Прости

Дан медленно стëк по кафельной стене туалета для VIP-гостей на пол, ожидая блаженной тишины, которую приносил фентанил. Он знал, конечно, знал, что это ненастоящая тишина, что это лишь иллюзия внутреннего покоя, иллюзия контроля над своей жизнью, который он давно потерял – потерял вместе с любимым человеком, что забрал своë сердце из рук Дана больше гести лет назад и унëс к другой женщине. Но Дану было всë равно – он лишь хотел забыться от этой боли. Так и не найдя, чем себя занять на протяжении этих адских шести лет, Дан снова начал давать концерты. Каждый его концерт начинался с двух полосок мефедронового порошка, чтобы можно было включить на максимум разрывающую изнутри энергию, на которой он вывозил опостылевшие песни – без стимуляторов связки просто отказывались смыкаться, а ноги – передвигаться, чтобы подарить фанатам ещë одно шоу... Но вскоре отходняки стали такими невыносимыми, что Дан, уже не испытывая ни сомнений, ни жалости к себе, начал принимать опиоидные транквилизаторы. Фентанил помогал унять выматывающую ажитацию и тошнотворную ненависть к себе и своему творчеству, что выжигало его изнутри самим фактом своего существования: каждый чëртов концерт требовалось начать с баллады «Где бы ты ни был», а закончить «Любовью под липами» – таковы были законы этого жанра, но для Дана это было почти что невыносимо. Эти песни напоминали о нëм, его обиженном возлюбленном, они били набатом в израненное сердце, лишая Дана самоконтроля, так что опиоидные капсулы стали его настоящим спасением. На пышные вечеринки, которые по обыкновению закатывались после концертов, Дан шëл в сопровождении менеджера, охраны и танцовщиц, которые прекрасно знали, на какую тяжëлую отраву подсел кумир далëких нулевых; их задача была – прикрывать его, создавая общий, фальшиво-радостный фон, пока он будет закидываться дрянью, чтобы появиться на публике уже расслабленным и умиротворëнным. Он будет гордо и почти неподвижно возлежать на диване, подобно греческому богу, позволяя соблазнять себя, несмотря на полное отсутствие какого бы то ни было желания, уж не говоря о том, чтобы заняться сексом по-настоящему. Но он хотя бы не будет ощущать этой зияющей дыры в груди там, где у обычных людей живëт любовь и тепло. У этой больной пустоты внутри было имя. Арсение Тодираш. Раньше оно рассыпалось искрами на языке, расползалось приятными мурашками по коже и растекалось жаром по жилам, а теперь звук этого имени был подобен столкновению с фурой или поездом. Каждое упоминание о нëм скручивало так, что начать принимать фентанил было почти инстинктивным и абсолютно правильным решением. Дан полюбил вещества – в отличие от любви, они были предсказуемы и контролируемы. Сейчас ему нужно было пересидеть минут пять-десять на грязном, холодном полу туалета, прежде чем он сможет встать и отряхнуться, через пятнадцать минут – он точно знал – он сможет умыться и даже улыбнуться себе в зеркало по-дебильному блаженной улыбкой, которую его фанатки отчего-то считают донельзя сексуальной, а по венам распространится мягкое, обволакивающее тепло, приносящее приятный туман в голове. И за этим туманом Дан сможет спрятать от самого себя мысли об Арсение и свою безумную боль. Дребезжащие басы сабуферов превратятся в низкий гул океанских волн, а мозг перестанет пережëвывать раз за разом одни и те же образы, которых Дан не хотел бы видеть. Инстаграммные картинки, на которых Арсение улыбался только губами, а его голубые глаза казались застывшими пиксельными льдинками. Его шестилетний сын – день рождения мальчика с множеством относительно знаменитых гостей, его мать, которая почти шесть лет ходила со статусом невесты, но с которой Арсение всë же объявил дату свадьбы... Жизнь, в которой Дану не было места. Ну и пусть. Сейчас нервная дрожь отступит, а взбешëнная концертом и стимуляторами энергия уляжется... Фентаниловые пилюльки подарят приятное полузабытье – и всë станет неважно. Дан принялся терпеливо ждать, сжав зубы, когда первые отголоски тишины начнут заполнять его существо, но его тело вдруг прошиб сильнейший спазм. «Это что-то новенькое...» – отрешëнно подумал Дан. Фентанил так не действовал. Вместо расслабления мышцы превратились в камень, а по жилам словно потëк жидкий азот, обжигая его изнутри нестерпимым холодом, превращая каждую клеточку тела в ледяные осколки. Руки и ноги отказывались слушаться, Дан попытался вдохнуть, чтобы позвать кого-нибудь из своих, но и лëгкие одеревенели. Воздух просто отказывался поступать внутрь, как бы широко Дан ни открывал рот, и перед глазами начало стремительно темнеть. Он был певцом, он знал досконально, как управлять своим голосом, своим дыханием, и даже в наркотическом угаре был способен изрыгать уродливые, хриплые, но всë же звуки, которые фанаты высокопарно называли «гениальной музыкой». А сейчас Дан ощущал себя исключительно беспомощным буратино – но самое ужасное заключалось в том, что ему было совершенно наплевать. «Что ж... – мелькнула едва оформленная мысль на задворках угасающего сознания. – Похоже, эта хрень посильнее обычного оказалась, зато теперь уже никогда не будет больно...» Заторможенно, своей небритой щекой, Дан ощутил холод и гладкость кафеля – тело отказывалось держаться вертикально. Какая ирония! Великий Дан Бэлан валяется на грязном полу туалета и бьëтся в наркотических судорогах – и даже не может позвать на помощь доверенное лицо. Смартфон лежал рядом, под рукой, его экран ещë вспыхивал, вырывая Дана из наплывающей тьмы цветными всполохами, но вскоре и они погасли. Последнее, что Дан уловил – был нестерпимый писк на грани ультразвука, что мечом пронзил его мозг, резанув по ушам... Что это было? Дан не знал. Вой оборвавшейся струны электрогитары, когда они с Арсение стояли на сцене и выпевали свои верхние ноты? Звон осколков его разбитых снов? Его собственный истошный и никому не слышимый крик?.. Было темно. Дан не переставал слышать этот пронзительный звук, но не сразу понял, что он стал каким-то другим: теперь этот звук был механическим, ритмичным, и неслабо долбил по мозгам, вырывая Дана из бессознательного дрейфа. Отчего-то дико болело в груди, так, словно кто-то активно на ней потоптался, и дышать было всë ещë больно – но хотя бы можно. Каждый вдох сопровождался странным тихим шипением и почему-то пах озоном... Озноб тоже всë ещë бил его измученное веществами и тоской естество, и Дан не понимал, что с ним произошло: ещë секунду назад он покорно и даже радостно принимал отказывающееся подчиняться тело, а теперь его накрывала паника. Что произошло? Вместо фентанила в таблетках было что-то ещë? Или это был передоз? Он окочурился на вечеринке? И если так, то почему он всë ещë чувствует и мыслит, причëм слишком ясно мыслит для человека, который принимал наркотики на протяжении долгих шести лет?.. С усилием вздохнув, Дан разлепил почти намертво склеенные ресницы – и тут же снова зажмурился. Белый холодный свет, заливавший пространство, был слишком ярким даже для его привыкших к софитам глаз. Где он? Наверное, так выглядит рай. Почему тогда всë ещë больно? Разве в раю есть боль? Руки и ноги словно налились свинцом, и Дан едва ли мог пошевелиться, а каждое движение отзывалось режущей болью во всëм теле. Мысли продолжали хаотично метаться по черепной коробке. Что ещë может встретить его после смерти? Может, это всë-таки филиал ада?.. Сквозь ритмичный противный писк в ушах Дан уловил ещë что-то. Тяжëлое, с присвистом дыхание. Здесь был ещë кто-то, кроме него?.. С трудом вновь заставляя себя открыть глаза, Дан повернул голову на звук и увидел тëмную фигуру со светящимися глазами. Точно, это же чистилище, и встречает его собственный конвоир, что поведëт Дана по мытарствам... Дан моргнул, и светящиеся глаза исчезли. Он не сразу понял, что произошло – дышать и смотреть было всë ещë очень тяжело – а потом увидел эти же «глаза» в руках своего визави и запоздало осознал, что это были всего лишь смарт-очки. Он снова взглянул на присутствующего, и тот тоже поднял на него свой взор, сияющий невыразимой синевой уже обычных, человеческих глаз. Глаз, что были самой любимой и самой ужасной галлюцинацией Дана, ведь это были те самые глаза, такие неоново-голубые, какими Дан их запомнил... Какими видел вживую последний раз до их последней ссоры... Арсение... – Очнулся... – нервно выдохнул Арсение. Его ледяной взор дрогнул, глаза влажно блеснули в стерильно-белоснежном свете. – Как... Жаль... – прохрипел Дан. – Что?.. – Что ты... Ненастоящий... Арсение торопливо поднялся со своего места и опустился рядом с Даном, мягко сжимая его руку. – Нет, это я, правда я, настоящий, я здесь... – его голос дрожал, а взор жадно и с нескрываемой тревогой осматривал бывшего любовника. – Дан... Господи боже... Дан удивлëнно отмечал про себя, как органы чувств медленно, но верно просыпаются, придавая окружающему чëткие очертания и фиксируя всë больше деталей. Он находился в каком-то помещении, с белыми стенами, огромными лампами и, судя по всему, лежал на кровати – еë матрац прогнулся под весом Арсение, его ладонь, накрывшая пальцы Дана, была мозолистой, тëплой и очень нежной, его лицо, склонившееся над Даном, покраснело от лопнувших на щеках капилляров, он был плохо побрит, а веки его опухли... У галлюцинаций обычно не бывало такого объëма и такой реалистичности. Неужели и правда – настоящий?.. – Арс... – Да, да, – рука Арсение сжалась чуть сильнее, становясь якорем и окончательно возвращая Дана из его странного дрейфа. – Это я... – Где... Я..? – Ты в реанимации. Боже, Дан, ты так меня напугал! Там журналисты и блоггеры, они были на твоей чëртовой вечеринке после концерта, они сразу пронюхали и выложили посты, и я увидел... Что тебе вызвали скорую, ты был в коме или что похуже, я не знаю, но я понял, что я должен быть здесь, что я не прощу себе, если с тобой случится по-настоящему плохое, я такой дурак!.. Арсение что-то тараторил, и Дан не мог уловить сути сказанного – различал только отдельные слова – но это было и неважно. Он просто смотрел в любимое лицо, слушал самый лучший на свете низкий, бархатистый голос, в котором сейчас прорывались едва сдерживаемые истерические нотки, любовался тем, как шевелились пухлые губы, которые он раньше так любил целовать – и это было лучшим, что только можно было испытать после шести лет сокрушительного одиночества, за которые он потерял не только Арсение, но и самого себя... А сейчас всë вставало на свои места. Он был рядом. Это главное. – Журнашлюхи там пишут, что ты плотно на веществах, и, видимо, у тебя случился передоз, а я просто приехал в Бухарест по делам, знаешь, из Антальи, я мог быть где угодно, в Таиланде, в Москве, в Майами, но я, чëрт, я просто благодарю бога, что я был здесь, потому что я так испугался, я понял, что боюсь... Боюсь... Потерять тебя, – Арсение вдруг надрывно всхлипнул, и на лицо Дана упала тяжëлая капля, срываясь с ресниц Арсение. Арсение был словно Герда, пришедшая горячими слезами растопить сердце Кая... Иван Кай. Так звали его сына. Мысль о невесте и ребëнке Арсение отозвалась спазмом в горле Дана и болезненными судорогами в затëкших конечностях. И это он, Дан, был во всëм виноват. Он коллекционировал профессиональные победы, одну за другой, но они были бессмысленны и даже фатальны, и привели его в реанимацию, истощëнного, посеревшего и подурневшего, в свои пятьдесят выглядящего на все семьдесят. Он превратил их любовь в поле боя. Его гордыня оттолкнула от него единственное по-настоящему ценное, заставила Арсение отвернуться и искать утешения и любви у других людей, и теперь он был отцом и почти что мужем, а Дан стал отбросом общества, как бы ни пытался доказывать себе и миру обратное. – Прости... – шепнул Дан, титаническим усилием отрывая вторую руку от койки, чтобы коснуться Арсение: слабыми, дрожащими пальцами он провëл по его широкому плечу, ощущая твëрдость мускулов, ткань накинутого впопыхах поверх куртки больничного халата, пропахшего лекарствами, излучение его тела... Дан снова потянул носом воздух, ощущая сквозь холодный кислород, что поступал напрямую в его ноздри, лëгкий шлейф лосьона Арсение и его собственный, неповторимый, терпкий запах, что создавал ощущение абсолютной безопасности и душевного покоя получше всякого фентанила. Арсение поймал его исхудавшие, похожие на иглы пальцы и прижал к своим воспалëнным губам. – Перестань, – глухо сказал он прямо в смуглую кожу, обтягивающую костяшки. – За что ты просишь прощения?.. – Что бросил... Тебя... В две тысячи пятом... Тогда... – говорить было мучительно тяжело, но Дан понимал, что не может молчать, когда Арсение, живой и тëплый, сидел рядом и смотрел на него своими пронзительно-бирюзовыми глазами не через экран смартфона с приклееным выражением «нормального» счастья, а с истовой, искренней горечью и нежностью. – Я ведь... Всë ещë... Люблю... Люблю тебя... Кадык Арсение дëрнулся от этих слов. – Ох, Дан... Иди сюда... – он вдруг весь напружинился, осторожно запуская руки под спину Дана – и в следующую секунду бережно поднял его над больничной койкой, кутая в свои заботливые объятия. Губы Арсение аккуратно коснулись холодного лба Дана, оставляя на коже влажный след поцелуя. – Это я должен просить прощения... Я... – он снова шумно сглотнул. – Все эти годы... Шесть чëртовых лет, да?.. Я врал себе и изводил тебя. Но я здесь, потому что намерен всë исправить, слышишь?.. – Ты... О чëм?.. – недоумевающе просипел Дан. В руки и ноги словно впивались ледяные иглы, тело Дана не слушалось, повисая на руках Арсение поломанной марионеткой, но разум впервые был ясным, а на душе разливался покой. Большой палец Арсение ласково погладил его по скуле. – О том, что я натворил. Ну, знаешь... Агнес... Ваня... – он потупился, хмурясь и виновато отводя взгляд. По его покрасневшей щеке скатилась ещë одна слеза. – Что я типа женюсь... Что у меня... Вроде как... Сын... Дан, это всë было ложью, чтобы только заставить меня не думать о тебе! Чтобы доказать тебе, что я могу жить без тебя, что я обижен, но, блять... Оно того не стóило. Я... Не знаю. Мне нет оправдания. И я не понимаю, как ты до сих пор способен любить меня после всего. Он закусил губу. Повисла тишина, нарушаемая только писком, что разбудил Дана – он запоздадо сообразил, что это были реанимационные мониторы; Дан же лишь осоловело смотрел на угрызения совести любимого и не знал, что ответить. Ему так хотелось, чтобы Арсение перестал себя терзать, чтобы улыбнулся как прежде – озорно, белозубо, становясь тем лëгким на подъëм, беззаботным красавчиком, которого Дан встретил когда-то в Кишинëве, в классе Ларисы Шульги... Дан едва слышно усмехнулся, и Арсение перевëл на него удивлëнный и чуточку раздосадованный взгляд. Кажется, он осознавал, что человек в его объятиях по-прежнему был не способен понять половину из того, что рвалось из него исповедальным потоком. – Я ведь тоже, тоже люблю тебя до сих пор! – Арсение вновь предпринял попытку достучаться до своего замороженного возлюбленного. – Все эти шесть лет были фальшивкой, слышишь? Я люблю тебя... Crede-mă... Арсение покачал головой, словно чувствуя собственное бессилие, но последняя фраза провалилась в мозг Дана, минуя сознание, и вспыхнула внутри музыкальным фейерверком. Едва ли понимая, что он делает, Дан закинул свои руки-плети на шею Арсение и совершенно неожиданно для самого себя тихонько запел: – Crede-mă, o lume vă ști, că viața mea e-n tine... Лицо Арсение удивлëнно вытянулось, а глаза расширились от боли. И внезапно всë изменилось: холодный свет реанимации сменился уютным полумраком маленькой пыльной студии, противный писк мониторов – лëгким потрескиванием микрофонов, гудением аппаратуры, серым войлочным ковром – пространством, где они были втроëм с Раду, в безопасности, погружëнные в общее дело, и Дан принëс эту старую песню, записанную когда-то ещë с Петру, желая, чтобы рэп-отрывки прочитал Арсение. Он помнил – физически ощущал тепло подкачанного юного тела, которое обнимал со спины, бесстыдно потираясь пахом о его поясницу, пока Арсение выводил свои строчки, то и дело сбиваясь с дыхания, потому что невозможно остаться невозмутимым, когда тебя буквально сексуально провоцируют... И не то, чтобы Арсение был против. О, нет, Арсение никогда не был против провокаций. С тех пор, как их впервые накрыло обоюдной страстью зимой две тысячи первого – и вплоть до роковой весны две тысячи четвëртого, когда их заставила осторожничать мировая известность – они трахались, как кролики, практически в каждую свободную минуту времени. Возможно, они были просто сексуально озабоченными, как все юнцы, но отчего-то Дану казалось – и тогда, и сейчас – что их с Арсение соитие всегда было не совсем про секс. Это было что-то больше, глубже, необъяснимей, чем просто низменное генитальное удовольствие. Дан знал, потому что ему было, с чем сравнивать – безликие красотки «на раз», даже очень темпераментные, были неспособны подарить ему столько же радости, сколько прикосновение рук Арсение. И так было все эти годы. Почти тридцать лет их жизни... Дан помнил и ту ночь, когда Арсение впервые сказал ему о своих чувствах. Они лежали вдвоëм на смятой постели, приятно вымотанные чередой оргазмов, и юное, очаровательное лицо Арсение вдруг посерьëзнело. Он перекатился на бок, заглянул Дану – не в глаза, а в самую душу – и сказал просто: – Я тебя люблю. В тот момент Дан на один краткий миг подумал, что его сердце остановится от ликования. Он повернулся к Арсение и, убирая с его лба русый локон, ответил также бесхитростно: – Я тебя тоже люблю. И тогда лицо Арсение осветила слабая, но полная надежды улыбка... И именно так он улыбнулся сейчас, смаргивая слëзы, наблюдая выход Дана из коматозной прострации. – Ты помнишь... – неверяще прошептал Арсение, склоняясь к Дану. – Никогда не забывал... – отозвался Дан еле слышно. – И никогда... Никогда... Не переставал тебя любить... Это было слишком – Дан отвык от таких интенсивных чувств за шесть лет наркомарафонов. И это было больно, но эта отрезвляющая боль была Дану необходима. Она была слаще опиоидного тумана в сотни тысяч раз. – А помнишь... Помнишь, как мы записывали эту песню? – спросил Арсение дрогнувшим голосом. – Мне тогда казалось, что ты меня прямо там... – Да... – прошелестел Дан хрипло. – Все песни... Каждую секунду помню. И как... Ты смотрел на меня, обещал... Любить всегда... А на улице цвела сирень... – Сирень... и липа, – мечтательно протянул Арсение. Они оба вдохнули полной грудью, вспоминая ночь, полную страсти, открытое настежь окно с видом на кладбище, которое парадоксально благоухало бурлящей весенне-летней жизнью. – Любовь под липами, да?.. – Конечно... Ты же знаешь... Я писал о тебе... Всю жизнь... Арсение сокрушëнно провëл по спутанным волосам Дана, которые давно не видели ни расчëски, ни бальзамов, ни гелей для укладки – и Дан, ощутив это его разочарование, тихо хмыкнул. – Некрасивый стал... Да? – сказал он, сглатывая вязкую слюну. – Это неважно, – Арсение кашлянул. – Главное, что с тобой всë хорошо, что ты здесь, со мной. И я больше не допущу, чтобы с тобой что-нибудь произошло. Его глаза осматривали тощее тело в серой больничной рубашке с такой трепетной любовью, будто не было для него на свете ничего красивее, а руки бережно скользили по плечам и спине, баюкая Дана в объятиях. Чуть слышно шуршало одеяло, на вдохе шипели кислородные канюли, тикали, отсчитывая удары сердца Дана, медицинские приборы – и где-то далеко за окном палаты интенсивной терапии занимался рассвет нового дня. Дан с удивлением осознал, что даже не спросил, сколько он пробыл в отключке, но ведь это было и неважно. Арсение был прав: ничего не было важно, когда они оба наконец-то оказались рядом, открывающие друг другу свою душу. Дан думал, что никогда не чувствовал себя счастливее – даром, что тело всë ещë била ледяная дрожь. Арсение медленно склонился ещë чуть ниже, так что между их лицами оставалось несколько сантиметров, а дыхание смешалось. – Можно?.. – выдохнул Арсение, прикрывая глаза. Дан кивнул и изо всех имевшихся в его больном теле сил подался вперëд, позволяя их губам соприкоснуться. Этот поцелуй, впервые за шесть лет, был таким отчаянно-нежным, таким чувственным и в то же время осторожным... Он смывал годы разлуки, обид, ошибок, оставляя двум влюблëнным, что сплелись на больничной койке, кристально чистую любовь, в самом еë оголëнном и уязвимом виде. И Дан жадно пил еë со сладко целующих его губ, вцепляясь дрожащими пальцами в отвороты больничного халата, позволял ласкать свой рот горьковатым от табака и – судя по всему – алкоголя языком, ощущая лëгкую щекотку ресниц Арсение на своей впалой щеке. Арсение всë ещë держал его на своих сильных руках, тяжело и прерывисто дышал, вцеловываясь, вжимаясь, вплавляясь, отдаваясь происходящему совершенно безоглядно – и от этого становилось так хорошо... Даже дрожь, колотившая тело Дана, понемногу начала отпускать, словно любовь Арсение приносила ему долгожданное исцеление. Скрюченные пальцы ослабли, и руки беспомощно соскользнули вниз, с тихим шлепком падая на постель. Дану показалось, что он превращается в пушинку, парит в невесомости – больничная кровать под ним будто бы растворялась в пустоте. Арсение тут же оторвался от его губ. – Дан? Что с тобой? Тебе плохо? – Хорошо... Стылая кровь Дана снова становилась горячей, и тепло начало медленно растекаться по телу, создавая ощущение, словно его закутали в тяжëлое пуховое одеяло. – Я должен позвать врачей, – не унимался Арсение, а Дан не понимал: отчего его возлюбленный так суетится? Ведь ему и правда становилось лучше от присутствия Арсение рядом! Он выздоравливал... Он был спасëн, словно Белоснежка – поцелуем прекрасного принца. Боль отступала. Арсение попытался отстраниться от Дана, но Дан сухо всхлипнул: – Нет, Арс... Не уходи... Прошу... Побудь со мной... Ещë немножечко... – У тебя губы синеют! – воскликнул Арсение, но Дан уже не понимал смысла слов. Ему было так тепло и легко, как никогда раньше – и это тепло исходило, казалось, от самого Арсение. Его руки были колыбелькой, в которой Дана мягко укачивало. Голос Арсение донëсся до Дана издалека, словно сквозь толщу воды – Арсение, кажется, говорил ещë что-то, может быть, слова любви, но Дан не распознавал сказанного, только смотрел на его лицо со всей невыразимой нежностью. Кажется, даже стерильный ослепляющий свет палаты стал приятнее, приглушëннее, а писк мониторов и вовсе растворился, оставляя Дану ощущение вязкой тишины, абсолютного спокойствия и умиротворëнного счастья. Будто бы они с Арсение были где-то на берегу моря... Только вдвоëм... Дан не видел ни мечущихся белых силуэтов вокруг, ни стен реанимации – всë его существо, весь его мир сосредоточился на чудесных лазурных глазах возлюбленного. Он хотел бы сказать: «Спасибо, всë хорошо», – но язык не ворочался, поэтому Дан просто расслабленно улыбнулся, приоткрывая рот. В уголке губ вспенился розоватый пузырëк, которого Дан не чувствовал. Он уже ни о чëм не беспокоился. Он знал, что спасëн, что он на руках у лучшего, самого надëжного, самого любимого человека. Больше не было страха. Не было боли. Дан вообще забыл о том, что такое «боль», что она существовала. Забыл о том, что есть в мире ещë что-то, помимо пронзительно сияющих голубых глаз, единственных ориентиров в сгущающейся вокруг Дана темноте. Он любил... Они любили. И эти глаза смотрели на него с бесконечной любовью – и ничего больше было не нужно. Дан сделал последний поверхностный вдох, и блаженная тьма окончательно поглотила его.