. — Ты злоупотребляешь. Дима улыбнулся в темноте. — А ты боишься? Влад молчал дольше обычного. — Да. Дима повернул голову. В темноте лицо Владо было видно не полностью — линия лба, нос, светлые волосы, плечо. Но голос был честный. — Я тоже, — сказал Дима. — Со стороны и не скажешь. — Я тренированный. — А внутри? — Внутри я иногда хочу сбежать. Влад повернулся к нему. — Правда? — Правда. — Но не сбежишь? Дима посмотрел обратно в потолок. — Не знаю. Секунду спустя Влад протянул руку и ткнул его пальцем в плечо. — Не сбежишь. — Ты откуда знаешь? — Я не разрешаю. Дима фыркнул. — Серьёзный аргумент. — Железный. Палец Влада остался на его плече ещё на мгновение. Потом ладонь опустилась рядом. Не касаясь. Дима чувствовал её тепло у себя сбоку. Смешно, потому что жара и так стояла невозможная, но это тепло было отдельным. Не температурой. Присутствием. — А ты? — спросил Дима. — Что я? — Не сбежишь? — Если ты не сбежишь, я тоже. Дима повернул голову снова. Влад смотрел на него. Спокойно. Без улыбки. И Дима вдруг почувствовал, как внутри что-то тихо сдвинулось. Не рухнуло. Не вспыхнуло. Просто встало на место. Как будто эта фраза была не про кастинг. Не только про него. Если ты не сбежишь, я тоже. Он тогда не знал, почему она останется с ним надолго. Просто запомнил.

***

Их тактильность появилась не как событие. Она просто росла. Сначала Влад хлопал Диму по плечу после прослушиваний. Потом обнимал одной рукой, когда они шли. Потом мог положить подбородок ему на макушку, потому что был выше, и смеяться, когда Дима возмущался. — Ты тяжёлый. — Я морально поддерживаю. — Ты морально давишь. — Это почти одно и то же. Дима мог уронить голову Владу на плечо в метро, когда они ехали после очередного собеседования и оба почти засыпали стоя. Влад, не просыпаясь толком, просто обнимал его крепче за плечи, чтобы Дима не качнулся в сторону. Они могли сидеть на диване у Влада, занимая почему-то одну половину, хотя вторая была свободна. Могли пройти полдня так, что предплечье Влада лежало у Димы на плечах, а Димина рука цеплялась за его футболку, когда они смеялись или переходили дорогу. Они не думали, как это выглядит. Совсем. Для Димы это не было странным, потому что с Владом тело переставало быть настороженным. Оно, наоборот, расслаблялось быстрее, чем голова успевала подобрать объяснение. Влад был рядом — и можно было чуть меньше держать оборону. Для Влада, кажется, всё было ещё проще. Ему нравилось касаться людей, которых он считал своими. А Дима очень быстро стал своим. Слишком быстро. Но кто их спрашивал. Однажды Корнелия увидела, как они идут от входа в какой-то офис, где было очередное собеседование: Влад обнимает Диму за шею, Дима держит его руку двумя пальцами, чтобы она не съезжала, и оба спорят о том, кто хуже спел вчерашнюю распевку. Корнелия остановилась у машины. — Вы понимаете, что ходите как братья, которых потеряли в детстве и наконец нашли? Дима посмотрел на неё. — Это оскорбление или диагноз? — Наблюдение. Влад притянул Диму чуть ближе. — Мы просто экономим место. — На улице? — Москва тесная. Корнелия покачала головой. — Безнадёжные. — Зато компактные, — сказал Дима. Влад рассмеялся так громко, что прохожая обернулась. И Дима снова почувствовал это: радость от того, что Владу смешно именно с ним. Не вообще. Не в компании. А от его фразы. Это было мелкое самодовольство, наверное. Или нет. Может быть, так и узнают своих: по желанию повторять глупость, если она заставила другого человека улыбнуться.

***

Лето шло. Июнь перешёл в июль. Толпа кастинга осталась позади, но ощущение конкурса никуда не исчезло. Просто стало тише, скрытнее. Теперь они ждали звонков, списков, решений, встреч. Иногда им казалось, что всё идёт хорошо. Иногда — что о них забыли. Иногда — что всё это вообще сон, который закончится обычным сентябрём, учебой, театром, прежними коридорами. Дима ловил себя на том, что меньше боится любого исхода, когда рядом Влад. Если не возьмут — они переживут. Если возьмут — тоже. Если ничего не понятно — можно позвонить Владу, и станет хотя бы смешнее. Они часто ходили по Москве просто так. Без цели. Потому что дома сидеть было душно, а ожидание легче переносилось в движении. Покупали воду в киосках, заходили в магазины, спорили о музыке, садились в тени на лавки, кормили голубей крошками от булочки, хотя Дима говорил, что голуби — это мафия, а Влад утверждал, что у них лица честнее, чем у некоторых кастингующихся. Иногда Влад рассказывал о детстве. О танцах. О сцене. О родителях. О том, как привык, что выступать — это не событие, а способ существования. Дима слушал и думал, что Влад вырос внутри движения. Поэтому ему так естественно касаться, смеяться, входить в пространство. Его не нужно было учить занимать место. Дима же место добывал. Сначала в Москве. Потом в институте. Потом в театре. Теперь здесь. Может быть, поэтому рядом с Владом было так странно хорошо: Влад не заставлял его доказывать право быть рядом. Он просто двигался так, будто это право у Димы уже есть. — Ты опять думаешь, — сказал Влад однажды, когда они сидели на лавке у фонтана. — Ужасная привычка. — Бросай. — Не могу. Профессиональная деформация. — От театра? — От жизни. Влад протянул ему бутылку воды. — Пей, философ. Дима взял. — Спасибо, физкультурник. — Я артист. — Сильный артист. — Звучит как угроза. — Так и есть. Влад улыбнулся, откинулся на спинку лавки и закинул руку на плечи Димы. Дима даже не повернул головы. Просто продолжил пить воду. И только через несколько секунд понял: вот оно. Привык. Не к Владу вообще. К его руке. К весу его предплечья на своих плечах. К тому, как Влад большим пальцем иногда рассеянно двигает по ткани Диминой футболки, даже не замечая. К тому, что их колени могут соприкасаться, и никто не подумает отодвинуться. К тому, что если Влад рядом, Дима автоматически становится чуть ближе. Он посмотрел на их отражение в тёмной воде фонтана. Двое светловолосых парней на лавке. Один выше, крупнее, свободнее в теле. Второй тоньше, собраннее, с внимательным лицом и светлыми волосами, падающими вперёд. Плечо Влада за его спиной. Их головы почти на одной линии, потому что Влад немного наклонился. Со стороны они, наверное, выглядели странно близкими. Дима подумал об этом. И тут же отпустил. Пусть.

***

В августе жара стала другой. Более тяжёлой. В ней уже чувствовался конец лета, хотя листья ещё не желтели, а воздух всё ещё лип к коже. Но дни начали укорачиваться. Вечера становились темнее. И ожидание постепенно превращалось в конкретную дату. Двадцать восьмое августа. Начало проекта. Заселение в Звёздный дом. Слова звучали почти нереально. Слишком большие для тех, кто ещё недавно сидел на бордюре у торгового центра и ел пломбир как доказательство дружбы. Они прошли. Дима иногда повторял это про себя и всё равно не до конца верил. Прошли. Не просто первый этап. Не просто внутренний кастинг. Не просто «мы вам позвоним». Их действительно выбрали. Завтра они войдут на территорию дома уже не как люди из очереди, не как номера в списках, не как те, кто ждёт решения. Как участники. От этого хотелось смеяться. И молчать. И сбежать. И ни за что не уходить. Вечером перед началом проекта Дима снова оказался у Влада. Это было правильно. Как будто всё лето вело именно сюда: к этой квартире, к открытому балкону, к ночи перед тем, как жизнь станет общей для всей страны. Влад нервничал. Дима понял это не сразу, потому что Влад нервничал не как он. Дима замолкал, уходил внутрь, становился точнее в движениях. Влад, наоборот, говорил больше обычного, ходил по квартире, открывал холодильник, закрывал, проверял сумку, снова открывал холодильник, хотя там не появлялось ничего нового. — Если ты ещё раз посмотришь в холодильник, — сказал Дима с дивана, — он подаст на тебя жалобу. Влад остановился у кухни. — Я проверяю. — Что? — Вдруг там смысл жизни. — И как? — Пока сыр. — Уже что-то. Влад закрыл холодильник и пришёл в комнату. Сел рядом. Потом сразу встал. Дима поднял глаза. — Влад. — Что? — Сядь. — Я сидел. — Две секунды. — Нормально. — Сядь нормально. Влад посмотрел на него, будто собирался спорить, но потом выдохнул и сел обратно. На этот раз ближе. Плечом к плечу. — Я не умею ждать, — сказал он после паузы. — Заметно. — Ты умеешь? — Нет. — А выглядишь так, будто умеешь. — Я актёр. — Обманщик. — Профессия. Влад улыбнулся, но улыбка быстро ушла. Они сидели молча. В комнате было полутемно. Телевизор не работал. Музыка тоже. Только с улицы доносились машины, редкие голоса и далёкий шум большого города, который никогда не останавливался полностью. Дима смотрел на свои руки. Завтра всё изменится. Эта мысль была такой избитой, что почти стыдно было её думать. И всё равно это было правдой. Завтра камеры перестанут быть случайными. Завтра их будут видеть. Завтра каждый жест, каждое слово, каждая ошибка будет видна зрителю. Завтра начнётся жизнь, в которой нельзя будет просто уйти в сторону, если стало слишком тяжело. Он хотел этого. И боялся. — Пойдём на балкон? — спросил Влад. Дима посмотрел на него. — Курить? — Посмотрим. Они вышли на балкон. Ночь была тёплая, почти такая же, как в начале июня, когда Дима стоял на балконе родительской квартиры и слушал голос Яны Чуриковой из телевизора. Только теперь всё было иначе. Тогда он смотрел на Звёздный дом издалека и думал, идти или нет. Теперь дом был не знаком, а завтрашним адресом. Дима посмотрел на него боковым зрением. — Нервничаешь? — Нет, — сказал Влад и щёлкнул зажигалкой. Влад не закурил сразу. Просто держал сигарету, прислонившись локтями к перилам. Ветер трепал ему волосы, разбрасывал светлые пряди у лица. В свете уличных фонарей его глаза казались темнее, чем днём, но всё равно невозможными — не из-за цвета даже, а из-за того, как внимательно он смотрел на город. Дима встал рядом. Не касаясь. Между их плечами оставалось несколько сантиметров. После всего лета это расстояние казалось почти официальным. Смешно. Они могли часами ходить в обнимку, спать на одном диване, делить воду, еду, наушники, тишину. Но сейчас оба стояли рядом так, будто понимали: этот момент нельзя заполнить привычными шутками и движениями. Его нужно оставить целым. Влад щёлкнул зажигалкой. Огонёк вспыхнул и погас. Он так и не поднёс сигарету ко рту. — Передумал? — спросил Дима тихо. — Не знаю. Влад усмехнулся. Потом снова стало тихо. Город внизу жил своей жизнью. Где-то проехала машина. В соседнем доме горело несколько окон. Воздух пах тёплым бетоном, летней пылью, далёким бензином и чем-то ночным, почти влажным. Дима подумал: через несколько часов они войдут в дом. И уже не будут принадлежать только себе. Влад вдруг заговорил. — Слушай… Дима повернул голову. Влад всё ещё смотрел вперёд. Сигарета была зажата между пальцами. Ветер шевелил его волосы, и одна прядь упала на лицо. Он не убрал её. — Что бы завтра ни было, — сказал Влад тихо, — ты мой человек. Дима замер. Не потому что фраза была непонятной. Наоборот. Она была слишком понятной. Такой простой, что от неё невозможно было защититься. Ты мой человек. Не «друг». Не «мы справимся». Не «будем держаться вместе». Не «всё получится». Мой человек. За всё лето они ни разу не называли это. То, что случилось между ними в очередях, на прослушиваниях, в магазинах, на кухне, в метро, на полу квартиры Влада, на лавках, под жарким московским небом. То странное совпадение, которое росло без разрешения. То чувство, что мир может быть огромным, шумным, непредсказуемым, но если рядом Влад — у Димы есть точка, за которую можно держаться. И вот Влад сказал это вслух. Неловко. По-мальчишески серьёзно. Но точно. Дима смотрел на него и почему-то видел сразу несколько Владов. Того, который улыбался на второй день кастинга и протягивал руку. Того, который толкал его плечом на бордюре. Того, который покупал мороженое как «жест дружбы». Того, который говорил ночью: «Если ты не сбежишь, я тоже». Того, который мог обнять за плечи посреди улицы и не заметить, что Дима после этого дышит спокойнее. И этого — стоящего рядом на балконе, с сигаретой, перед самым началом новой жизни. Дима не ответил сразу. Не потому что сомневался. Просто такие вещи нельзя принимать быстро. Их нужно впустить под кожу. Дать им найти место где-то глубже слов. Влад наконец повернулся. Его глаза в свете фонарей были почти прозрачными. И очень серьёзными. — Слишком пафосно? — спросил он, пытаясь улыбнуться. Дима покачал головой. — Нет. — Тогда что? Дима посмотрел на город. Потом снова на него. — Ты мой тоже. Влад не улыбнулся сразу. Сначала просто выдохнул. Так, будто ждал не ответа даже, а разрешения не быть одному в этом. Потом улыбка всё-таки появилась — тихая, почти детская. И Дима понял, что запомнит её. Они не обнялись. Не взялись за руки. Не сделали ничего, что можно надо было потом объяснять или прятать. Просто стояли рядом на балконе, над тёплой московской ночью, за несколько часов до того, как войдут на территорию Звёздного дома и жизнь начнёт разбирать их по частям, чтобы собрать заново. Влад положил сигарету на перила. — Кажется, я не стану заядлым курильщиком. — Поздравляю. — Спасибо. Это была тяжёлая борьба. — Длиной в три минуты. — Самые важные три минуты. Дима улыбнулся. — Драматургия спасена. — Благодаря тебе. — Я твой человек, мне положено. Влад повернулся к нему. И эти слова между ними стали тёплыми. Не тяжёлыми. Не громкими. — Пойдём спать? — спросил Влад. — Думаешь, получится? — Нет. — Тогда зачем? — Для приличия. — Убедительно. Они вернулись в комнату. Окно оставили открытым. Жара всё равно не уходила, но ночной воздух двигал занавеску, и от этого казалось, что квартира дышит вместе с ними. Влад лёг на диван, Дима устроился на матрасе рядом на полу, как уже бывало много раз за это лето. Свет выключили. Темнота легла мягко, не сразу. Город светился через окно, рисуя на потолке бледные прямоугольники. Дима лежал с открытыми глазами. Сон не шёл. Рядом Влад тоже не спал — Дима слышал это по дыханию. Слишком ровному, слишком старательному. — Влад, — сказал он тихо. — М? — Ты притворяешься, что спишь? — Да. — Плохо. — Я начинающий. — Тренируйся. Пауза. Потом Влад спросил: — Дим? — М? — Если завтра всё будет ужасно… — Будет. — Спасибо. — Я реалист. — Если будет ужасно, мы всё равно комплект? Дима повернул голову в темноте, хотя Влада почти не было видно. Комплект. Корнелия сказала это шуткой. Но шутки иногда оказываются точнее серьёзных формулировок. — Да, — сказал Дима. — Точно? — Точно. Влад помолчал. — Тогда нормально. Дима закрыл глаза. Он не знал, что будет завтра. Не знал, каким окажется проект. Не знал, выдержат ли они камеры, правила, конкуренцию, чужие ожидания. Не знал, что будет через месяц, через год, через десять, девятнадцать лет. Не знал, сколько раз жизнь разведёт их по разным дорогам и сколько раз они оба будут делать вид, что всё это просто прошлое. Но в ту ночь, на полу в квартире Влада, перед началом проекта, он почему-то уже понимал: этот человек — часть него. Навсегда. Даже когда они не будут рядом. — Дим? — снова прошептал Влад. — Что? — Завтра не проспим? Дима открыл глаза. Потом засмеялся. Тихо, в подушку, чтобы не разбудить весь дом. Влад тоже засмеялся — сначала сдержанно, потом не выдержал, и смех стал настоящим, сбившим напряжение, вернувшим им воздух. — Поставь будильник, — сказал Дима. — Я поставил три. — Тогда точно проспим. — Почему? — Судьба не любит самоуверенных. — Зато она любит комплекты. Дима улыбнулся в темноте. — Посмотрим. И впервые за весь день почти успокоился.