Падение во спасение

Запах льняного масла, терпентина и сухих трав всегда действовал на Эцио успокаивающе. Но не сегодня. Сегодня этот запах душил. Леонардо стоял у верстака, подкручивая шестерни на каком-то очередном чертеже. Солнечный луч из высокого окна окрашивал светлые волосы художника в золото. Живописец что-то увлеченно говорил — о пропорциях, о механике, о красоте человеческого тела... Но гость не слушал. Ассасин неотрывно смотрел на измазанные чернилами пальцы друга, и внутри разверзалась бездна. ​”Это неправильно. Это против Бога, против природы, против всего, чему меня учили”, — набатом стучало в голове. Слово “содомия” жгло изнутри, как раскаленное клеймо. Молодой Аудиторе привык убивать врагов во имя свободы, но сейчас чувствовал себя трусом, связанным по рукам и ногам невидимыми цепями общественного презрения. В памяти всплывали проповеди и брезгливые смешки на улицах Флоренции. Становиться изгоем в глазах общества не хотелось. ​— Эцио, ты меня вообще слышишь? — Леонардо обернулся, его теплые, проницательные глаза смотрели с легкой тревогой. Мастер сделал шаг навстречу и мягко положил ладонь на плечо ассасина. — На тебе лица нет. Опять тамплиеры? ​Один лишь этот жест. Простое прикосновение. ​Внутри итальянца будто надломился огромный ледник. Все логические доводы, весь страх перед адским пламенем и людским судом испарились, оставив лишь звенящую, голодную пустоту, которую мог заполнить только этот человек. Какая разница, что скажут священники? Какая разница, если без Лео весь этот мир, за который он сражался, казался серым и мертвым? ​Эцио резко перехватил запястье друга. Дрожащие пальцы выдавали бурю, бушевавшую в душе. ​— Эцио?.. — Леонардо удивленно приподнял брови, но не попытался высвободиться. Во взгляде художника не было страха — только бесконечное понимание и... ожидание. ​— Замолчи, Леонардо. Пожалуйста, просто замолчи, — хрипло выдохнул ассасин. ​Он сделал последний шаг, переступая черту, из-за которой уже не будет возврата. Плевать на грех. Если это падение, то Эцио готов разбиться. ​Мужчина притянул художника к себе и рваным, почти отчаянным движением уткнулся лбом в чужое плечо, вдыхая запах краски и тепла, ставший важнее самой жизни.