Я сильнее.

Одна фраза способна вывести из равновесия.

Антон жил тут уже 5 лет почти, начинал учёбу в одиннадцатом классе, возмужал, вырос до ста семидесяти шести, но не смог сравниться с ним… Пятифанов был горой, огромной под два метра, горой, раздавающей пиздюля на право и налево, горой, влюбляющей в себя девчонок… или не только? Короткостриженный шатен, широкоплечий, но не перекачанный, с мелкой родинкой на нижнем веке, со шрамами на костяшках, над бровью, на некогда сломанному носу, на теле, и всё от вечных драк… он, как оказалось, интересовал многих… включая Петрова, одного из его лучших друзей. Но это не взаимно. Не взаимно и всё. Ромка не был тем, кому нужно было объяснять, почему он ненавидит их. Педиков. А он их действительно ненавидел, ненавидел как учителя ненавидели маты, ненавидел как Антон когда-то страшное слово, на букву «Р». А ещё Ромка любил, любил её. Голубоглазую скрипачку, которая жила с дедом, мечтала уехать, мечтала… мечтала не о Роме, но была с ним. Вцепилась в него своими когтями как дикий зверь в жертву. Вцепилась и не отпускала. Антон страдал. Тихо страдал и сходил по Пятифанову с ума, рисовал, незаметно пялился, старался дотронуться, но не переходил границу, боялся. Хоть они и дружили, хоть они и были близки и знали, как думал Рома, обо всех самых страшных секретах друг друга. Антон сходил с ума от снов, просыпался среди ночи то со стояком, то со страхом, что Рома узнал, что Рома бросил его, избил, возненавидел. Это было для Антона самым страшным кошмаром. Ему не было страшно, что его изобъёт объект его обожания, ему было страшно, что он отвернётся, что не даст себя касаться, рассматривать, рисовать…

***

Учёба только началась, а Антон уже не знал куда себя деть, вроде бы уже октябрь, надо потихоньку втягиваться… надо начинать учится, но мозг плыл от одного слова «учёба», его интересовало только искусство и Пятифанов, но искусство, конечно, больше! Наверное. Урок за уроком, скучные разговоры учителей и их нравоучения по поводу ЕГЭ, верить хотелось только Николаю Палычу, учителю ОБЖ, говорившему, что сдать единый государственный экзамен — сможет даже лох, который не учился, да что там! Его легко сдаст даже Пятифанов! Хотелось бы ему верить… но намного больше Петров верил Лилии Павловне. Строгой женщине с вечным прищуром, она говорила холодно, словно рубила топором дрова: «без подготовки вы ничего не сдадите на нормальные баллы, а Пятифанов и с подготовкой не сдаст.» Она была чертовски права, Антон заглядывал в сборник и ахал, хотелось реветь, но это он все-таки в себе сдерживал, просто садился, просто прорешивал варианты, просто тяжело вздыхал над своими результатами, они не были плохими, но и шикарными их назвать было отнюдь нельзя… и это всё погружало Петрова в такую пучину раздумий, но вылезти из неё ему помог только Пятифанов, которого он рисовал на каждом уроке, когда — на полях тетради, когда — в блокноте. Вот как сейчас. Трель школьного звонка разбудила Антона из раздумий, он весь урок пялился на Пятифанова и рисовал его в блокноте… кому нужна биология, когда перед тобой сидит сам Ромка, ну как сидит… выкрикивает шуточки, болтает с Бяшкой, проще говоря — срывает урок, а потом делает вид, что это не он и вообще «а чё я сделал-то?». Полина бесилась из-за этого, а вот Антон… он это в нём любил, как и противные сигареты, как и противные матерные словечки, эта свобода которую излучал Пятифанов, она его так манила… словно запретный плод. Так манила, что кажется в этот раз он спалился. — Слышь, Антох, а это чё? — Одна фраза вывела Антона из равновесия. Руки задрожали, а язык стал заплетаться. Но он выкрутился, как и всегда выкрутился. — практикуюсь перед поступлением, людей сзади я ещё не рисовал, а учится то надо, а то какой я художник, если не умею? — Антон собирался поступать на художника, в Москву, туда же собирался поступать Пятифанов со своей Полиночкой. Да, хулиган планировал не в университет, но в какое нибудь ПТУ точно, лишь бы свалить из этого тупого посёлка. — практикуешься значит, — Пятифанов задумчиво покачал головой, ну а что? Аргумент! Антон вздохнул. Прокатило. — ну молодец, Антошка! А теперь давай, монатки свои собирай и погнали с нами, нам нужна твоя помощь, а то скоро звонок, а я хочу мало того что курить, так ещё и не идти на ИЗО, — тот подмигнул Антону, а нарисовавшийся рядом Бяша сразу закивал. — так вы же на карандаше! Я думал хоть за голову возьмётесь! — Антон смахивает все вещи в рюкзак, вопросительно глядя на товарищей и совершенно не понимая, как в их положении можно ещё что-то пропускать. — да не ссы, Антошка, на! — воскликнул Игорь и пошёл на выход из класса. — придумаем что-то! Не впервые, на! — он радостно загоготал и покинул кабинет ожидая друзей снаружи. — Ром? — Антох, прикрой хоть ты нас перед этой старой грымзой, ну пожалуйста! Я тебе потом булку в столовой куплю, ну или ещё чё-нибудь, что хочешь то и проси! — жалобно ныл Ромка. — а может чё покруче, — тот ещё раз подмигнул, Антону это не понравилось! Но он выдохнул. Рома умел убедить. — Ла-а-а-дно, с тебя потом сосиска в тесте, нет! Две. — сделав Пятифанову такое отдолжение Антон усмехнулся и покинул кабинет вторым, встал около окна, достал книгу и стал её читать, поглядывая на то, как двое старшеклассников радостно сбегали из школы, с такими счастливыми лицами, как это делали пятиклассники, когда убегали с уроков в первый раз. И Антон их прикрыл. Рассказал преподавательнице просто умопомрачительную историю о том, как Бяша что-то подхватил, чуть не вырвало бедняжку, на ногах не мог стоять! А Роман, словно благородный рыцарь повёл своего дружка домой, чтобы тот по дороге не скончался, ну или не обблевался, тут уж как повезёт. Словно он не видел, как они 10 минут назад бежали так быстро, что чуть не сбили Смирнову, направляющуюся в класс. На удивление учительница поверила этому актёру погорелого театра! Антон даже как-то больше зауважал себя. Редко кто мог убедить эту женщину в том, что прогул был очень даже уважительной причиной, даже когда это было правдой. Видимо сегодня она была в хорошем настроении. Кажется, всё не зря… наверное.

***

Дорога домой обернулась ещё одним шикарным событием. Появлением Романа, который словно вырос из-под земли, оказался прямо перед Антоном, кажется тот снова смотрел лишь себе под ноги о чём-то думая, так ведь можно и в дерево врезаться… Но Ромка не дерево. Ромка лучше. — Рома? А ты как тут… я не заметил тебя. — ахнул блондин, всматриваясь в лицо одноклассника. — а вот так, заяц! — противное прозвище протянулось сквозь года и сейчас уже не было таким… таким мерзким и насмешливым как сначала, сейчас это было даже приятно, да обыденно, но очень приятно. — нечего книжки в темноте читать, а то вот, совсем скоро ослепнешь, — старший смеялся, но Антон не обижался, привык. — очень смешно, Роман. — он закатывает глаза, посмеиваясь. — ещё годик и я сделаю операцию, не сможешь больше смеяться, ты что-то конкретное хотел? Или проводить решил, за то что я вас таки отмазал? — чё внатуре?! — обомлел Пятифанов. Он, признаться, считал это невозможным, но видимо действительно — для Антона нет ничего невозможного. Когда дело касается Ромки, конечно. — ну ты и мощь, Антох! Горжусь! А я вообще-то хотел бы тебя пригласить ко мне на днюху. Будет много кого, я, Бяша, весь наш класс! И вся параллель тоже! И все 11 классы! Мм? — Рома смотрел на Антона с такой надеждой и широкой улыбкой, даже скорее оскалом. — на попойку очередную зовешь? А чего не по телефону? Романтик ты, Ромка, — как бы в шутку говорит Антон. — Ну мне нужно подумать. — Петров поправил очки, по-умному взглянул на Рому и вдруг улыбнулся, лучезарной улыбкой. — ладно, если разрешишь остаться у тебя, иначе ты меня больше не увидишь! Мама меня закапает прямо у нас в огороде. — замётано! Пошли провожу, а то в дерево врежешься! — Брюнет жмёт другу руку. Антон ничего не ответил, просто усмехнулся и позволил Ромке себя провести. Они говорили обо всём на свете и одновременно ни о чём. Антон любил это, любил больше всего на свете, те редкие моменты когда они оставались наедине, когда Рома смотрел только на него, слушал только его, и говорил тоже, только для него. В эти моменты весь мир сужался только до них двоих и уже было всё равно, на слово на букву «Р», на то что мама будет ругаться из-за замечания в дневнике, на то что вечером он будет обнимать 10-летнюю Олю и закрывать ей уши, чтобы она не слышала их оров, чтобы она не слышала взаимных оскорблений и обвинений, чтобы не боялась. Но вот и всё. Антон зашёл в дом, старый, со скрипящими половицами, но уже родной. С кухни послышался запах из маминой турки, со второго этажа музыка из «Алладина». Как-то даже спокойнее, чем обычно… зря Антон об этом подумал, с кухни послышался крик матери, требующий, чтобы старший сын скорее переодевался и мыл руки, ведь обед почти готов… всё как всегда. Ничего нового, но в этой семье это было даже хорошим исходом событий.

***

Может сломать один неприятный взгляд.

12 декабря. Ромке сегодня исполняется аж 18 лет! Наконец-то он мог сам покупать сижки, пиво, даже мог водить машину! Получить бы только права! Антон подготовился основательно. Что он делал лучше всего? Читал, писал красивым подчерком, у него даже ручка была специальная, а ещё он, конечно, рисовал. А что он мог сделать с помощью этого всего? Нарисовать паритет Романа и приложить к нему записку с красиво написанным матерным стишком. Антон начал готовится тогда же, в октябре, когда Рома заранее его позвал, потому что это было воистину важное событие, не только для Ромы, для Антона, потому что он любил Рому, ему было важно тоже, что было важно и старшему, для Бяши, потому что теперь будет легче покупать сиги и пиво, для остальных — потому что намечалась легендарная попойка, каких свет не видовал. Игорь запряг дедушку делать самогон, Рома запряг старших знакомых покупать алкоголь, ребята с села запрягали сами себя, каждый мечтал сделать хулигану лучший подарок, заработать этим его уважение что-ли? Кроме Полинки, она шла с обычным конвертом, не пухлым, шла просто поздравить любимого парня, не видела в этом ничего такого, но вот для Ромы это было чем то невероятным, он даже надеялся что ему что-то да перепадёт… наивный. А вот Антон… Антон помогал и Роме в подготовке дома к вечеринке, создал группу в мессенджере, куда отправлялась вся информация, помогал Бяше и его деду, параллельно делал свой подарок… небольшой круглый холст и красивый портрет на нём, Антон не забыл ни о чём, сверился с рисунками в злосчастном блокноте, который он прятал в столе. Там был Рома, с разных ракурсов, в разных позах, с разными выражениями лица. Каждая морщинка на вечно хмурых бровях, каждая родинка, каждый шрамик, даже маленькая горбинка на носу… идеально. Антон бы и не посмел отдать его Роману, если бы это было не так. Сверху на холсте с рисунком лежала записка с маленьким стишком: «С днём рождения, Ромка, Здоровья, счастья, денег много. Не знаю что ещё сказать… Короче, с днюхой, твою мать!» Антону показалось это очень комичным. Он упаковал это чудо в подарочную упаковку и завязал бантиком. Стало выглядеть мило.

***

К Роману он шёл на негнущиеся ногах. А вдруг не понравится, а вдруг… и это «а вдруг» всё останавливало его. Стресса добавила ссора с матерью, которая никак не хотела его отпускать, но спустя 1,5 часа ссоры пустила — смирилась. Стук в дверь, Антон решился, всё же решился. Дверь открыл Роман, радостный что друг всё же пришёл. — Антоха! Привет, проходи, чего встал? — Рома разоделся, новые чёрные джинсы, не дырявые носки, рубашка. Антон даже замер на секунду, но быстро зашёл в дом. — опа, давай-ка сюда, это же для меня? — Рома взял подарок из чужих рук. — Ну а для кого ещё? — вместо приветствия язвительно спрашивает Антон, снимает куртку, обувь и осматривается, людей было действительно очень много. — ого… сколько народу, — Антон даже на пару секунд засомневался в том что решил прийти. Но его мысли остановил Ромка, пытающийся открыть подарок, так бережно что-ли, что Антон улыбнулся. Прелестная картина. — тебе помочь? — я сам! — нервно почти вскрикивает Рома, а Антон только поднимает руки в жесте «сдаюсь», Рома всё-таки осторожно разрывает злосчастную упаковку и сначала ржёт от записочки, а после раскрывает глаза от рисунка. — да ну нахуй! — так громко говорит он, что его услышат даже Бяша, который был в другом конце дома, на кухне. Когда он подошёл, Антон пожал ему руку, Игорь посмотрел на рисунок и тоже ахнул. — Ебать ты, Тоха… молодец, на! — Антон чуть краснеет, всё же это ему льстило. И пока он отвлёкся на Бяшу, Рома куда-то смылся. Пожав плечами те лишь последовали вглубь дома, Антон наблюдал ужасающую картину… куча подростков бухали, кто-то сосался, кто-то открыто с кем-то флиртовал, тут была даже сама Смирнова, Антон усмехнулся, думал, что она божий одуванчик. Не было только Полины… этот факт радовал Антона, но он переживал по поводу Романа… Они с Бяшей сели на диван, стали болтать, и вдруг появился Роман. — а вот и я, вы как? — Ромка улыбнулся, он вешал картину на стену, вместо другой мозолящий глаза каждый, которую мама купила на барахолке где-то. — только сели, а ты где был? Так резко ушёл, мы тебя потеряли, — Антон заулыбался. — Это уже не важно, Антоха, а Антоха, — вдруг загадочно говорит Рома. — а ты выпьешь сегодня с нами? В честь моего дня рождения? Отказы не принимаются! Хоть раз, а? — Рома своими щенячьими карими глазами смотрел словно Антону в душу, что тот не смог отказать, лишь вздохнул, ладно уж, что тут поделаешь? — Ладно! Только чуть-чуть! — Антон грозно смотрит сначала на Пятифанова, после на Игоря, те лишь расплываются в своих оскалах и кивают, пьяный Антон. Что-то интересное… И действительно! Антон неумел пить, потому что никогда собственно не делал этого, после двух рюмок самогона от деда Бяши его так понесло, что Ромка испугался. Не за то что он начудит, а за его состояние с утра. А вот Петров… он впервые не боялся, не боятся показаться кому либо навязчивым, не боялся быть глупым, не боялся ничего вообще. Ему стало на несколько часов даже все равно на глупую любовь к Роме, не потому что разлюбил, потому что на миг смог перестать страдать. Он в этот день попробовал всё, в его организме было столько алкоголя, сколько не было у Ромы за последний, почти закончившийся год. Коньяк, водка, самогон, вино, он пил почти не жмурясь, запивал пивом. Рома как бы пытался его останавливать, но не сильно старался, было интересно увидеть самого святошу Петрова в таком состоянии. Допился белобрысый в итоге до такого состояния, что отключился где-то после уже 6? Или 7 рюмки самогона… не стоит забывать о том, что запивал он его пивом… и не только его. Через пол часа, когда очухался, он блевал так сильно, что Рома действительно распереживался, а не стоит ли вызвать скорую, а то мало ли, он сейчас ещё и сердце своё выблюет… но пронесло. Это было даже смешно, Антон-Ангел-Петров блевал в толчке, а Роман-Пьяница-Пятифанов был рядом и смотрел, чтобы белобрысый не двинул кони. Не хватало ему ещё смертей в этом доме. Ну уж нет. Тело содрогалось, на лбу выступили капельки пота, а на глазах — слёз. Антон не чувствовал такого с того момента как в 10 лет очень сильно чем-то отравился, прошло 7 лет, а он помнил до сих пор. Как и то что произошло сейчас он запомнит навсегда, разум пускай и был затуманен алкоголем, но эти отвратительные ощущения вперемешку с приятными, от того что Рома рядом заставляли сердце биться чаще. Но мозг вновь отключился, когда Антон сказался в комнате, где не было света, музыка не так сильно долбила в уши, Света не было, и было немое присутствие Ромы, заботливого Ромы. Он принёс его, раздел, чтобы тот не стал в верхней одежде, укрыл, поставил тазик. Места к которым он прикасался своими горячими, мозолистыми от турника и драк руками — оставались гореть, как и щеки с ушами Антона. Рома не заметил. В комнате было темно. За то Антон запомнил, и запомнил кажется навсегда. Рома покинул комнату. Он пошёл развлекаться, сам напился в зюзю, танцевал медляк с Полиной. Он играл с ребятами в бутылочку, в правду или действие, в карты на раздевание. Петров уснул слишком рано… Хотя наверное и хорошо, не хватало возбудиться ему от голого торса Пятифана, который он видел только во снах, иногда в раздевалке в раздевалке и на своих же рисунках. Рома пришёл к Антону только к 4 утра, когда выпроводил всех из своего дома. Он начал расстёгивать рубашку, руки запутались, не дали ему этого сделать, пальцы словно ослабли. Он психанул. Оставил так и упал рядом с Петровым. — Антоха-а-а… — стонал он. — Антох, — он икнул. — ты спишь? — всё тянул он повернув голову на Антона, который пол ночи блевал в таз и сейчас просто лежал и втыкал в потолок, после очередного взрыва. — не-а, — пьяно протянул Петров, и повернулся к Роме, увидев которого улыбнулся. — ты сто-о-олько пропустил, эх ты, надо уметь пить! Вот как я! — воскликнул Рома и пару раз ударил себя кулаком по груди. — настолько умеешь пить, что рубашку расстегнуть не смог? — Язвит Антон и щурится. Он был прав, Рома тоже наебенился. — пф, подумаешь! — фыркнул Рома. — нет бы помочь лучшему другу, лежит ржёт. — он вновь сделал попытку расстегнуть рубашку и снова её провалил, снова фыркнул, так раздраженно, словно сейчас взорвётся и порвёт эту чёртову рубашку. — ну давай помогу, хули, — Антон почти не матерился и слышать от него маты оттого было особенно приятно. Он поднялся и… и действительно помог Роме расстегнуть рубашку. — с джинсами я надеюсь справишься? — Антон усмехнулся, а вот Роме, почему-то, вдруг стало не до смеха. — а если нет? — резко спросил он и Антон на секунду протрезвел. Но пожал плечами. — Ну окей, — они же друзья? Друзья… Рома ведь снял с него штаны и оставил в одних трусах и майке, почему Антон не может? Может. Он поднялся и чуть дрожащими руками расстегнул ремень, бляшка звякнула, после — пуговицу, а потом и ширинку. — все, дальше сам, — Антон лёг рядом, а Рома затаил дыхание. — ты чего? Ром? — Тох, — Роман вздохнул, испугался, да он был пьян, но не настолько, чтобы не заметить эрекции на данное действие. — а ты… а… нет прости! — Сам Пятифанов вдруг раскраснелся, отвернулся, после снова повернулся, посмотрел на Антона, тот лишь непонимающе щурился. Без очков не видел ни черта. — Тоха, пообещай, что не ударишь меня? Антон смутился, но кивнул, он смотрел на Ромку, смущённого? Это из-за него он так? Он не успел ничего придумать, как почувствовал на своих губах чужие. Обветренные, сухие губы Пятифанова, они так манили Антона последние два года, что он сначала немного смутился, раскраснелся, а потом ответил на поцелуй. Рома вдруг стал необычайно… нежным. Обнял его за талию, крепко, но осторожно, будто боялся, что Антон, как хрустальный разобьётся у него в руках. Исчезнет… Антон боялся, что это окажется сном, очередным, пошлым, после которого ему придётся остывать ещё два дня, после которого не сможет смотреть в глаза Ромке, ведь будет знать, что он дрочил на этот сон, дрочил на Пятифанова, на, казалось бы, лучшего друга… Но сейчас всё казалось вполне реальным. Вот он, Рома. Антон водил руками по его спине прикрытой рубашкой, чувствовал его губы за своих, чувствовал, как член наливается кровью… чувствовал. Пятифанов между тем навис над Антоном и слегка огрубел, руки гуляли по телу Антона под майкой, а поцелуй углубился, Рома по-хозяйски пихнул в рот Антона язык, а тот, кажется, был совсем не против, отвечал взаимностью. Рома спустился на шею, в основном он её целовал, иногда прикусывал, чтобы не оставить следов на видных местах. Антон жмурился, нервно выдыхал, закрывал рот рукой, прикусывая её, чтобы не стонать громко. Рома убрал эту руку. — я хочу тебя слышать. — он не просил, командовал. Антон только подчинился и запустил её в Ромины волосы, короткие, но такие приятные на ощупь. Он стонал, сдавленно и очень тихо. Роман резко отстранился, снял с себя чёртову рубашку, снял с Антона майку и уселся между ног блондина. Антон смотрел на него с замиранием сердца, всё было как в его снах… Он не смог сдержать стон, когда брюнет оставил отметину на ключице Антона, яркий засос. Это было обозначение — Антон только его. А белобрысый, кажется, был и не против. Рома опустился вниз одной рукой он массировал один сосок, чуть скручивая, иногда едва больно оттягивая, второй он взял в рот, посасывал, проходился языком, прикусывал, а Антон хрипло стонал под ним и был готов раствориться в нём… это было так приятно, так странно одновременно, что он хотел бы остановить время и находиться в этом мгновении вечно, но так нельзя, и Рома ему напомнил. Он закончил с сосками и посмотрел на Антона. Такого… уязвимого и до безумия красивого, даже замер на секунду. Он наклонился к уху Антона, спросил. — Антон, можно я войду? — хриплым, ниже чем обычно голосом, Антон вновь простонал от одного только этого вопроса, он ничего не сказал, лишь кивнул, полностью доверяя Роме, полностью отдавая ему всего себя. Роман усмехнулся. Он был рад. Из прикроватной тумбочки он достал пачку презервативов и смазку… они предназначены были для Полины, но она сейчас интересовала Рому намного меньше, чем Антон. Но он же не дурак? Он осторожно снял с Антона боксеры, сглотнул. Страшно. Всё таки первый раз. Антон уже совсем не соображал, алкоголь, возбуждение они накрыли его с такой силой, что его и так размытый из-за плохого зрения взгляд стал ещё более мыльным. Рома только от него был готов кончить. Но всё же… давление в джинсах только нарастало, поэтому тот не медлил. Пальцами измазанными в смазке он нащупал колечко мышц между ног Антона и вставил лишь фалангу указательного пальца… а пальцы у него были мало того что шершавые и все в мозолях, так ещё и длинные, заразы, что Антон вскрикнул. Ему было не больно, это было просто что-то странное, это было неприятно и одновременно… возбуждающе как-то. Рома выжидающе смотрел на Антона, пытаясь понять когда тот привыкнет хотя бы к этому и только когда его лицо стало более спокойным он осторожно вставил остальную длину, до костяшки. Антон время от времени вскрикивал, иногда сжимался, шипел, но терпел, знал что сначала будет неприятно… не зря люди придумали такую умную вещь, как интернет. А Рома начал двигаться, сначала осторожно, а после набирая темп, а когда стало совсем просторно — добавил второй палец, по той же технике третий. Он наблюдал за реакцией Антона, за каждым стоном, вскриком, вздохом, за выражением его лица за всем. И ловил от этого такой кайф, Какой нельзя поймать даже от дозы героина… он не пробовал, но был в этом уверен. Пока Рома только увеличивал темп Антон стонал, громко, прерывисто дышал, захлёбывался в попытке отдышаться, он вдруг почувствовал что-то совсем иное, Рома нашёл какую-то точку, такую где было особенно приятно. Антон застонал ещё громче, словно дал Роме зелёный флаг. Рома наконец-то избавился от глупых джинс, от боксеров и натянул презерватив. Агрегат у него был внушительным, потому он переживал, чтобы Антону было не так больно, он коснулся его члена начиная двигать рукой, Антон от этого ушёл в такой экстаз, что кажется вообще слышать и видеть перестал. Рома вздохнул. Придвинулся ближе, начал входить. От головки и потихоньку дальше, пока Антон совсем уж на взводе начал ёрзать, выгибаться так, словно он олимпийская чемпионка по гимнастике, Рома смотрел на это так завороженно. Он вошёл до конца только спустя минут 5, подождал пока Антоша привыкнет и стал двигаться. Внутри него была так приятно, узко, влажно, Рома терял контроль. Пока осторожно двигался кусал чужое плечо, оставлял засосы на ключицах и груди, целовал шею. Иногда рычал и постанывал на ухо Антона, всё ускорился, быстрее и быстрее… У Антона в глазах рябило, он отдаленно слышал как Рома что-то ему нашептывает, как рычит и стонет, сам Антон стонал на моно громче, пытался поймать воздух ртом, все никак не мог отдышаться. Рома был только быстрее, действительно словно терял контроль, всё ускорял темп и ускорял, вскоре он буквально вдалбливал Петрова в кровать. Он цеплялся за простыни, за блондина, хоть за что нибудь, к концу он толкался с такой животной силой, что белобрысый чуть не сорвал голос. А после они одновременно кончили. Рома — в презик, Антон — себе на живот. У голубоглазого от этого такие фейерверки случились, что он чуть не потерял создание, ноги тряслись, руки тоже, да и в целом он весь трясся, словно отходил от какого-то дикого трипа. Даже задумался, ему точно ничего не подмешали в алкоголь? Пятифанов заботливо вытер блондина одел его, а после одел на себя трусы и лёг рядом, обнимая своего зайчика.

***

А на утро никто из них ничего не помнил, Антон встал быстрее, буквально подскочил. Рома его обнимал, видимо всю ночь. Голова болела, в горле стояла тошнота, спину ломило и задница подозрительно болела. он вскрикнул, когда увидел использованный презик, что одиноко лежал на тумбочке и открытую смазку. Осмотрелся. Рядом только Рома и у него подозрительно болит тело… а это значит они переспали. — ты чё орёшь? — недовольно буркнул Роман и открыл один глаз, выражение лица Антона было настолько мрачным, что он испугался. — что случилось? — Роме вдруг стало страшно, что они вчера натворили? Или что вчера натворил он? — Либо меня тут кто-то вчера изнасиловал, либо это сделал я, и третий вариант, самый абсурдный, но логичный, — Антон замолк, кажется он вспомнил как всё началось, сломался пол взглядом Ромы полным отвращения. Вчерашний именинник, вдруг что-то вспомнил. — мы переспали, — закончил он и посмотрел на Антона, всего в засосах укусах, да там где не видно, но помеченного. — блять, — Ромка смотрел на него с таким отвращением, что Антон кажется сжался до размеров атома, ему стало стыдно. До того, что он вдруг встал, взял какие-то свои вещи и оделся и собрался так быстро, что чуть не оставил очки, Рома схватил его, уже чуть ли не плачущего за руку и притянул к себе. — успокойся! — так твёрдо и решительно, что Антон замер, губа дрожала, глаза были на мокром месте. Какое унижение. Рома ослабил хватку. — хватит ныть, — он вздохнул. — даже не смей кому-то сказать и не смей думать, что у нас с тобой что-то будет, это была случайность. Я встречаюсь с Полиной! Я не педик! — случайность, — вдруг повторил Антон и вырвал руку. — мудак ты Ромка, — пока Рома ахуевал Антон надел очки, взял телефон и пулей бросился в коридор. Он перестал обращать внимание на боль, ему было важно сейчас смыться от этого позора. — Какой позор… Какой позор, — повторял Антоша, когда Рома вдруг снова схватил его за руку. — чего тебе ещё надо?! — не выдержал, расплакался. — ты чего так взъелся?! — Рома смотрел не с отвращением, скорее с шоком. — то есть ты хочешь сказать что ты педик? — Один раз не пидорас, твоя же любимая фраза, — гневно кричит Антон. — второе, ты изменил своей девушке со мной! А третье, да! Да, Рома, да педик! Я люблю тебя с восьмого класса! Таскаюсь за тобой как псина на поводке! Прикрываю твои ебучие выходки постоянно! Терплю твои сигареты и вечный запах перегара! Не потому что я друг хороший! Потому что я, блять, люблю тебя! И люблю не как друга, брата, свата, ты вчера первый начал! Сказал тебя раздеть! Ты меня поцеловал! Ты начал лезть! Ты…! — он не договорил. Прилетела пощёчина, сильная, болючая. Рома смотрел, ему было страшно и мерзко, он выглядел не как вчера, вчера он смотрел с любовью, сегодня с отвращением. Антон замер, просто смотрел на Романа поджимая губы. Щека горела, глаза слезились ещё сильнее, взгляд Ромы не пророчил ничего хорошего. — мы не можем быть вместе, я люблю Полину, — Пятифанов вынес приговор. — ты мне противен, я… я ненавижу пидоров как ты. У тебя есть пять секунд чтобы съебаться с этого дома, иначе я изобъю тебя так, что живого места не останется. — И Рома начал считать, протяжно, загибая пальцы, его руки дрожали, а в глазах читался страх. Антон сжался. Его худший кошмар сбылся, но он не стал спорить, утёр слёзы, схватил обувь и куртку, вылетел так быстро как только смог. Предательство, боль в щеке, унижение, дикий стыд. Этот спектр эмоций отличался от вчерашнего. Он надевал обувь на ходу, куртку просто нёс в руках и всё это время рыдал, как ребёнок. Жалел. Жалел, что признался, жалел что вообще выпил вчера, что пришёл к Роме на день рождения в целом. Сам не заметил как оказался дома, проигнорировал маму, даже Олю и закрыл дверь с такой силой, что чуть не сломал её, запер на щеколду, уже не пытаясь сдержать жгучие слёзы. Парень разозлился, херачил по стенам кулаками, разорвал блокнот с кучей рисунков, где был нарисован Роман, разнёс всю свою комнату, а в конце сел на пол и в порыве ярости и истерики вырвал себе клок волос. Папа выбил дверь, мама чуть не вызвала скорую, Оля тихо плакала, прячась за отцом, она впервые видела брата… таким. Мама накапала ему валерьянки, обняла впервые за долгое время, гладила по волосам, успокаивала, и Антон уснул, забыл на какое-то время про Рому, про разлад родителей, про слово на букву «Р». В школу он явился только в среду на следующей неделе…

***

Это давно было страшно, сейчас же безумно весело.

Прошло больше 2 месяцев. Сначала было страшно, что Рома его подловит, что изобьёт, но ничего не происходило, кроме холодного, злого взгляда, сначала было страшно, а потом привык быть как под прицелом. За это время подружился с Полиной, что было смешно, ведь он переспал с её парнем. А ещё он общался с Катькой и в целом крутился он в компании девчонок, он им ничего не рассказал, о той ночи с Ромой, о той истерике, о том что он каждую ночь тихо плачет в подушку, о том что прячет руки под длинными рукавами не потому что холодно, о том, как ему страшно каждый день идти домой, о том, что он мечтает пожать Роме руку, чтобы просто дотронуться до него… Антон продолжал тихо любить, а страдал только сильнее, посматривал на него, когда он бил кому-то морду в коридоре у всех на глазах, когда тот обедал, когда тот тихо сбегал с уроков. Антон смотрел на него всегда, всегда когда Рома этого не видел, он отточил этот навык до совершенства. Кажется, это что-то нездоровое, но блондин видимо сам по себе был нездоровым… точнее зависимым.

***

В этот день он шёл домой после школы, как и всегда через лес, напевал что-то и радовался, что учебный день окончен. Вдруг он почувствовал взгляд. Нет он не с чем его не перепутает. Он замер и начал смеяться. Это было страшно тогда, в шестом классе, совсем давно, сейчас же это было безумно весело. Что ещё он от него хочет? — чего тебе, Рома? — он обернулся. Действительно сзади стоял Пятифанов, собственной персоной. — поиздеваться решил? Или опять будешь бухой приставать, а на утро скажешь, что тебе мерзко и что у тебя Полина? — язвил Петров, и смотрел на это лицо, красивое, горячо любимое, но приносящее столько боли. Рома подошёл, в руках крутился любимый нож-бабочка, хулиган подошёл почти в плотную. — базар фильтруй, пидор, — гопник схватил Антона за грудки и прижал к себе, смотря в его лицо. — чё думал просто так уйти? — От чего уйти?! Рома мы были пьяны! Ты начал первый! Это ты взял меня в ту ночь! Ты заставил поверить в то, что мои чувства могут быть взаимны! Это всё ты! — у Антона тряслись руки, он кажется снова впадал в истерику, как и в тот самый день, два месяца назад. — ты меня щас голубым назвал?! — Роман вспыхнул, перестал выбирать выражения. — ты просто мерзкий сопляк, — он толкнул Антона в снег, а дальше…

Когда ты начинаешь кричать.

Вспоминаешь все мои косяки и загулы, но чтобы вспомнить всё нужна хотя бы неделя.

Они дрались, дрались как в последний раз. Рома был физически и морально сильнее, одержал победу. Он был научен опытом, бил там, где было особенно больно, так сильно, что Петров подавился, выплюнул сгусток крови. Но и это уже казалось раем, Пятифанов его касался, да это было очень больно, через чур даже, но касался. Очки были разбиты, блондин содрогался от боли, вокруг него на снегу была лужица крови, синяк пол глазом, разбитая губа и, кажется, сломанный нос. — Ещё раз увижу тебя около неё, я тебя убью, понял?! Не смей подходить к моей Полине! Она моя ясно? — он кричал. И Антону нравилось. Нравилось когда он начинал кричать. Ведь он кричал на Петрова… бил Петрова… ненавидел Петрова. И этого Антону уже было достаточно, это было большее что он мог получить. — но ведь я педик, почему же ты так за неё боишься? — Антон получил пинок в живот, снова за кашлялся. — мудак! — Антон начал тихо смеяться, это было даже смешно, но Рома смотрел на его как на сумашедшего. — ты хули ржёт, ебанат? Тебе не больно? Я же могу.! — Антон начал смеяться громче. Рома сглотнул. Снова смотрел с отвращением. — мерзко на тебя смотреть! Я не могу поверить что я изменил своей любимой с тобой! — Рома вновь вспомнил ту минутную слабость, когда голубоглазый ему отдался.

Ненавидишь меня так сильно, что сводит скулы.

Он ушёл. Оставил хохотающего Антона в собственной луже крови. А блондин реально смеялся в голос впервые за два последние месяца, смеялся искренне, не над Ромкой. Он смеялся над собой. Кажется, он совсем сошёл с ума, совсем слетел с катушек. Рома ненавидел. Ненавидел себя. Ненавидел его. Ненавидел свой день рождения. Сводило скулы от того, настолько ему было мерзко. Все эти долгие недели, все эти долгие дни. Он действительно хотел его убить, но он не хотел в тюрьму. Он пока держался, но ещё чуть-чуть… ещё хоть раз Антон подошёл бы к его любимой, ещё хоть раз. Ненависть лилась в нём рекой, он ненавидел даже Бяшу, за то что не уследил, за… за копанию просто. Ему хотелось вычеркнуть собственный день рождения из календаря. Он после той ночи долго мылся. Пытался словно от позора оттереться. Ему было больно, что его лучший друг оказался предателем, обидно, что он потерял его из-за одной глупой ночи. Он чувствовал такую дикую вину, за то что это произошло, перед Антоном, перед Полиной, перед теми, кому он ежедневно жал руку, даже перед собственным отражением в зеркале. Это избиение случилось потому что он больше не мог. Не мог думать, не мог есть и не мог спать, не мог смотреть в Полинины глаза, не мог жить. Ему нудно было это. Только вот, уже дома он понял, что это не то. Он каждый день вспоминал ту ночь, то как ему нравилось обнимать и целовать своего зайчика, вспоминал и бился головой о стену. Он ведь не такой. Никогда не был таким и не будет. Роме понадобилось ещё два дня, он наблюдал за Антоном, и хотел пойти к нему, наверное с извинениями, с объяснениями, с… с хоть чем нибудь! Он не мог спокойно жить не объяснившись. Не поговорив. Но это после… сейчас у него на носу дискотека в честь святого Валентина.

Я (не) сильнее.

Антон дошёл до дома. И как только пришёл сразу упал. Потерял сознание. Очнулся там же, на холодном полу. Родителей дома не было, видимо они с Олей уехали в город. Ну и чёрт с ними. Антону было всё равно. Он привёл себя в порядок, и пролежал всю ночь в постели без сна. Почему он вообще здесь? Рома его не полюбит, никогда. Осознание ударило в голову так резко, словно отрезвило. Антон придумал план.

***

Два дня он ходил в школу как обычно, только в более приподнятом настроении что-ли. Это было видно, Петров светился. Стал щедрым, раздал все свои дорогие краски, материалы, просто важные вещи. Что-то одноклассникам, что-то родным. Даже показалось на секунду, что забыл, оставил в прошлом Романа, оставил позади свою безответную любовь. Голубоглазый отдал Бяше Ромин подарок. Он молча подошёл к парте парней и оставил на ней красивую, а главное очень дорогую перьевую ручку, и ничего не сказал. Ту ручку, которой он писал роме матерный стишок. Когда Рома подарил её Антону на Новый год Бяша ныл, что ему Ромка таких подарков не делал, в шутку, конечно, но буряту очень она понравилась. Антон решил отдать её ему, хотя она была ему очень важна. Игорь ничего не сказал, просто кивнул и кинул её в портфель. Рома был в бешенстве, но не показал этого, только злобно фыркнул. Антон отдал Оле свои краски и карандаши, она давно хотела, Антон не разрешал, они были профессиональными и дорогими, для сестры ему было ничего не жалко, но эти материалы ему было очень нужны. Петров отдал отцу свою серебряную цепочку, красивую, дорогущую наверняка. Подарок бабушки на какой-то день рождения, когда тот был ещё маленьким. Сейчас он снимал её только когда мылся, а отец хотел себе такую же. Матери он отдал свои наушники. С хорошим звуком, небольшие, красивые, она хотела такие, но никак не могла позволить себе их купить. Денег в семье было не так уж и много. Антон всегда был в одном наушнике, но сейчас он решил, что матери нужнее. Катерине самодельные бусы из бисера. Всё равно они были девичьими и он их не носил. Другим девочкам он отдал по кольцу из бисера и некоторым по браслетику. Полине он отдал все свои митенки, ничего, сам походит в кофтах, ему не жалко, так же он дал ещё что-то из одежды и старого плюшевого зайца. То что просила у него девушка, но ему эти вещи были важны. Роме через ту же Полину он передал несколько своих скетчбуков, где были рисунки и стихи, Рома просил показать, но Антон никак не соглашался даже показать, а тут отдал. Так же Роме досталось самое ценное, что у Антона вообще было, Олимпика «адидас», которая досталась ему от дяди, которого не стало пару лет назад. Роме она явно была нужнее, Антон её не носил почти…

***

Вот прошло два дня. Сегодня в школе была дискотека, медляк… наверняка Рома крутился там со своей Полиной… Антону было уже все равно. Он готовился аж два дня. Выбирал красивую дату, убеждался, что родителей дома не будет, убеждался, что как минимум часа четыре о нём никто думать не будет. Антон подготовился. Мыло, верёвка, стул, турник. Всё как правильно. Всё как надо. Он проспался, синяки под глазами немного ушли. Умылся, красиво оделся. Рубашка, брюки и жилетка. Каждый раз когда он так одевался Рома говорил, что он «жених». Рома… Сделать петлю было сложно, он перечитал инструкцию раз 40, и только с 41 у него действительно получилось. Петров, признаться, думал что будет намного проще, но умирать — не мешки ворошить. Когда наконец получилось он закрепил верёку на турнике. Время уже приближалось к 11 вечера, Антон боялся не успеть. Он сунул в карман записку. «Мама, папа, простите меня. Я вас очень люблю, не вините себя. Пожалуйста прекратите ругаться. Позаботьтесь об Оле. Рома, я тебя ненавижу. Ненавижу точно так же, как люблю. Когда нибудь увидимся на той стороне, счастья тебе с Полиной. Бяша, ты был хорошим другом. Прости что так вышло. Оленька, не отчаивайся, я всегда буду смотреть на тебя оттуда сверху, пусть твои мечты сбываются, помни, что я всегда рядом. Я люблю тебя.

Простите все за всё. Антон.»

Парень всунул голову в петлю ровно в 23:00. Он издавал булькающие звуки, пытался поймать воздух, передумал, хотел попытаться встать на стул, было слишком поздно. В 23:30 он был мёртв уже 10 минут. Синяки оставленные Романом больше не болели. Он стал остывать, холодеть. Тело в петле покачивалось, но уже не так сильно, как когда Антон только потерял сознание. Метель за окном пела свою причудливую песню, зверьки в лесу прятались в своих норах, или всё ещё отдыхали в спячке. Лес за окном жил. Лишь в самом доме на холме была неживая тишина. Школьна дискотека перешла в тусовку дома у Ромы, им всем было хорошо. Они смеялись. Они выпивали. Они жили. А Антон… Антон больше не будет страдать каждый день. Антон больше не будет плакать от не взаимной любви. Антон больше не ощутит лезвие на руке. Он там, где ему хорошо.

***

Тело нашла Оля. Забежала в комнату, рассказать о том, какую красивую игрушку ей купили родители. Бедная девочка. Она кричала как в последний раз. Мать забежала в комнату и закрыла девочке глаза. Сама закричала, вызвала полицию. Тихонов приехал быстро, почти моментально, а после него и катафалка. Вызывать скорую было не нужно. Антон умер физически уже вчера ночью, хотя на самом деле ещё два дня назад.

***

Стук в дом, где воцарилось горе произошёл где-то через час после того как тело Антона увезли, а родных опросил Тихонов. — Рома… гад! — крикнула Карина, в попытке наброситься на подростка, её остановил Борис и хмуро глянул на брюнета. — зачем ты пришёл?! — басом крикнул мужчина прижимая плачущую жену к себе. Рома опешил. Что он уже сделал? И где Антон? Что с ними вообще? — простите, а что случилось? А Антон дома? Я хотел… — он не договорил Петрова взвыла ещё громче, а Борис поджал губы и вытер слезу. — я правда не понимаю, что происходит. — повесился! — крикнула Карина вдруг, Рому как ударили. В глазах зарябило, он сделал шаг назад. Дверь перед ним захлопнулась. Антона больше нет. Антон повесился. Антон… умер. Рома на ватных ногах дошёл до дома Бяши, а уже у него разревелся как девчонка, пока бурят качал головой и слушал Кента. До этого Рома никому ничего не рассказывал. Никому не доверял. Рома рассказал всё. И про день рождения, и про драку, и про то что хотел поговорить с ним, а уже поздно, о том что это из-за него. К концу рассказа Бяша и сам заплакал. Но сделать они ничего не могли. Уже никто ничего не мог сделать. Антона похоронили в деревне, родители и Оля быстро оттуда уехали и только иногда приезжали к могиле сына. Рома первое время чуть ли не жил около надгробия некогда лучшего друга, потом стал просто навещать. Просил прощения, не спал, постоянно плакал. Пока однажды не приснился сон. Антон его обнял и прошептал, что прощает. Рома успокоился, но ходить не перестал, а когда переехал, все равно приезжал, чтобы навестить, чтобы снова сказать о том, как же он жалеет, как кается. Так и не пережил. Расстался с Полиной и кроме как с Игорем ни с кем не общался. У всех были свои семьи, дети, жёны, а Рома был один. Не смог быть сильнее.