Учитель по движению мышц

      Был один из тех тихих, задумчивых вечеров в Марьине, когда сама природа располагает к излияниям. Солнце клонилось к закату, золотя верхушки берез, а воздух был напоен запахом сена и речной свежести. Аркадий Кирсанов, раскрасневшийся и взволнованный, нашел Базарова за его обычным занятием — тот препарировал лягушку в своей импровизированной лаборатории. Скрип двери заставил Евгения поднять голову.       — Ты не вовремя, Аркадий, — буркнул он, не выпуская скальпеля. — Или случилось что? На тебе лица нет. Уж не проигрался ли ты в карты мужикам?       Аркадий мялся у порога, теребя кисточку своего щегольского пояса. Он собирался с духом, словно перед прыжком в холодную воду. Наконец, выпалил:       — Евгений... мне нужна твоя помощь. Как к другу, как к старшему товарищу, как к естествоиспытателю, черт возьми, я к тебе обращаюсь.       Базаров аккуратно отложил инструмент и вытер руки полотенцем, скептически изогнув бровь. Его острый взгляд, казалось, проникал в самую душу бедного Аркадия.       — Говори уж. Денег, так и быть, не дам, но анатомический атлас одолжить могу.       — Нет... Тут дело тоньше, — Аркадий прошел вглубь комнаты и сел на табурет, низко опустив голову. — Дело касается... физиологии чувств. Ты только не смейся. Я люблю Катерину Сергеевну.       — Знаю, — спокойно ответил Базаров, садясь напротив и закуривая папиросу. — Это очевидно всякому, кто не слеп. Ты влюблен, и это, с точки зрения романтизма, прекрасно. С точки зрения химии — дурь. Дальше что?       — Я боюсь, — прошептал Аркадий, и уши его залились густой краской. — У нас все так возвышенно, так чисто... Я читаю ей стихи, мы говорим о музыке. Но... я же мужчина, Евгений. И я понимаю, что рано или поздно... поцелуй. А я... я совершенно не умею! Я никогда не целовался. Не по-настоящему. Один раз в гимназии, в темном коридоре, но это вышло так неловко и мокро, что я дал себе зарок. Я не могу опозориться перед Катей. Она натура утонченная, она сразу почувствует фальшь или неопытность.       Базаров выпустил струйку дыма в потолок и усмехнулся. В его зеленоватых глазах заплясали бесенята.       — И ты пришел ко мне с этой, как ты выражаешься, «тонкой» проблемой? По-твоему, нигилист — это эксперт по слюнявым ритуалам? — он хрипло рассмеялся. — Я думал, ты попросишь совета, как вести хозяйство, или денег на свадьбу. А ты, брат, романтик. Хуже того — трусливый романтик.       — Не смейся! — Аркадий в отчаянии схватил его за руку. — Ты для меня авторитет. Ты все знаешь, все умеешь. Ты смотришь на вещи прямо, без предрассудков. Для тебя ведь поцелуй — это просто сокращение мускулов, физическое трение? Так научи меня этому... физическому трению!       Базаров перестал смеяться. Он пристально, изучающе посмотрел на взволнованное лицо друга. «А ведь парень-то серьезно страдает», — подумал он. В его голове мелькнула мысль, дикая и парадоксальная, но именно своей абсурдностью она его и привлекла.       — Ты хочешь урок? Практический урок прикладной анатомии? — медленно, почти торжественно спросил Евгений. — Что ж, это забавный эксперимент. Почему бы и нет? В конце концов, я как будущий лекарь могу преподать тебе пару вводных лекций. Отбросим сантименты. Встань.       Аркадий, не веря своему счастью (или ужасу), подчинился. Базаров затушил папиросу и встал напротив, высокий, угловатый, но полный какой-то грубой, уверенной грации.       — Первое правило, ученик, — начал он тоном прозектора, показывающего препарат. — Никакой суетливости. Ты всегда дергаешься, как заяц. Девушка, пусть она хоть трижды ангел, хочет чувствовать, что ее целует мужчина, а не вибрирующий маятник. Смотри прямо в глаза, показывай намерение. Как хищник на дичь.       Аркадий робко поднял глаза. Взгляд Базарова был холоден и насмешлив, но его близость вдруг заставила сердце Аркадия забиться где-то в горле.       — Подойди ближе, — скомандовал Базаров. — Положи левую руку сюда, чуть ниже лопатки. Не как статуя, а плотно. Ты должен чувствовать тепло ее тела. Правая рука — на талию, но не ниже, ты же не гусар в трактире.       Аркадий повиновался. Его ладони, слегка влажные от волнения, легли на крепкую фигуру друга. Сквозь тонкую ткань сюртука он ощутил твердые мышцы спины Базарова. Это было совсем не похоже на мечты о нежных плечах Кати. Это было горячо, резко и пахло табаком и каким-то аптекарским спиртом.       — Теперь самое сложное — механика, — голос Базарова звучал ровно, без единой дрожи. — Губы должны быть полусухими. Не слюнявь их загодя, как теленок. Наклон головы. Если она наклонит голову вправо, ты — влево, иначе столкнетесь носами. Нос — деталь неудобная, но обойти его легко, — Евгений слегка поправил голову Аркадия двумя пальцами за подбородок. — Замри. Не зажмуривайся сильно, оставь узкую щель, чтобы видеть ее ресницы. Женщинам это нравится, это создает интимность. Ну, начинай. Действуй.       Аркадий замер в миллиметре от лица Базарова. Тот смотрел выжидающе, слегка приподняв бровь. «Как на уроке арифметики», — мелькнуло у Аркадия. Но голова кружилась. Он слегка потянулся вперед и неловко ткнулся губами в угол рта Базарова.       — Фу, чёрт! — Евгений резко отстранился и хлопнул его по плечу. — Ты что, мешок с овсом целуешь? Я же сказал — в губы. И без этого бараньего упрямства! В поцелуе, Кирсанов, главное — ритм и асимметрия. Начни с легкого касания верхней губы. Вот, смотри.       Не давая Аркадию опомниться, Базаров перехватил инициативу. Он взял лицо Аркадия в свои широкие ладони, грубовато, но крепко, и притянул к себе. Его поцелуй был не романтичен, а скорее наставителен. Он действовал методично: легкое, почти невесомое касание нижней губы, затем чуть более ощутимое движение, захватывающее верхнюю губу Аркадия.       — Чувствуешь разницу давления? — спросил он низким шепотом прямо в губы Аркадия. — Это не укус, это импульс. Дай ответ. Не будь бревном.       Аркадий, у которого земля уплывала из-под ног, попытался ответить. Он повторил движение, и на этот раз их губы встретились мягче, под правильным углом. Прохладная уверенность Базарова передавалась ему. Это было странное, пугающее и одновременно опьяняющее чувство — тепло чужого дыхания, смешивающееся с твоим. Аркадий закрыл глаза, нарушая инструкцию, и просто плыл по течению.       — Хорошо, — одобрил Базаров, на секунду прерывая поцелуй. Голос его стал чуть более хриплым, чем обычно. — Теперь добавь динамики. Видишь, как я делаю? Это волна. Не нужно сразу пытаться съесть человека. Короткие, глубокие движения. И руки! Руками скользни вверх, к шее.       Рука Аркадия, повинуясь приказу, скользнула по плечу Базарова и коснулась его шеи. Пальцы зарылись в жесткие, густые волосы на затылке. Этот жест внезапно разрушил последнюю стену ученической неловкости. Их поцелуй из анатомического урока превратился во что-то иное — более глубокое и жаркое. Аркадий прильнул к другу всем телом, его дыхание стало прерывистым и страстным. Ему казалось, что он падает в пропасть, где пахнет йодом и табаком, где твердые губы учат его не только технике, но и самозабвению.       Базаров внезапно резко, почти грубо оттолкнул его. Они стояли друг против друга, тяжело дыша. В комнате сгустились сумерки, и лица казались бледными пятнами. Аркадий выглядел потрясенным и растерянным, прижимая пальцы к покрасневшим, припухшим губам. Он избегал смотреть на учителя.       — Ну вот, — сухо сказал Базаров, отворачиваясь к окну и беря новую папиросу. Спичка в его руке едва заметно дрожала, но голос был по-прежнему циничен. — Урок окончен. Можешь ставить оценку в дневник. Думаю, Катерина Сергеевна останется довольна твоими модернизированными навыками. Только смотри, не увлекайся там своими ритмами до потери пульса, а то испугаешь девку.       — Спасибо, Евгений... — прошептал Аркадий, пятясь к двери. Он не знал, куда деть глаза и руки. — Я пойду. Мне нужно... подумать.       Он выскочил из комнаты, словно за ним гнались. Дверь с тихим стуком закрылась. Базаров остался один. Он смотрел в темный сад, и огонек папиросы освещал его ставшие вдруг жесткими и печальными черты.       «Черт знает что такое, — думал он, глядя, как сгущается тьма за окном. — Вздумал же я затеять этот балаган. Учитель целования... Скажи кому в академии — засмеют».       Он сделал глубокую затяжку. Вкус был горьким. Он вспомнил, как дрожали руки Аркадия в финале урока, как он самозабвенно и вовсе не по-дружески прижимался к нему.       «А ведь парень совсем и не думал о Кате, — внезапно холодной иглой кольнула догадка. — Какого черта я ему сдался со своими уроками? Разве нельзя было попросить совета на словах? А этот взгляд... когда он запустил мне пальцы в волосы...».       Евгений резко затушил папиросу о подоконник. Дурман рассеялся, оставив только раздражение и неприятное чувство неловкости. А что, если весь этот спектакль с Катей, с неопытностью, с мольбами — был лишь предлогом? Предлогом, который Аркадий, может быть, даже сам до конца не осознавал?       «Уж не влюблен ли этот щенок в меня? — Базаров усмехнулся, но усмешка вышла кривой. — Этого только не хватало. Глупо, Аркаша. Глупо и...» — он не закончил мысль. Потому что где-то в глубине души, которую он так усердно отрицал, шевельнулось странное, острое сожаление. Ему было жаль, что за дверью скрылась не фигура будущей невесты Кати, а он сам, нигилист и циник, которому, по большому счету, совершенно некому преподать урок такого же искреннего, пусть и абсурдного, поцелуя.