Бегство из рая

Эцио сидел на краю массивного стола, устало наблюдая за тем, как Леонардо набрасывает что-то в блокноте. Солнечный свет мягко ложился на профиль художника. Для молодого Аудиторе эти визиты давно стали убежищем — место, где можно было забыть о крови на руках и бесконечной вендетте. Леонардо был самым близким другом. Единственным, с кем удавалось просто быть. — Почти готово, — тихо произнес да Винчи, не отрывая взгляда от бумаги. Голос живописца звучал иначе, чем обычно, — тише, интимнее, без привычного научного азарта. — Взгляни. Ассасин наклонился вперед, ожидая увидеть чертеж нового оружия или скрытого клинка. Но с листа на юношу смотрело его собственное лицо. Это был не просто быстрый набросок. Художник уловил то, что Эцио тщательно скрывал от всего мира: затаенную печаль в глазах, мягкую линию губ, полуприкрытых капюшоном, и какую-то трепетную, уязвимую красоту. Каждая линия была прорисована с такой пугающей, благоговейной нежностью, какую творцы обычно берегли для ликов святых. Или возлюбленных. Итальянец замер, не зная, что сказать. — Я долго не мог поймать этот свет, — Леонардо отложил уголь. Творец поднял глаза, и в этом взгляде не осталось привычной дружеской легкости. Это был взор, полный обожания, тоски и молчаливого, обнаженного признания. Да Винчи медленно протянул руку. Испачканные чернилами пальцы едва ощутимо, почти невесомо коснулись щеки Эцио, очерчивая шрам на губе. Это не был жесть утешения. Так ласкает мужчина, открывающий свое сердце. И в этот момент ассасина словно прошибло грозовым разрядом. Вся теплота, весь уют комнаты в секунду испарились, сменившись ледяным ужасом понимания. До юноши наконец дошло. Леонардо... такой. Из тех, о ком во Флоренции говорили с презрением и отвращением, кого судили ночные магистраты, кого проклинали с кафедр церквей. Содомит. И, что самое страшное, Эцио только что понял, что сам секунду назад ждал этого прикосновения. Мысль о грехе, о противоестественности происходящего ударила в голову, как пощечина. Сердце забилось в панике. Юноша резко, почти грубо перехватил руку друга, останавливая чужое движение, и отшатнулся назад, едва не свистнув стул. — Лео...нет, — выдохнул ассасин. В голосе смешались шок, подступающая брезгливость к самому себе и растерянность. Молодой человек смотрел на художника так, словно увидел впервые в жизни. — Прости, я... мне пора. Выносить этот взгляд — понимающий, грустный и всё еще бесконечно любящий — не было сил. Развернувшись, Эцио стремительно направился к выходу, спасаясь бегством от того, что только что перевернуло весь мир.