Часть 3
9 июня 2026 г., 00:38
В школе любили говорить, что Харнесу Прескотту повезло.
Говорили это преподаватели.
Говорили старшекурсники.
Говорили другие омеги, и иногда даже альфы.
И каждый раз подразумевали одно и то же:
Красивый.
Воспитанный.
Из хорошей семьи.
Успешный в учёбе.
И уже почти помолвлен с Бруно Бергманом.
Будто жизнь сама выстроилась перед ним ровной дорогой и осталось только идти вперёд, не сворачивая.
Харнес никогда не спорил. Потому что ему действительно повезло.
Он любил школу.
Любил книги.
Любил долгие разговоры в библиотеке.
Любил письма отца, в которых тот неизменно называл его благоразумным сыном.
И Бруно тоже любил его. По-своему. Надёжно. Так, как умеют любить люди, уверенные в будущем.
Сегодня это будущее снова собирались обсуждать. Поэтому после обеда Харнес аккуратно сложил конспекты, поправил воротник формы и отправился в Малый зал, где руководство школы устраивало ежегодную встречу лучших учеников с попечителями академии.
Мероприятие было скучным, но очень важным. Особенно для тех, чьи семьи привыкли думать на поколения вперёд. И особенно для омег вроде Харнеса Прескотта.
Малый зал уже постепенно заполнялся людьми. Старшекурсники держались небольшими группами. Альфы стояли отдельно. Омеги — тоже. Кто-то повторял подготовленную речь, кто-то нервничал, кто-то откровенно скучал.
Харнес привычно отметил всё это одним взглядом и направился к своему месту.
— Прескотт!
Он обернулся. Профессор Саммер поднимался по ступеням к кафедре, придерживая под мышкой стопку бумаг.
— Рад видеть, что вы пришли вовремя.
— Добрый день, профессор.
— Добрый день, — Саммер посмотрел на него поверх очков.
— Надеюсь, вы захватили тот доклад по общественным институтам?
— Разумеется.
— Прекрасно! Один из попечителей просил оставить ему копию.
Харнес моргнул.
— Для себя?
— Для сына, насколько я понял.
Профессор усмехнулся.
— Иногда богатые люди тоже хотят, чтобы их дети умели размышлять.
Харнес позволил себе улыбнуться, и Саммер двинулся дальше.
А он остался стоять на месте ещё секунду.
Приятно.
Было приятно знать, что его работа кому-то понадобилась. Пусть даже незнакомцу.
— Вот ты где.
Тяжёлая ладонь легла на его поясницу.
Уверенно.
Привычно.
Харнес даже не вздрогнул, когда Бруно остановился рядом.
Безупречно одетый.
Высокий.
Спокойный.
Такой же уверенный в себе, как всегда.
— Я искал тебя.
— Нашёл.
— Очевидно.
Уголок губ Бруно дёрнулся вверх и Харнес невольно улыбнулся в ответ.
С ним всегда было легко. Не нужно было угадывать настроение, не нужно было искать слова. Всё уже давно было понятно.
— Отец прислал письмо, — сообщил Бруно.
— Правда?
— Да.
Он протянул Харнесу сложенный конверт.
Печать дома Бергманов. Тёмно-золотая. Тяжёлая. Даже бумага выглядела дорогой.
— Он хочет пригласить твою семью на летний приём после защиты.
Харнес осторожно провёл пальцем по краю конверта.
«Летний приём, после защиты.»
Слова звучали почти как обещание.
Ещё один шаг.
Ещё одна формальность.
Ещё одно подтверждение того, что всё движется именно туда, куда должно.
— Это хорошая новость, — сказал он.
— Разумеется хорошая.
Бруно выглядел совершенно довольным, как человек, который получил ожидаемый результат. И Харнес вдруг поймал себя на том, что чувствует примерно то же самое.
Спокойствие.
Удовлетворение.
Надёжность.
Словно кто-то ещё раз проверил фундамент под ногами и подтвердил, что он по-прежнему крепок.
Рука Бруно задержалась на его талии, вжимаясь в ткань чуть настойчивее, чем требовалось просто для того, чтобы обозначить своё присутствие рядом. Харнес машинально накрыл её своей ладонью. Не отстраняя — просто касаясь. Жест был привычным настолько, что не требовал размышлений.
Такие вещи происходили постоянно: в коридорах, на приёмах, во время прогулок по территории школы. Бруно нравилось держать его рядом. А Харнес никогда не видел причин возражать.
— Нервничаешь? — спросил альфа.
— Из-за чего?
— Из-за выступления.
Харнес улыбнулся.
— Нет.
— Я бы нервничал.
— Именно поэтому выступать буду я.
Бруно тихо хмыкнул.
Рядом уже собирались другие ученики. Кто-то приветствовал Бергмана кивком. Кто-то почтительно здоровался с Харнесом. Несколько омег из младших курсов даже отвели взгляды, когда он посмотрел в их сторону.
Всё было знакомо.
Предсказуемо.
Правильно.
Именно таким он всегда представлял своё будущее.
Затем в зал вошёл один из попечителей. За ним второй. Третий.
Разговоры постепенно стихли. Преподаватели занимали свои места. Саммер прошёл мимо первых рядов с неизменной стопкой бумаг под мышкой.
— Прескотт, — окликнул он, заметив Харнеса. — После мероприятия задержитесь ненадолго.
— Конечно, профессор.
Саммер кивнул и двинулся дальше. Бруно посмотрел ему вслед.
— Опять похвала?
— Не знаю.
— Знаешь.
Харнес рассмеялся. Негромко. Потому что Бруно был прав. Скорее всего, действительно знал. За последние годы такое происходило достаточно часто.
Высокие оценки.
Похвала преподавателей.
Рекомендации.
Грамоты.
Иногда Харнесу казалось, что окружающие радуются его успехам даже больше, чем он сам. Он давно привык воспринимать их как часть своей жизни. Как очередную задачу, выполненную хорошо. Как ещё один пункт в длинном списке того, что должен делать достойный сын семьи Прескотт. И всё же где-то глубоко внутри ему было приятно.
Очень приятно.
Настолько, что он редко позволял себе думать об этом слишком долго.
Когда все наконец расселись, директор института поднялся на кафедру. Последовали приветственные слова. Благодарности попечителям. Речь о достижениях академии. О традициях. О будущем поколении выпускников.
Харнес слушал вполуха, не потому что было неинтересно, просто эту часть он слышал уже много раз.
По-настоящему зал оживился только тогда, когда начали вызывать учеников.
Сначала лучших спортсменов.
Потом победителей научных конкурсов.
Затем участников дебатных клубов.
Харнес поднялся лишь тогда, когда прозвучала его фамилия. Он вышел к кафедре без ложной скромности. Он знал, зачем здесь находится. Знал, как он выглядит, поднимаясь на сцену — великолепно, неотразимо, блестяще.
«Желанно» — по взглядам нескольких присутствующих старших альф можно было сказать именно это. Старые развратники никогда не обходили выдающихся юных, не обольщенных вниманием, омег стороной.
Хорошо. Очень хорошо, что Харнес не был из их числа.
Для Харнеса это не было открытием. Он вырос в мире, где омега рано учится замечать подобные взгляды.
Оценивать их, избегать и использовать. Переживать. Не обязательно в таком порядке.
Некоторые омеги расцветали под этим вниманием. Некоторые боялись его. Другие учились превращать его в преимущество. Андре, например, наверняка уже заметил бы каждый подобный взгляд в этом зале и к концу вечера знал бы имена половины присутствующих. Харнес никогда не понимал, зачем ему это. Внимание было лишь побочным эффектом. Следствием — не целью.
Итак, он поднялся на кафедру и положил ладони на край трибуны. Зал затих постепенно: сначала стихли разговоры в первых рядах. Потом кто-то перестал шуршать бумагами. Затем замолчали последние голоса.
Харнес любил этот момент. Не потому что все смотрели на него — потому что сейчас люди были готовы слушать. Это было совсем другое чувство, куда более редкое.
Он раскрыл подготовленные листы и начал говорить.
О роли образования.
О том, что знания являются не привилегией сословия, а обязанностью человека перед обществом.
О том, что власть без понимания становится произволом, а понимание без ответственности — бесполезным украшением ума.
Он почти не смотрел в записи, они были нужны скорее для порядка. Мысли давно жили в его голове.
В какой-то момент Харнес поймал взгляд профессора Саммера. Тот внимательно слушал. Не из вежливости — по-настоящему. И это придало ему уверенности больше, чем присутствие любого попечителя.
Он продолжил.
Заговорил о традициях.
О наследии.
О том, что каждое поколение обязано оставить после себя не только богатство, но и знания.
Когда он закончил, в зале повисла короткая тишина.
Та самая.
Лучшая.
Когда люди ещё обдумывают услышанное.
А потом раздались аплодисменты.
Вежливые и сдержанные, но достаточно искренние.
Харнес поклонился и сошёл со сцены. Возвращаясь на место, он заметил, что Бруно уже смотрит на него.
Не с восхищением и не с удивлением — с удовлетворением. Как человек, чьи ожидания полностью оправдались.
— Хорошая речь, — произнёс он, когда Харнес сел рядом.
Именно так. Не больше — не меньше.
«Хорошая речь.»
Харнес улыбнулся.
Потому что это была похвала.
Потому что Бруно редко разбрасывался похвалой.
И всё же где-то глубоко внутри на мгновение возникло странное ощущение. Будто профессор Саммер гордился им сильнее, чем человек, который собирался однажды назвать его своим супругом.
Мысль появилась и тут же показалась несправедливой. Харнес почти сразу прогнал её прочь.
Аплодисменты постепенно стихли. Следующего выступающего уже вызывали на сцену.
Харнес собирался вернуться к программе мероприятия, когда один из попечителей поднялся со своего места.
Пожилой альфа.
Из тех, кого преподаватели встречают особенно почтительно.
— Господин Прескотт.
Харнес немедленно поднялся.
— Да, сэр?
Попечитель улыбнулся.
— Превосходная работа. Давно не слышал столь зрелых рассуждений от ученика.
— Благодарю вас.
— Особенно от столь юного омеги.
Улыбка Харнеса не дрогнула, он слышал подобное всю жизнь.
Попечитель продолжал:
— Ваш будущий супруг должен очень гордиться. Редко встретишь омегу, способного так украсить и без того блестящий дом Бергманов.
Что-то внутри неприятно царапнуло.
Совсем слегка.
Словно песчинка попала под кожу.
«Украшать»
Не писать, не исследовать и даже не сухое «публиковаться».
«Украшать.»
— Благодарю, сэр, — ответил он безупречно.
Попечитель уже повернулся к Бруно.
— Берегите его, молодой человек. Такой супруг принесёт вашей семье большую честь.
Бруно кивнул.
— Разумеется.
И разговор закончился. Так быстро, будто речь Харнеса, его работа, месяцы подготовки существовали лишь для того, чтобы подтвердить ценность будущей помолвки.
Попечитель ушёл. Бруно выглядел довольным. Очень.
— Видишь? — сказал он тихо. — Я же говорил, что всё пройдёт хорошо.
Харнес посмотрел на него. Потом на сцену. Потом на свои руки.
— Да.
Он улыбнулся. Потому что именно это и нужно было ответить. И только спустя несколько секунд понял странную вещь: за всю беседу никто ни разу не спросил его, о чём была работа. Никого не заинтересовали его идеи или что именно он сказал. Только то, кому он однажды будет принадлежать.
Когда подошел другой старший мужчина, Харнес все еще не отпустил предыдущую мысль.
— Вы уже решили, чем займётесь после выпуска? — спросил попечитель.
Вопрос вернул его обратно.
— Да, сэр. Я надеюсь продолжить исследовательскую работу.
Мужчина удивлённо моргнул. Совсем немного, почти незаметно. Потом рассмеялся. Не зло, тепло даже.
— Ах, молодость!...
Он похлопал Харнеса по плечу.
— Конечно-конечно. Нужно иметь увлечения. Особенно, пока не появятся малыши!
Что-то внутри дрогнуло.
Но на этот раз Харнес почувствовал это отчётливо, уже не как песчинку, как иглу под ногтем.
— Увлечения?
— Разумеется.
Мужчина улыбался всё так же доброжелательно.
— У моего супруга в молодости была страсть к ботанике. Чудесное занятие. Теперь, когда у нас пятеро чудесных деток, и мой милый в ожидании шестого, он и думать забыл о растениях!
Он говорил это как счастливую историю.
Как пример хорошей жизни.
Как то, к чему стоит стремиться.
— Думаю, со временем и вы найдёте своё настоящее призвание.
Харнес молчал.
— Сэр?
— Семья, конечно же.
Пауза.
— Всё остальное обычно проходит.
Бруно согласно кивнул, просто автоматически, как будто слышал очевидную истину.
— Да, пожалуй.
И вот это оказалось больнее всего.
Не слова попечителя. Не сама мысль, а то, насколько легко с ней согласился Бруно.
Без колебаний, без единого вопроса. Будто речь действительно шла о чём-то само собой разумеющемся.
Будто профессор Саммер не называл Харнеса лучшим автором курса.
Будто его статьи уже не читали преподаватели.
Будто всё это действительно было временным развлечением перед началом настоящей жизни.
Харнес посмотрел на Бруно. На человека, которого собирался однажды назвать мужем. На человека, который знал его лучше остальных. На человека, который должен был понимать. И впервые за всё время знакомства ему пришла в голову неправильная мысль.
«А понимает ли?»
Или он тоже видит перед собой только будущего Харнеса Бергмана?
Красивого.
Умного.
Воспитанного.
Удобного.
Мысль была настолько несправедливой, что Харнес тут же почувствовал стыд.
Ведь Бруно ничего плохого не сделал.
Совсем ничего.
И всё же, когда попечитель наконец ушёл, а вокруг снова зазвучали голоса и аплодисменты следующему выступающему, Харнес впервые за много лет поймал себя на странном желании.
Ему захотелось поговорить об этом с Матиасом. Или с Андре. С кем угодно, только не с Бруно.
Но, знакомых с младых ногтей приятелей-омег на приеме не было. Это мероприятие вообще не предназначалось для таких разговоров. Здесь присутствовали люди, которые уже занимали своё место в мире, и люди, которым только предстояло его занять. Харнес относился ко второй категории. И должен был выглядеть благодарным за это.
Он снова сел рядом с Бруно, тот сразу накрыл его ладонь своей.
Крепко.
Уверенно.
По-хозяйски.
Ещё вчера это прикосновение успокоило бы его. Сегодня почему-то не помогло.
— Выглядишь неважно, — заметил Бруно. — Ты устал?
— Немного.
— Потерпи. Осталось недолго.
Харнес кивнул.
Осталось недолго.
Потом будет ужин.
Потом общежитие.
Потом новый день.
Всё как обычно.
На сцене уже выступал кто-то из младших альф, кажется, рассказывал о развитии торговых путей.
Харнес слушал — честно пытался слушать, но мысли постоянно возвращались к одному и тому же.
“Увлечения.”
Странное слово. Он никогда не называл свои работы увлечением.
Не называл увлечением ночи над книгами.
Не называл увлечением статьи, которые переписывал по три раза.
Не называл увлечением ощущение, когда удаётся собрать мысль в идеальную формулировку.
Для него это было чем-то гораздо большим. Настолько большим, что он никогда даже не пытался подобрать название.
— Прескотт.
Он поднял голову. Директор смотрел прямо на него.
— Господин Прескотт, возможно, вы ответите на вопрос господина Фрейзера?
Зал тихо засмеялся.
Оказывается, его спрашивали уже второй раз. Харнес почувствовал, как к щекам приливает кровь. Незначительно, но достаточно, чтобы заметить.
— Простите.
— Ничего страшного.
Один из попечителей добродушно улыбнулся.
— Мы обсуждали дальнейшие перспективы лучших выпускников.
Он посмотрел на Харнеса с живым интересом.
— Скажите, молодой человек, кем вы видите себя через десять лет?
Зал притих.
Вопрос был простым.
Обычным.
Без подвоха.
Харнес открыл рот.
И впервые в жизни не смог ответить сразу, как раз потому что правильный ответ существовал. Его знали все.
«Счастливый супруг.»
«Поддержка для мужа.»
«Украшение дома Прескоттов и Бергманов.»
Он произносил подобные вещи десятки раз. Без запинки и сомнений. Но сейчас почему-то перед глазами всплыли не семейные приёмы. Не будущая детская и не помолвка.
Он увидел кабинет профессора Саммера.
Стопки рукописей.
Книги.
Чернильные пятна на пальцах.
Услышал обсуждения в библиотеке.
Почувствовал то удовольствие, которое испытывал недавно на кафедре.
И от этого простой вопрос внезапно стал невозможным.
Секунда.
Другая.
Слишком долгая пауза.
Настолько долгая, что Бруно рядом слегка повернул голову в его сторону.
— Ты ответишь господам, милый?
Его прозвучал мягко. Заботливо. Так, словно Харнес просто задумался и потерял нить разговора.
И от этого стало ещё хуже.
Потому что Бруно не пытался его одёрнуть или поставить на место.
Харнес заставил себя улыбнуться.
— Простите.
Все смотрели на него.
Ждали. Терпеливо и доброжелательно, как всегда ждут ответа от глуповатых мечтательных омег.
И он вдруг понял, что может ответить правду.
Настоящую.
Впервые.
Прямо сейчас.
«Я хочу писать.»
«Хочу заниматься исследованиями.»
«Хочу, чтобы мои работы читали.»
«Хочу быть кем-то большим, чем просто хороший супруг.»
Слова повисли совсем рядом. Настолько близко, что ему казалось — ещё секунда, и они прозвучат.
Но затем он увидел лицо Бруно.
Увидел директора.
Попечителей.
Учителей.
Всю эту систему, которая годами учила его правильным ответам.
И сказал:
— Надеюсь стать достойным супругом и принести пользу своей будущей семье.
Тишина длилась долю секунды.
А затем зал одобрительно загудел. Кто-то улыбнулся, кто-то кивнул. Один из попечителей даже тихо похлопал ладонью по подлокотнику кресла.
— Прекрасный ответ.
— Очень разумный молодой человек.
— Хорошее воспитание.
Харнес сел обратно.
Аплодисменты быстро стихли, разговор пошёл дальше. Кого-то уже спрашивали о карьере, кого-то о военной службе. Только Харнес больше не слушал, потому что впервые в жизни почувствовал не гордость после правильно сказанных слов, но… разочарование.
Тяжёлое.
Пустое.
Почти детское.
Словно он предал кого-то.
И лишь спустя несколько секунд понял, кого именно:
Себя.
Рука Бруно снова нашла его ладонь. Крепко сжала.
— Я так горжусь тобой, — тихо сказал альфа.
Именно этого Харнес ждал всю первую половину вечера. Именно эти слова должен был хотеть услышать.
Он повернул голову и посмотрел на Бруно. На человека, который говорил совершенно искренне. И впервые за всё время их отношений не почувствовал облегчения.
Только усталость, совсем немного, но достаточно, чтобы испугаться самого себя.
Они вернулись в общежитие поздно, когда коридоры уже совсем опустели.
День получился длинным.
Утомительным.
Правильным — по крайней мере, так должен был думать Харнес.
Бруно выглядел довольным.
Приём прошёл хорошо. Преподаватели остались довольны. Попечители тоже.
Будущее снова стало чуть ближе.
Когда дверь комнаты закрылась, альфа почти сразу притянул его к себе. Привычно, без неловкости или вопросов. Так же, как делал много раз до этого.
Харнес ответил на объятие автоматически. Как и отвечал всегда. В этом не было ничего неприятного, ведь Бруно был бережным. Надёжным. Предсказуемым.
Любой омега на месте Харнеса счёл бы себя счастливчиком. Наверное.
— Ты сегодня был прекрасен, — сказал Бруно тихо.
Харнес улыбнулся.
— Спасибо.
— Я серьёзно.
Он коснулся его щеки.
— Я гордился тобой.
Эти слова прозвучали именно так, как должны были прозвучать. Но почему-то не принесли облегчения.
Бруно продолжал говорить что-то ещё.
О будущем.
О выпуске.
О том, как всё складывается удачно.
Харнес слушал.
Кивал.
Отвечал.
— Ты совершенно меня не слушаешь, дрянной мальчишка! — прорычал Бруно в его плечо, освобождая другую руку Харнеса от парадного кафтана.
В голосе не было настоящей злости. Скорее привычная игра человека, который привык получать внимание целиком.
Харнес моргнул.
— Прости.
И снова это слово прозвучало слишком быстро.
Слишком легко.
Будто ждало своей очереди.
Бруно наконец отстранился ровно настолько, чтобы посмотреть ему в лицо.
— Что с тобой сегодня?
— Ничего.
— Харнес.
И Харнес улыбнулся той самой улыбкой. Безупречной. И впервые увидел, как Бруно хмурится в ответ. Не потому что поверил — потому что не поверил совсем.
— Опять отец?
— Нет.
— Учёба?
— Нет.
— Тогда что?
Харнес открыл рот. И не нашёл ответа. Потому что не мог же он сказать правду.
Не мог сказать:
«Меня впервые испугало собственное будущее.»
«Мне впервые стало тесно в жизни, которую я сам себе выбрал.»
«Я впервые не уверен, что хочу того же, чего хотел ещё вчера.»
Он не знал этих слов, поэтому просто покачал головой.
— Я устал.
— А я по-твоему не устал? — голос прозвучал резче, чем раньше.
Не грубо. Но достаточно, чтобы Харнес вздрогнул. Не от страха — от неожиданности.
Бруно редко повышал на него голос.
Очень редко.
Альфа тут же шумно выдохнул через нос и провёл рукой по волосам. Будто сам понял, что сказал слишком резко.
— Прости.
Теперь уже он.
Харнес моргнул.
Как странно. Обычно извинялся именно он.
— Всё в порядке.
— Нет, не в порядке.
Бруно отвернулся на секунду.
Потом снова посмотрел на него.
Усталый.
Раздражённый.
Живой.
Не тот безупречный Бергман, которого видели преподаватели и попечители. Просто двадцатилетний почти-мужчина после долгого дня.
— Я весь вечер смотрел на тебя.
Харнес замер.
— И весь вечер ты был где-то не здесь.
Пауза.
— Я пытался поговорить с тобой. Ты едва слушал. Потом я обнимаю тебя, а ты смотришь так, будто думаешь о философии.
Несмотря на всё, Харнес едва не улыбнулся. Это было бы похоже на него. Очень похоже.
— Я не думал о философии.
— Тогда о чём?
И снова тот же вопрос. Только теперь в нём было не любопытство — обида. Настоящая, человеческая.
И неожиданно Харнес почувствовал укол вины.
Потому что Бруно заслуживал ответа. Заслуживал гораздо больше, чем его обычное “ничего.”
Но правды всё ещё не существовало в словах, она была только ощущением.
Тяжёлым.
Неудобным.
Без формы.
— Я не знаю.
Бруно нахмурился.
— Что значит не знаешь?
— Не знаю.
На этот раз честно. Совершенно честно. И именно это, кажется, сбило альфу с толку сильнее всего.
Он смотрел на Харнеса несколько секунд, потом вдруг опустился рядом на край кровати.
Не обнимая его.
Не притягивая к себе.
Просто сел.
— Это из-за того старика?
Харнес поднял взгляд.
— Какого?
— Попечителя. Того, который всё говорил про супругов и детей.
Сердце вдруг неприятно дёрнулось.
Потому что Бруно заметил.
Он действительно заметил.
— Нет...
Ответ получился слишком быстрым, и они оба это поняли.
Бруно медленно выдохнул.
— Харнес.
Он произнёс имя очень спокойно.
— Ты ведь понимаешь, что он был прав, и твои омежьи рассказики всего лишь графомания от безделия?
Сначала Харнес даже не понял сказанного. Слова прозвучали слишком обыденно. Слишком спокойно, будто речь шла о вчерашнем меню.
— Что?
Бруно нахмурился.
— Ну, я не хотел тебя расстраивать.
— Что?
На этот раз тише.
Бруно вздохнул.
— Харнес, не смотри так. Ты же знаешь, что я думаю.
Нет.
Не знал.
Но ему всегда казалось, что знает.
— Ты хорошо пишешь.
Очень хорошо. Лучше большинства.
Но это же не работа.
Не призвание.
Не жизнь.
Он говорил мягко, даже заботливо. Как человек, который пытается вернуть друга к реальности.
— Это просто увлечение.
Харнес молчал.
— Ты и сам это понимаешь. Поэтому ведь никогда не спорил? Никогда не говорил, что хочешь заниматься этим всерьёз?
Харнес смотрел на него.
На знакомое лицо.
На человека, который знал его много лет.
Который делил с ним постель.
Который говорил, что любит его.
И вдруг осознал страшную вещь: Бруно действительно так думает. Не со зла, не в споре и не сгоряча.
Он правда считает его работы милой особенностью. Вроде красивого почерка, или умения играть на фортепиано. Чем-то приятным, но не важным.
— Ты читал хоть одну из моих работ? — спросил Харнес.
Очень тихо.
Бруно замялся всего на секунду.
Но этого хватило.
Хватило с избытком.
— Некоторые.
Ложь.
Неуклюжая.
Очевидная.
Харнес понял это сразу. И Бруно понял, что он понял.
В комнате повисла тишина.
Тяжёлая.
Неловкая.
Непривычная.
— Но я же всегда слушал, когда ты рассказывал о своих дебатах, Бруно!
О политике.
О семье.
О планах.
Слова вырвались раньше, чем он успел их остановить.
— Я знаю имена всех твоих братьев!
Всех кузенов.
Всех людей, которых ты считаешь важными.
Бруно молчал.
— А ты даже не знаешь, о чём я пишу…
Глядя в глаза альфе снизу вверх и расстегивая самостоятельно тонкий жилет под вышитым кафтаном, Харнес вдруг понял. Понял раньше Бруно: именно поэтому ему никогда не хотелось говорить с ним о книгах. Не потому что тот не любил читать. Не потому что был глупым. А потому что ему было всё равно.
Всегда было всё равно.
Все равно, насколько быстро он перед ним обнажится, или оставит этот выбор ему.
Все равно, будет ли цитировать экстатически любовную поэзию или дешево давить из себя его имя.
Все равно, что он будет писать в своих тетрадях, после того как альфа спустит ему на живот.
Он выдохнул дрожаще. Не в предвкушении и не в нетерпении — в обязанности.
Нижняя рубаха соскользнула вместе с туникой с плеч, обнажив грудь и живот. Он стоял перед Бруно — и впервые не искал в его лице подтверждения.
Не ждал привычного «так правильно».
Не ждал одобрения.
Не ждал даже реакции.
Альфа может взять его в любую минуту, когда захочет — вывести из лектория или с приема и отыметь быстро и жестко, если на то будет потребность. Если ему нужно — пусть и сейчас все пройдет быстро.
День или два до начала его нетерпения тела. Дождаться бы. Ведь тогда, с ним можно будет уже не разговаривать, а отдаваться бездумно и молча, думая о своем.
Бруно сделал шаг ближе. Остановился слишком резко для привычного ритма.
— Ты опять меня не слышишь? — спросил он.
Харнес кивнул. Слишком правильно, слишком автоматически. И понял это в ту же секунду.
Бруно нахмурился.
— Ты снова где-то не здесь. Мне это не нравится.
Харнес медленно опустил взгляд.
На свои руки.
На складки одежды.
На пространство между ними.
И впервые увидел не “нас”. А просто двух людей в одной комнате, которые привыкли, что один из них всегда движется навстречу, а второй принимает это как данность.
Он сглотнул.
Горло пересохло.
— Я здесь, — сказал он, и сам себе не поверил.
Неожиданно сам для себя, Харнес сделал шаг назад, как раз в тот момент, когда руки Бруно потянулись к его талии.
Сначала — просто пауза.
Потом — расстояние.
И только потом до альфы дошло, что Харнес отступил не случайно.
Он нахмурился.
— Харнес, — имя прозвучало как попытка вернуть всё на проторенную дорогу.
Просто вернуть.
Как было.
Как должно быть.
Он сделал шаг вперёд. Харнес не отступил дальше, но и не приблизился.
— Ты сейчас ведёшь себя странно, — сказал Бруно ровнее. — Что это за новая игра?
Харнес поднял взгляд слишком спокойно, потому что по-другому не умел.
— Возможно.
Бруно выдохнул через нос коротко и раздражённо.
— Скажи, что не так.
Вот оно.
Простая команда.
Починить — назвать проблему — закрыть её.
Харнес почти улыбнулся. Только почти.
— Я не знаю.
И это снова не устроило Бруно. Он подошёл ближе, привычно и уверенно.
— Это из-за приёма? Из-за того попечителя? Я сказал что-то не так?
Он говорил быстро. Рационально. Как будто если найти правильную причину, всё вернётся.
Харнес слушал. И впервые не пытался подстроиться под темп.
— Нет, — сказал он.
— Тогда что?
Бруно замолчал.
И вот здесь Харнес понял: Бруно действительно не видит. Не потому что не хочет, а потому что никогда не смотрел в эту сторону.
Он медленно вдохнул.
— Ты хочешь, чтобы я был счастлив?
Бруно моргнул.
— Конечно.
Ответ был мгновенный, честный, даже обиженный тем, что вопрос вообще возник.
Харнес кивнул.
— А если это не то, чего я хочу?
Бруно напрягся.
— О чём ты говоришь?
Харнес отвёл взгляд на секунду. Потом вернул.
— Я не знаю, — повторил он снова.
И это было хуже всего. Потому что раньше он всегда знал. Или делал вид, что знает. Или подчинялся знанию других, принимая его на веру.
Бруно провёл рукой по волосам. Жест привычный, но теперь в нём появилось что-то другое — непонимание.
— Харнес, мы говорили об этом сотни раз. Ты же согласен с планом. С помолвкой. С будущим.
Он говорил это так, как говорят о договоре, который уже подписан.
— Я согласен, — тихо сказал он.
Бруно выдохнул так, будто наконец нашёл опору.
— Вот, — одно слово.
Облегчение в нём было почти детским.
Он снова сделал шаг ближе.
— Ты просто устал. Приём, речи, попечители… это всегда давит. Это тяжело для омег, я понимаю. Мне не стоит требовать от тебя многого.
Эти слова должны были успокоить.
Обычно успокаивали.
Харнес знал эту формулу, он слышал её в других разговорах. Это звучало как забота, и именно поэтому было так трудно сразу ответить. Потому что в этом не было злого умысла.
Бруно действительно пытался, и это делало всё хуже.
Харнес медленно поднял взгляд.
— Ты не требуешь многого, — повторил он тихо.
Бруно кивнул.
Уверенно.
Как человек, который нашёл правильное объяснение.
— Конечно. Я не хочу давить на тебя, ты ведь такое хрупкое создание.
Пауза.
— Я просто хочу, чтобы ты был в порядке.
Харнес чуть сжал пальцы. Очень незаметно.
— Я и есть в порядке, — сказал он.
И сам почувствовал, что это неправда.
Бруно мягко улыбнулся.
— Вот видишь.
Он снова сделал шаг ближе.
Инстинктивно.
Как всегда.
Как будто расстояние между ними вообще не имело значения.
— Всё это просто усталость. Скоро ты отдохнёшь и снова будет нормально.
Он говорил это так, будто возвращал мир в исходное состояние.
Аккуратно.
Уверенно.
Без сомнений.
Харнес выдохнул тяжело и только теперь осознал, что вдохнуть в комнате нечего. Тяжелый, будто свинцовый, запах альфы заполонил все пространство. Он оседал в мыслях и в теле, прибивая ноги к полу и вынуждая взгляд немного плыть по комнате.
Плохо.
Через два дня.
Или через один.
Может, даже начнется прямо сейчас.
Харнес сделал медленный вдох. И почти сразу понял, что это ошибка. Запах Бруно стал плотнее. Глубже.
Сильнее не в силе — в присутствии.
Он перестал быть фоном комнаты и стал самой комнатой.
Харнес моргнул. Слишком медленно.
— Бруно… — начал он.
Но альфа уже не слушал так же, как минуту назад.
Он стоял ближе. И в этом “ближе” появилось другое качество. Не угроза и не осознанное намерение. Просто неизбежность тела.
Бруно провёл рукой по шее, будто пытаясь снять напряжение.
— Прости, — сказал он резко. — Я не думал…
Он замолчал, словно сам понял, что это не то состояние, где “думал” вообще имеет значение.
Харнес сделал шаг назад, и на этот раз Бруно не остановил его.
Но взгляд проследил.
Тяжело.
Слишком внимательно.
— Ты чувствуешь это, да? — спросил Бруно тише.
Харнес не ответил сразу, потому что ответ был очевиден. И потому что он впервые в жизни не хотел быть тем, кто всегда “понимает”.
— Да, — сказал он наконец.
Коротко.
Честно.
Бруно выдохнул.
Резко.
— Чёрт.
Он отвернулся. Сжал ладонь в кулак. Разжал. Снова сжал. Как будто пытался удержать собственное тело в пределах правил.
— Я не планировал, — сказал он. — Это… не сейчас.
Харнес кивнул медленно и слишком спокойно для ситуации. И именно это испугало его самого. Потому что внутри не было ни паники, ни желания.
Только ясность.
Холодная, как наблюдение со стороны.
Бруно снова посмотрел на него. И теперь в этом взгляде было не только желание “исправить”.
Было ещё что-то.
Вина.
— Я могу уйти, — сказал он резко.
Как будто это было простое решение. Как будто можно просто выйти из собственной физиологии.
Харнес смотрел на него долго.
И вдруг понял, что это первый раз, когда Бруно не знает, как правильно быть с ним.
Не как с омегой.
Не как с партнёром.
А как вообще.
— Не нужно, — тихо сказал Харнес.
Он отошел только на полшага, чтобы дать пространство рукам содрать колючие шерстяные чулки с ног.
— Давай просто предадимся греху и поспим, сколько получится? — попросил он шепотом.
Бруно не сразу ответил.
Слово “грех” повисло в воздухе странно. Не как шутка и не как привычная ирония. Скорее как чужой язык, внезапно прозвучавший посреди понятного разговора.
Он провёл рукой по лицу. Сильно. Будто стирал с себя нарастающее напряжение.
— Ты уверен? — спросил он наконец тише.
Харнес чуть кивнул. Не уверенно, но достаточно, чтобы это было решением.
— Да.
Бруно выдохнул.
И на секунду снова стал тем же знакомым человеком — не идеальным, не правильным, просто усталым, которого звала плоть.
— Хорошо.
Он шагнул ближе, но уже иначе — Харнес заметил это сразу. И от этого стало ещё страннее. Потому что раньше именно Бруно был тем, кто задавал форму происходящему. А теперь форма исчезла.
Осталась только тишина.
Бруно снял с себя часть одежды резким движением и бросил её в сторону кресла.
Почти раздражённо.
Не на Харнеса, конечно. Только на ситуацию.
— Я не хотел, чтобы так вышло, — сказал он глухо.
Харнес не ответил.
Потому что это было правдой.
И это было неважно одновременно.
Они легли рядом не сразу.
Слишком много пространства между ними вдруг стало заметным.
Слишком много того, что раньше заполнялось автоматически.
Бруно замер на краю постели. Потом всё же опустился рядом.
Осторожно.
Не прижимаясь.
Не требуя.
Харнес закрыл глаза. И понял, что усталость пришла не как облегчение, но так, будто звук оркестра целого мира вокруг внезапно замолчал. И в этой тишине он вдруг поймал себя на мысли, которую раньше не формулировал:
с ним рядом впервые стало не “правильно”.
И не “неправильно”.
А просто никак.
Было никак, когда Бруно обходил его чресла и плоть жаркими ласками.
Никак было и когда расширил вход в нутро пальцами.
Даже когда шептал его имя низко и громко в такт собственным движениям — почему-то сегодня не радовало.
Радовало одно только — что он все ещё находился в достаточно ясном уме, чтобы не излиться внутрь. Харнес был по-настоящему благодарен ему за это, будто за заботу.
Раньше тело подстраивалось автоматически — млело и плыло лишь от касания, а и вовсе теряло рассудок от вида альфьего прута.
Сегодня отчего-то не сработало.
Лишь позволив Бруно финишировать еще пару раз, Харнес присел на кровати, означая конец.
Альфа, тяжело дыша, лег рядом и притянул его к себе за тело. Он был горяч, как нагретый солнцем камень на морском берегу. Как марево у камина в особенно холодную ночь перед Рождеством. Харнес бессильно уткнулся лицом в его плечо. Горячей была теперь не только кожа под щекой, но и сама щека, подбородок, уродливый ненавистный горбик на собственном носу — все горело солью и мокростью.
Он попытался вдохнуть ровно — не получилось.
Бруно что-то тихо сказал — неважно что. Слова не закрепились. И в следующий момент Харнес уже не контролировал собственное лицо. Слёзы пришли не как решение, только будто тело само решило излить их в самый неподходящий момент. Однако, бывает ли когда-нибудь подходящее время для слез?
Он не закрыл лицо руками.
Не отстранился. Просто замер, уткнувшись в чужое тело, как будто так можно было удержаться в реальности.
Бруно напрягся.
— Харнес…?
Он приподнялся на локте, заглядывая в лицо и на секунду не узнал его. Не потому что изменилось выражение, а потому что оно больше не подчинялось знакомым правилам.
— Ты плачешь?
Вопрос прозвучал глупо. Даже он сам это понял сразу после.
Харнес не ответил.
Не потому что не мог.
Потому что любой ответ сейчас был бы ложным по форме.
Бруно замер.
— Это было… настолько плохо или настолько хорошо?
Харнес выдохнул — неровно, ломано.
— Хорошо… — пообещал он и почти поверил в это сам.
Бруно Бергман был причиной слез многих омег.
Харнес Прескотт тоже был омегой. Ему было свойственно лить слезы по пустякам, устраивать скандалы и капризничать. В общем — делать то, что должен делать омега. В комплекте к этому, разумеется, прилагалось послушание альфе, покладистость характера и потребность в одобрении.
Харнес медленно сел, отводя взгляд.
Тело казалось чужим. Не в физическом смысле — в смысле принадлежности.
— Я… — начал он.
И остановился. Потому что впервые не знал, какую версию себя сейчас озвучить. Ту, что “должна быть”, или ту, что осталась без объяснений.
Бруно нахмурился.
— Харнес.
Он не продолжил сразу. Сначала потянулся к поясной сумке под кроватью, вынул портсигар. Покрутил его в пальцах, играя точкой света на гравировке.
— Тебе следует показаться лекарю. Ты ведешь себя нездорово, и выглядишь худо. Может, это сбой? Я не хочу, чтобы это отразилось на нашем будущем.
Харнес замер на полуслове.
Бруно не смотрел на него в этот момент — он щёлкал портсигаром, не спеша, почти демонстративно собирая мысли в порядок.
— Ты не спишь, — добавил он ровнее. — Ты не ешь нормально уже несколько дней. Сегодня ты… — он на секунду замялся, подбирая формулировку, — не ты.
Он наконец поднял взгляд.
Прямо.
— Если дело в сбившемся цикле — скажи мне прямо, мы уже не дети!
Тишина снова стала плотной. Харнес смотрел на него и подумал: ведь Бруно правда пытается его сохранить.
Не изменить.
Не сломать.
И даже не подавить.
Сохранить.
Но только в той версии, которую он умеет понимать.
— Со мной всё в порядке, — ответил он.
И сам услышал, как это звучит. Как отработанная фраза, сказанная уже так часто, что стала неправдоподобной.
Но цикл и в правду был в порядке, ведь Харнес всегда чувствовал приближение особенного времени издалека, и обязательно заметил бы первые признаки.
Бруно чуть прищурился.
— Харнес. Я не хочу сюрпризов. Не сейчас.
Вот оно.
Не страх за него.
Страх за план.
За линию, которая должна идти ровно в будущее, которое уже выстроено и не предполагает отклонений.
Харнес медленно опустил взгляд. Пальцы сжались в ткани простыней.
— Тебе нужно еще? — не глядя на альфу. — Я знаю, что ты не уснешь сегодня, пока не опустошишься весь. Если нужно, я…
Харнес не договорил.
Слово застряло где-то между дыханием и горлом, как будто само тело отказалось его выпускать. Он замолчал.
Бруно медленно поднял взгляд. Он уже был тяжелый, как раскалённое масло, но пока фокусировался.
— Мой будущий супруг — не гетера, — отрезал он. — Не смей преуменьшать свое положение этими грязными омежьими трюками.
Он не сказал это — прорычал, как рычал всегда, когда начиналась гонка с ума с собственным телом.
Харнес поднял глаза.
— А как ты хочешь?
Бруно замер.
И на этот раз у него не было готового ответа.
Это было видно сразу.
Он привык знать.
Он привык вести.
Он привык, что мир подстраивается под ясную формулировку.
Последнее внятное слово, которое Харнес услышал той ночью, было «дрянь», утонувшее в гортанном рыке, после чего его лицо было бесцеремонно вдавлено в постель, а бедра вытянуты вверх.
Унизительно — да.
Бесцеремонно — крайне.
Жестко и грязно — само собой.
Нестерпимо? Нет. Все в этой жизни можно стерпеть.
Особенно легко терпеть вещи, в которых виноваты другие.
Как например Бруно Бергман был от макушки до пят виноват в том, что Харнес сорвал голос.
В том, что тот не явился на уроки на следующий день.
В том, что курил дрянные крепкие сигареты в окно, пока альфа спал и всего на одну секунду, только на очень короткую ее часть, представлял себя на месте летящего вниз окурка.
