На восточном склоне без перемен

Выложенный белым камнем дом на острове Крит стоял на склоне холма среди оливковых рощ и густых деревьев жасмина. С моря до него иногда доносился прохладный ветер, помогающий переносить жаркие летние дни, но в остальное время он был отлично защищён холмом. Сам дом был небольшим, удобным в обслуживании, с отдельной пристройкой для различных экспериментов и ритуалов, которые теперь стали редкостью. Большую часть времени они обходились совсем без магии: сами мыли посуду, полы, чистили серебро, готовили, штопали вещи, чинили старый Форд. Убирали белую шерсть долгоживущего кота. Это придавало дому уюта. Внутри пахло старым деревом, жасмином, бризом и кофе — Том варил его по утрам по-турецки, в медной джезве, и это стало их единственным совместным ритуалом, не считая вечерних часов на веранде. Гарри уже давно разменял пятый десяток, но спина ещё оставалась прямой, плечи широкими, руки крепкими, а зелёные глаза не потеряли своего огня, что не могло не радовать. Сыграла ли тут его магическая сущность или активный образ жизни — они оба не брались судить. Он ухаживал за садом — оливки, лимоны, салатная зелень, розмарин у тропинки — и помогал местным рыбакам чинить сети, если накатывала тоска по прошлому. Том же целиком ушёл в писательство. Его дальняя комната с окном на восток, была завалена черновиками, книгами на дюжине языков и старыми схемами, которые никто, кроме него, не мог расшифровать. А недавно он прикипел к изливанию на бумагу собственную биографию. Разумеется, избегая все стыдные и, по его мнению, позорные моменты. Они должны были остаться только между ними. Свою биографию он решил отправить Луне и завещать опубликовать ее посмертно. Всё же, ему было уже сто одиннадцать лет. Казалось, жизнь действительно была вечной, особенно такая… В тот вечер Медальон спал на большой двухспальной кровати, свернувшись пушистым комом у подушек, а они вышли на улице, потому что Поттеру захотелось курить, а Тому — перечитать последнею главу при закатном свете. Гарри медленно затянулся табачным дымом, выпуская серое облачко в чистое небо. После Италии веранда в доме стала необходимостью. — Нас перестали искать. — Вдруг сказал он. — Узнал от Гермионы. Дела закрыты, мой портрет висит в Хогвартсе, счета заморожены, нам поставили могильные камни на пустые могилы, моя рядом с родителями, твоя в лесу. Теперь мы официально мертвы. — Славно. Какое-то время они постояли молча, слушая мягкий шум волн и крик чаек вдалеке. Гарри еще раз приложился губами к сигарете и снова выдохнул, пуская аккуратное колечко. — Ты сожалеешь? — О чем? — Отвлекаясь от вычитки финальной версии своей биографии, времён долгого странствия, поднимает глаза Том. — Что не захватил мир? Или что не убил тебя в лесу, позволил вытащить себя оттуда как мешок с костями? — Что остался со мной. Реддл замолчал так надолго, что Гарри уже почти махнул рукой, сказав “забудь”, как вдруг был остановлен тихим: — Нет. Пожалуй, это было единственное удачное решение за последние пятьдесят лет. Гарри тушит сигарету о перила и только после этого оборачивается, взглянув на до томления знакомое лицо. Уже не такое бледное, с человеческими возрастными морщинками, тускло-алыми глазами, теперь больше напоминающих естественный карий, и тонкими губами, потрескавшимися из-за морского ветра. Теперь он перестал походить на уставшее существо. Теперь он был человечен. Это заставило улыбнуться. Гарри мягко положил руку на его щеку, гладя по острой скуле, и наклонился, прильнув к нему в поцелуе — медленном и невесомом, не разжимая губ. Том закрыл глаза, на секунду-две, а потом ответил тем же, прижимаясь ближе. — Неплохо мы пожили, — тихо шепчет ему Поттер, отстраняясь. — Терпимо, — кутается в плед Реддл. Гарри усмехнулся, переплетая пальцы и мягко гладя по ладони. — Заканчиваем мы так же, как начали... — Да. Вместе. — Я люблю тебя, Том. — Знаю, — и сжимает пальцы в ответ, мирно прикрыв глаза. — Как до луны и обратно, Гарри. Где-то в доме требовательно мяукнул Медальон, требуя ужина и прерывая их спокойствие, и Гарри смеётся, утягивая Тома за собой. Они медленно поднимаются по скрипучим ступеням, скрываясь на кухне. И дверь остается открытой ветру, закату и настоящему, которого теперь можно не боятся.