Enfin

Самолёт шёл на посадку. Дженни чувствовала это всем телом — тем особым, тянущим давлением в ушах и в груди, когда огромная машина медленно сдаёт высоту над Парижем. За иллюминатором уже горели огни: не золотые и не белые, а какой-то приглушённо-медовый цвет, будто город специально подсветили старыми лампами. Она сидела в бизнес-классе, откинув спинку кресла ровно настолько, чтобы не напрягать спину, но и не расслабляться до конца. Чёрная толстовка с большим капюшоном, волосы собраны в низкий пучок, на лице — ни грамма макияжа. Её лицо сейчас, после десяти часов полёта и трёх часов пересадки в Дубае, было лицом частного человека. Через шесть часов оно станет лицом модели, которую наняли для съёмок коллекции. Она достала телефон. Каждый раз перед съёмками менеджер присылал ей новый список, но суть не менялась уже года три: 1. За сутки до — только вода и зелёный чай. 2. Соль — ноль. 3. Спать не меньше восьми часов (мелатонин, маска, беруши). 4. Никаких эмоций на площадке. «Лицо — холст». И так далее, до пункта 15: Дженни закрыла, не читая. Она знала этот список наизусть. За окном уже можно было разглядеть крыши. Плотные, серые, с трубами и окнами. — Mesdames et Messieurs, nous allons atterrir dans environ quinze minutes.... — начал пилот. Дженни выдохнула и нажала кнопку вызова стюардессы, чтобы попросить ещё тёплой воды. Самолёт коснулся взлётной полосы с мягким, почти вежливым толчком. Дженни закрыла глаза на секунду, делая тот самый вдох, который она всегда делала перед выходом. Вдох — пауза — выдох.

***

В аэропорту её встречал водитель с табличкой «JENNIE KIM» — высокий мужчина в чёрном пальто с безупречными, почти театральными манерами. Он говорил по-английски с сильным акцентом, но был вежлив настолько, что это даже раздражало. — Мадмуазель Ким, ваш багаж доставят в отель. Я отвезу вас прямо на примерку. Месье директор настаивает. Дженни внутренне закатила глаза. Месье директор. Она ненавидела, когда люди называли должности вместо имён. Это всегда значило: «Ты недостаточно важна, чтобы знать, как меня зовут». — У меня была назначена примерка завтра утром, — спокойно сказала она, садясь на заднее сиденье чёрного Mercedes V-класса. — Изменения в расписании, — улыбнулся водитель в зеркало заднего вида. — Месье очень... импульсивен. Это слово прозвучало как предупреждение. Дженни достала телефон. Уведомлений от менеджера не было. Она написала короткое сообщение: «Примерка сегодня вечером. Ты в курсе?» — и отправила. Ответ пришёл через минуту: «Да. Креативный директор сам попросил. Это хороший знак.» Она убрала телефон в карман и уставилась в окно. Париж проплывал мимо — сначала спальные районы с граффити и мусорными баками, потом бульвары с подстриженными платанами, потом Сена, серая и спокойная, как старая фотография. Дженни никогда не была в Париже до этого. Она представляла его другим — ярче, что ли. Но город встретил её хмурым ноябрьским небом и холодным ветром, который, казалось, дул прямо в душу. Машина остановилась у высокого здания с коваными воротами. Никакой вывески. — Вы на месте, мадмуазель. Вас ждут на втором этаже. Дженни вышла из машины, поправила сумку на плече и толкнула тяжёлую деревянную дверь. Внутри пахло воском, тканью и чем-то сладким — может быть, ванилью. Пол был каменный, потолки высокие, вдоль стен весела одежда под белыми чехлами. В глубине — винтовая лестница, такая узкая, что два человека не разминулись бы. Она поднялась на второй этаж и остановилась. Пространство было огромным. Освещение — тёплое, лампы под старину, но повсюду стояли современные мониторы, камеры, лежали планшеты. Посередине — длинный стол, заваленный эскизами, образцами тканей, чашками с остывшим кофе. И у окна, спиной к ней, стояла фигура в чёрном длинном кардигане и широких брюках. Короткие тёмные волосы, идеальная осанка. Человек смотрел в ночной Париж и держал в руках маленький кусок чёрного шёлка — похоже, деталь будущей коллекции. — Месье? — осторожно позвала Дженни. Фигура повернулась. Это была женщина. Дженни моргнула. Ей никто не сказал, что креативный директор — женщина. А ещё ей никто не сказал, что у этой женщины будут такие глаза — тёмные, глубокие, с острым, почти хищным интересом, который невозможно было спрятать за вежливой улыбкой. —Tu es là. Et tu es même plus belle que sur les photos, — сказала женщина тихо, чуть нараспев, и в её голосе не было вопроса. Только констатация. Французский. Дженни не поняла ни слова, но почему-то её щёки начали теплеть. Может быть, от разницы температуры. Может быть, нет. — Здравствуйте, — сказала Дженни по-английски, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Я Дженни Ким. Женщина сделала шаг вперёд, и свет от лампы упал на её лицо. Высокие скулы, чёткая линия челюсти, родинка над губой. Она не была красивой в обычном смысле — она была интересной. Той красотой, которую хочется рассматривать, как картину в музее. — Я знаю, кто ты, — ответила женщина с акцентом, но на идеальном английском. — Я Лалиса. Лиса. Креативный директор. Она не протянула руки для рукопожатия. Вместо этого она просто смотрела — долго, слишком долго, как будто Дженни была вещью, которую нужно оценить, прежде чем надеть. — Твои фотографии не врут, — добавила Лиса, чуть склонив голову к плечу. — Но и не всё говорят. Дженни внутри себя замерла. Она привыкла к оценивающим взглядам. Визажисты, фотографы, дизайнеры — все смотрели на неё как на объект. Но этот взгляд был другим. В нём было не холодное «соответствуешь не соответствуешь», а жадное, почти голодное любопытство. — Приятно познакомиться, — вежливо сказала Дженни. Лиса улыбнулась — одними уголками губ, не показывая зубов. Лиса сделала шаг назад и жестом указала на ширму в углу. — Тогда начнём. Раздевайся. Дженни на секунду растерялась, но быстро взяла себя в руки. — До какого уровня? — До нижнего белья. Я должна увидеть, как ткань ложится на тело. Без коррекции, без лишних слоёв. В этом не было ничего необычного. Дженни сотни раз раздевалась перед незнакомыми людьми. Но почему-то сейчас, под пристальным взглядом Лисы, она почувствовала, как кожа покрылась мурашками. Она сняла толстовку, потом футболку. Осталась в чёрном кружевном бюстгальтере и высоких шёлковых трусах. Простых, без лишних деталей — для неё это была база. Лиса не отвела взгляда. — Повернись, — мягко сказала она. Дженни повернулась. Сначала лицом к Лиce, потом спиной. Она чувствовала, как взгляд скользит по её ключицам, по талии, по лопаткам. Обычно в такие моменты она отключалась — превращалась в манекен, куклу, вещь. Но сейчас отключиться не получалось. — У тебя шрам, — заметила Лиса, подходя ближе. Она остановилась в полуметре и указала пальцем на левую сторону живота Дженни. — Давний, — коротко ответила она. — Les cicatrices sont des cartes, — тихо сказала она по-французски. — Elles racontent des histoires que nous ne disons pas à voix haute. Дженни нахмурилась: — Извините, я не говорю по-французски. — Я знаю, — улыбнулась Лиса уже шире. — Я просто думаю вслух. Не обращай внимания. Она отошла и взяла с вешалки первый образ: шерстяное пальто небесно-голубого цвета, такое мягкое. — Примерь это. Дженни надела пальто прямо на бельё. Лиса подошла снова, поправляя воротник — её пальцы были тёплыми и уверенными, и они задержались на плечах Дженни на секунду дольше, чем требовалось. — Parfait, — выдохнула Лиса почти в самое ухо. — Ты выглядишь как... как первый снег в городе, который забыл, что такое зима. — Я снова не поняла, — сухо сказала Дженни, но внутри всё сжалось от странного, незнакомого волнения. — И не надо, — ответила Лиса, делая шаг назад и поднимая камеру телефона. — Некоторые вещи не нужно понимать. Их нужно чувствовать. Первый снимок щёлкнул в тишине ателье, и Дженни показалось, что она слышит, как где-то далеко бьётся чьё-то сердце. Может быть, её собственное. Может быть, нет. Примерка затянулась на три часа. Лиса перебирала вещи одну за другой: длинное платье цвета бордо, которое Дженни держала кончиками пальцев, как драгоценность; костюм-двойку из плотной шерсти, превращавший её в женщину из нового времени; шёлковую блузу, которую Лиса собственноручно заправила в брюки, касаясь живота Дженни с такой естественностью, будто они были знакомы сто лет. Дженни старалась не показывать усталость. Но после полёта, после смены часовых поясов, после этого странного, пронизывающего внимания Лисы её тело начинало сдавать. Руки слегка дрожали, а в глазах иногда двоилось. — Завтра в восемь утра первый съёмочный день, — сказала Лиса, — Я буду здесь. Не опаздывай. — Я никогда не опаздываю. — Я уже поняла. Ты из тех, кто всё делает правильно. Даже слишком. В этом «слишком» было что-то, от чего Дженни захотелось спросить: «А что не так с "правильно"?» — но она промолчала. Вместо этого она встала, надела толстовку обратно. — До завтра, мисс — сказала она. Лиса рассмеялась — тихо, очень красиво. — Просто Лиса, — поправила она. — Или Лалиса. Дженни не ответила. На улице моросил дождь. Водитель уже ждал у входа с зонтом. — В отель, мадмуазель? — Да, — сказала Дженни, садясь в машину. — В отель.

***

Отель был маленьким, но с огромной кроватью, французскими окнами и видом на внутренний двор. На тумбочке лежала открытка: «Bienvenue, Kim. Bonne chance pour les shootings!» Дженни сбросила толстовку на пол — мелочь, которую она обычно себе не позволяла — и подошла к зеркалу. На неё смотрела девушка с тонкой талией, выступающими ключицами и синяками под глазами, которые даже дорогой крем не мог убрать за ночь. Дженни повернулась боком, провела рукой по животу — плоскому, напряжённому, с едва заметной линией шрама.

***

В восемь утра Дженни стояла на пороге ателье с чашкой чёрного кофе в руке. Никаких лишних эмоций. Никаких странных взглядов. Никаких «случайных» касаний. — Déjà là? — раздался голос сверху. — Tu es ponctuelle, je te l'accorde Дженни подняла голову. Лиса стояла на втором этаже, облокотившись на перила винтовой лестницы. На ней был огромный свитер цвета мха, такой мягкий и объёмный, что из-за него были видны только кисти рук и подбородок. Волосы чуть влажные, как будто она только что вышла из душа. — Кофе? — спросила Дженни, поднимаясь по лестнице. — Merci, mais non, — Лиса улыбнулась. — Я не пью кофе. Портит цвет зубов, а на мне каждый день камеры. — Но мне тоже. — Ты красивая и с кофе, — сказала Лиса так просто, как будто сообщила погоду. — Иди переодеваться. У нас сегодня шесть образов и жёсткий свет. Шесть образов. Дженни внутренне пересчитала силы. После перелёта, плохого сна — будет тяжело. Но она кивнула и направилась за ширму. Сегодня она не колебалась. Сняла пальто, джинсы, свитер — всё быстро, без лишних движений. Осталась в белье. Выдохнула и вышла. Лиса уже ждала с первым образом: прозрачная блуза с высоким воротником и широкие брюки цвета слоновой кости. — Садись на стул, — велела Лиса. — Сначала макияж и волосы. Визажист придёт через час, но я хочу видеть, как ты выглядишь без ничего. Дженни села на высокий табурет у зеркала. Лиса встала за её спиной, и в отражении Дженни видела, как та склонила голову, рассматривая её лицо — близко, слишком близко. — У тебя родинка, — сказала Лиса, касаясь пальцем точки над левой бровью Дженни. — На фото её всегда ретушируют это глупость. Родинки — это характер. — Агентство говорит, что родинки отвлекают. — Агентство идиоты, — спокойно ответила Лиса, и Дженни не сдержала короткий смешок. — Вы так говорите о людях, которые платят вам деньги? — Je dis la vérité, — Лиса пожала плечами. — Правда не зависит от денег. У тебя красивое лицо. Не нужно его прятать. Она взяла с туалетного столика расчёску и начала медленно, очень медленно расчёсывать волосы Дженни. Движения были мягкими, почти невесомыми, но каждый раз, когда пальцы Лисы скользили по прядям, по коже Дженни бежали мурашки. — Вам не обязательно это делать, — сказала Дженни, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Визажист справится. — Je sais, — Лиса провела расчёской ещё раз. — Но я хочу. Твои волосы пахнут... чем-то зелёным. Мятой? Нет. Лаймом. — Шампунь. — Хороший выбор. Она заплела волосы Дженни в низкий, чуть небрежный пучок, оставив несколько прядей у лица. Потом взяла помаду — не красную, а какую-то странную пыльно-розовую — и наклонилась. — Закрой глаза. Дженни закрыла. Помада была холодной и скользкой, Лиса, которая водила кисточкой так сосредоточенно, была где-то совсем рядом — Дженни чувствовала её дыхание на своей щеке. Тёплое, чуть сладковатое, как будто она недавно ела мёд. — Открой, — шепнула Лиса. Дженни открыла глаза. Их лица разделяло сантиметров десять. В отражении это выглядело почти неприлично — Лиса наклонена к ней, рука с помадой замерла у подбородка, взгляд сосредоточен на губах. — Magnifique, — выдохнула Лиса и, не отводя глаз, провела большим пальцем по нижней губе Дженни, стирая вылезшую за контур капельку. — Comme une œuvre d'art. Пульс Дженни, кажется, отбивал ритм где-то в горле. — Вы всегда так работаете с моделями? — спросила она, стараясь вложить в голос холод, но получилось скорее хрипло. — Только с теми, кто меня вдохновляет, — Лиса наконец отстранилась и взяла с вешалки блузу. — Одевайся. Идём на съёмку через десять минут.

***

Студия находилась в пяти минутах ходьбы от ателье — огромное пространство с бетонными стенами, металлическими балками под потолком и белым брезентом, расстеленным по всему полу. Посередине стоял фотограф — лысый мужчина с бородой и камерой, которая весила больше, чем вся Дженни. — Дженни! — заорал он, едва она вошла. — Ты ещё красивее, чем в портфолио! Раздевайся, начинаем с белья! Лиса, шедшая следом, нахмурилась. — Не с белья, — сказала она спокойно, но так, что в комнате стало тише. — Начинаем с блузы и брюк. Я же отправляла мудборд. — Лиса, но концепт предполагает... — Концепт, — Лиса подошла к фотографу и взяла его планшет, — предполагает то, что я скажу. Мы снимаем сначала одетую, потом полуодетую, потом бельё. В таком порядке. C'est clair? Фотограф пожал плечами, но спорить не стал. Дженни стояла у стены и наблюдала. Она привыкла к тому, что на съёмках командуют мужчины — фотографы, продюсеры, клиенты. Она привыкла подчиняться и не открывать рот. Лиса отошла в сторону, встала за мониторами, и съёмка началась. Первый час Дженни работала в автоматическом режиме: поза, взгляд, поворот головы, лёгкая улыбка, серьёзное лицо. Фотограф щёлкал, ассистенты меняли свет, кто-то поправлял складки на брюках. Дженни не нужно было думать — только делать. Но она чувствовала на себе взгляд Лисы постоянно. Даже когда та делала вид, что смотрит в монитор или говорит по телефону, Дженни знала: тёмные глаза следят за каждым её движением, за каждым изгибом тела, за каждым морганием. — Стоп, — сказала Лиса через час. — Дженни, ты напряжена. Расслабь плечи. Дженни заставила себя опустить плечи на полсантиметра. — Нет, — Лиса вышла из-за мониторов и подошла к ней. — Ты думаешь. Не надо думать. Sois naturelle. — Я не могу быть естественной под камерами, — ответила Дженни. Лиса посмотрела на неё долгим, изучающим взглядом. — Тогда притворись, что ты одна. Что здесь никого нет. Что я не смотрю на тебя. — Но смотрите. — Bien sûr que je regarde, — Лиса улыбнулась уголками губ. — Я не могу оторвать глаз. Но ты об этом не думай. Она встала прямо перед камерой, за спиной фотографа, и сложила руки на груди. — Давай ещё раз. Поза номер четыре. Дженни, смотри не в объектив, а чуть выше. Как будто ты ждёшь кого-то. Нет — как будто ты надеешься. Дженни подняла глаза чуть выше объектива. На Лису. Та кивнула, и Дженни поймала себя на том, что её губы сами складываются в улыбку — не рабочую, не отрепетированную, а настоящую, от которой теплеет в груди. Щёлк. Щёлк. Щёлк. Фотограф защёлкал как бешеный. — Да! Вот это! Это то, что нужно!

***

К третьему образу Дженни начала уставать по-настоящему. Образ был сложным: корсет из плотной кожи, юбка-карандаш, туфли на пятнадцати сантиметрах. Корсет давил на рёбра так, что дышать можно было только поверхностно, а туфли превращали каждую секунду стояния в маленькую пытку. — Спина прямее, — скомандовал фотограф. — Выше подбородок. Дженни, что с твоим лицом? Ты выглядишь усталой. Она не выглядела — она была. Но промолчала. — Давайте перерыв, — сказала Лиса. — Пятнадцать минут. — Мы только начали, — возразил фотограф. — Я сказала — перерыв, — Лиса уже снимала с Дженни корсет, ловко расстёгивая пряжки. — Ça suffit. Дженни выдохнула, когда кожа отошла от рёбер, и чуть не упала — каблуки были слишком высокими, а ноги затекли. Лиса подхватила её под локоть. Она отвела Дженни в угол студии, где стоял диван, усадила и села рядом — так близко, что их бёдра соприкоснулись. — Сними обувь, — велела Лиса. Дженни стянула туфли и согнула пальцы ног, чувствуя, как кровь возвращается в затёкшие ступни. Лиса смотрела на её ноги с каким-то странным выражением — не жалость, но что-то близкое к нежности. — Quelle idiotie,— Лиса покачала головой. — Красота не должна быть болью. Это придумали мужчины, которые никогда не носили туфель на каблуках.

***

Вторая половина дня была хуже. Фотограф разошёлся: ему нужны были «эмоции», «страсть», «что-то живое». Он заставлял Дженни бегать по студии в туфлях на каблуках, потом лечь на холодный бетонный пол, потом встать и замереть в неестественной позе, которая тянула мышцы спины. — Нет, нет, нет! — кричал он. — Ты как рыба! Где огонь?! Дженни сжимала зубы и делала вид, что у неё есть огонь. Но внутри было пусто и холодно, как в этом бетонном помещении. — Всё, — сказала Лиса через два часа. — Хватит на сегодня. — У нас ещё два образа! — возмутился фотограф. — Завтра. Солнце уходит, свет уже не тот. On s'arrête là. Лиса подошла к Дженни и накинула ей на плечи свой мохнатый свитер — тот самый, в котором была утром. Он пах ею — кожей, корицей и чем-то горьковатым. — Идём, — сказала Лиса тихо. — Ты сегодня достаточно сделала. В гримёрной Дженни молча села перед зеркалом. Лиса сама сняла с неё макияж — ватными дисками, мягкими движениями, снизу вверх. Она не позвала визажиста, не позвала ассистента. Делала всё сама. — Ты плакала? — вдруг спросила Лиса, проведя пальцем под глазом Дженни. — Нет. Слезятся глаза от света. — Я вижу. У тебя красные веки не от света. Дженни ничего не сказала. Она смотрела в зеркало и видела чужое лицо — уставшее, бледное, с разводами туши под глазами, несмотря на то, что Лиса всё стёрла. — Я не плакала, — повторила Дженни, но голос дрогнул. — D'accord, — Лиса кивнула. — Не плакала. Но если захочешь — можешь.

***

В отеле Дженни заказала в номер горячий суп — тыквенный крем, маленькую порцию, без хлеба. А вопрос крутился в голове, не находя ответа. Лиса не флиртовала откровенно — она делала что-то другое. Она смотрела так, будто хотела заглянуть под кожу. Касалась так, будто имела право. На третий день Дженни проснулась за час до будильника. Это было странное чувство — не тревога, не привычное утреннее «вставай, ты должна быть идеальной», а что-то другое. Что-то похожее на предвкушение. Она лежала в кровати, смотрела в потолок и прокручивала в голове вчерашний вечер. — Перестань, — сказала она себе вслух. — Она просто вежливая. Европейцы другие. Они более... тактильные. Это ничего не значит. Но внутри кто-то тоненький и очень настойчивый шептал: «А если значит?» Дженни села на кровати, откинула одеяло и пошла в душ. Вода была горячей — почти обжигающей. Она стояла под струями, закрыв глаза, и пыталась собрать себя заново. Из душа она вышла другой: собранной, холодной, готовой. Но, когда она открыла дверь ателье ровно в девять, и Лиса повернулась к ней с чашкой зелёного чая в руках и лёгкой улыбкой на губах, холодная Дженни растаяла за секунду. — Bonjour, ma belle, — сказала Лиса, и голос у неё был низкий, чуть хриплый со сна. — Tu as bien dormi? — Доброе утро, — ответила Дженни, стараясь не краснеть. — Спасибо, да. — Врёшь, — Лиса подошла ближе и прищурилась. — Под глазами тени. Ты не спала. Думала о чём-то? — Думала о съёмках, — соврала Дженни. — Menteuse, — Лиса усмехнулась и протянула ей чай. — Лгунья, но красивая. Иди переодевайся. Сегодня у нас лёгкий день. Только три образа. И вечером — репетиция коллекции на подиуме. — Репетиция? — Дженни нахмурилась. — Мне никто не говорил. — Я говорю сейчас. Будешь проходить в трёх образах. Ничего сложного. Просто пройтись красиво. — Я не ходила по подиуму три года, — призналась Дженни. Лиса пожала плечами с лёгкостью, которая Дженни показалась почти оскорбительной. — Не важно. Походка у тебя хорошая. И потом, ты будешь не одна. Я буду за кулисами. Je veillerai sur toi. Почему-то от этих слов Дженни стало теплее.

***

Примерка перед съёмкой заняла два часа. Лиса придиралась к каждой детали: не так лежит складка, не тот угол воротника, слишком низко спущен рукав. Она кружила вокруг Дженни, поправляла, одёргивала, гладила ткань — и каждый раз её пальцы задерживались на теле Дженни чуть дольше, чем нужно. — Вот здесь, — сказала Лиса, придерживая ладонью талию Дженни, — платье должно облегать, но не давить. Ты чувствуешь давление? — Немного. — Tu as la peau si douce... Дженни замерла. Сердце колотилось где-то в горле, и она была благодарна, что стоит спиной к Лиce и не видит её лица. — Что? — Ничего, — Лиса отстранилась и хлопнула в ладоши. — Allons-y ! На съёмку. Фотограф уже ждёт. Сегодня студия была другой: меньше, темнее, с каким-то интимным полумраком и одним большим окном, через которое лился холодный ноябрьский свет. — Сегодня снимаем эмоции, — объявил фотограф, когда Дженни вышла в первом образе — длинное шерстяное платье цвета охры, с высоким разрезом до бедра. — Не позы, а чувства. Дженни, ты умеешь плакать по заказу? — Нет, — честно сказала Дженни. — А жаль. Ладно, будем ловить живое. Первый час прошёл в напряжении. Фотограф требовал «теплоту», «нежность», «что-то хрупкое». Дженни пыталась, но из неё лезла только привычная отстранённость — защита, которую она выстроила годами. Лиса стояла за мониторами, скрестив руки на груди, и молчала. — Перерыв, — сказала она наконец. — Дженни, иди сюда. Дженни подошла. Лиса взяла её за руку и отвела в угол студии, где не было камер и света. — В чём дело? — спросила Дженни, чувствуя себя нашкодившим ребёнком. — Ты закрываешься, — сказала Лиса прямо. — Я вижу. — Это моя работа— ответила Дженни. — Я не должна показывать настоящие эмоции. — C'est ça, le problème .— Лиса вздохнула. —Ты так долго притворялась, что забыла, какие они — настоящие. Mais je veux les voir. Она подошла на шаг ближе. Потом ещё на шаг. Дженни упёрлась спиной в холодную бетонную стену. — Лиса... — Tais-toi ,— мягко сказала Лиса и поднесла руку к лицу Дженни. — Не думай. Просто... будь. Её пальцы коснулись щеки Дженни — легко, как перо. Провели по скуле, спустились к подбородку, чуть приподняли его вверх. — Закрой глаза, — сказала Лиса. Дженни закрыла. — Представь что-нибудь, что делает тебя счастливой. Не для камеры. Для себя. Что это? Дженни подумала. И вдруг, неожиданно для себя самой, сказала: — Море. Я люблю море. Когда я была маленькой, мы ездили на пляж, и я стояла на краю воды, я чувствовала... свободу. — Ouvre les yeux , — прошептала Лиса. Дженни открыла. Лиса смотрела на неё с выражением, которого Дженни никогда раньше не видела. Не профессиональное любопытство. Не снисходительность. Что-то тёплое, глубокое, почти благоговейное. — Voilà,— сказала Лиса. — Вот твои эмоции. Ты была на море. Ты была свободна. Rappelle-toi ça. Она отошла и кивнула фотографу: — Продолжаем. Дженни вышла в свет и улыбнулась. Не той улыбкой, которой улыбаются на обложках, а настоящей — открытой, немного грустной, немного счастливой. Фотограф защёлкал как сумасшедший. Лиса смотрела на неё из-за мониторов и улыбалась уголками губ.

***

К обеду Дженни свалилась усталость. Та самая, глубокая, когда трясутся руки и хочется лечь прямо на пол и не вставать. Она стояла у окна, держась за подоконник, и смотрела на серое парижское небо. Внутри пустота звенела, как натянутая струна. — Ça ne va pas. — раздался голос Лисы за спиной. — Ты не в порядке. — Всё хорошо, — автоматически ответила Дженни. — Arrête de mentir .— Лиса подошла и встала рядом, тоже глядя в окно. — Хотя бы мне. Они молчали несколько минут. Дождь барабанил по стеклу. Где-то внизу сигналила машина. — Знаешь, — сказала Лиса тихо, — я тоже иногда устаю. Так, что хочется исчезнуть. Comme si je n'existais pas. Дженни повернула голову. Лиса смотрела прямо перед собой, и в её профиле было что-то непривычное. — И что делаете? — спросила Дженни. — Когда устаёте? Лиса повернулась к ней. Их лица были очень близко. — Я иду гулять по Парижу. Одна. Смотрю на огни. Je me rappelle pourquoi je suis ici. — И помогает? — Иногда. — Лиса улыбнулась грустно. — Не всегда. Она протянула руку и убрала прядь волос с лица Дженни — медленно, почти невесомо. — Tu es belle quand tu es triste , — сказала она. — Но я хочу видеть тебя счастливой. Je ferai tout pour ça. Дженни не знала, что ответить. Она только стояла, чувствуя тепло ладони Лисы на своей щеке, и не могла отвести взгляд от её глаз. — Пойдём, — сказала Лиса, убирая руку. — Остался последний образ. И потом — репетиция на подиуме. Tu vas être parfaite. Репетиция проходила в другом зале — высоком, с зеркальными стенами и длинным подиумом, который уходил в никуда. Подсветка была синей, холодной, музыка — пульсирующей, электронной. Дженни стояла за кулисами в третьем образе — чёрном комбинезоне с открытой спиной — и чувствовала, как сердце колотится где-то в горле. — Я не готова, — сказала она Лиce, которая проверяла освещение на подиуме. — Ne t'inquiète pas, — Лиса подошла и взяла её за обе руки. — Я буду в конце подиума. Regarde-moi. Музыка заиграла громче. Ассистент подтолкнул Дженни в спину. — Выходи. Дженни сделала шаг на подиум. Свет бил в глаза, музыка пульсировала в такт сердцу, но она смотрела прямо вперёд — туда, где в конце подиума стояла маленькая фигура в чёрном свитере и не сводила с неё глаз. Лиса не улыбалась. Она просто смотрела. И в её взгляде было столько уверенности, что Дженни вдруг перестала бояться. Она прошла до конца — раз, поворот, обратно. Походка летящая, спина прямая, лицо — ни эмоций, ни страха. Когда она вернулась за кулисы, ноги дрожали. — Parfait, — сказала Лиса, и её голос был низким, почти хриплым. — Absolument parfaite . Она шагнула вперёд, сокращая расстояние, и на секунду Дженни показалось, что она хочет её поцеловать. Прямо здесь, за кулисами, перед ассистентами и осветителями. Но Лиса только взяла её лицо в ладони, прижалась лбом к её лбу и прошептала: — Tu es incroyable, Jennie — Я... — начала Дженни, но голос сорвался. — Tais-toi ,— снова сказала Лиса. — Не говори ничего. Juste sens. Они стояли так несколько секунд. Может, минуту. Дженни не знала. Время перестало существовать.

***

Вечером, после того как все разошлись, Лиса сказала: — Я отвезу тебя в отель. — Не нужно, у меня есть водитель. — Я сказала — отвезу, — Лиса взяла ключи от машины. — Ce n'est pas une question . Они ехали по ночному Парижу в полной тишине. Лиса вела машину уверенно, одной рукой, иногда поворачивая голову и бросая на Дженни короткие взгляды. — Почему вы так на меня смотрите? — спросила Дженни, глядя в окно на проплывающие огни Эйфелевой башни. — Потому что ты красивая, — ответила Лиса так просто, будто это была очевидная истина. — Et parce que tu ne le sais pas . — Знаю. — Нет, — Лиса покачала головой. — Ты знаешь, что красивая по стандартам. У тебя нужные параметры, нужное лицо. Но ты не знаешь, что красивая comme toi . Просто потому что ты есть. Дженни замолчала. Внутри что-то сжалось, а потом резко отпустило. Она остановилась у отеля, заглушила двигатель и повернулась к Дженни. — Завтра — показ. Я буду нервничать, ты будешь нервничать. Но мы справимся. Ensemble . — Вместе, — повторила Дженни. Она уже открыла дверь, чтобы выйти, но Лиса вдруг поймала её за запястье. — Дженни. — Да? Лиса посмотрела на неё долгим, глубоким взглядом. Губы приоткрылись, будто она хотела что-то сказать, но передумала. — Reste toi-même , — наконец сказала она. — C'est tout ce que je te demande . Дженни кивнула, вышла из машины и пошла к входу в отель. Дженни улыбнулась — первый раз за сегодня по-настоящему, без надрыва, без фальши. И подумала: «А может, я ещё не знаю, кто я на самом деле».

***

Утро четвёртого дня началось с сообщения. Дженни открыла глаза, потянулась за телефоном на тумбочку и увидела уведомление от неизвестного номера. Текст был коротким: «Ne dors pas trop longtemps. Je pense à toi.» Сердце пропустило удар. Она знала, кто это. Даже без подписи. Пальцы сами набрали ответ: «Кто это?» — хотя она знала. Ответ пришёл через три секунды: «Celle qui ne peut pas arrêter de penser à tes yeux.» Лиса. Дженни закусила губу и отложила телефон. Надо было вставать, собираться, ехать на финальную репетицию перед показом. Но вместо этого она снова взяла телефон и прочитала сообщение — ещё раз, потом ещё. Она не знала французского, но это предложение выучила сразу. Перевела в уме, повторила про себя несколько раз, наслаждаясь тем, как слова звучат на чужом языке. Она встала с кровати и пошла в душ, но всё утро её преследовало ощущение, что сегодня случится что-то важное. Что-то, после чего уже нельзя будет вернуться в «нормальные» рабочие отношения. И она была права.

***

В ателье Дженни вошла и сразу поняла: атмосфера изменилась. Воздух был гуще, что ли. Напряжение висело такое, что можно было резать ножом. Ассистенты бегали с коробками и вешалками, не поднимая глаз. Где-то в углу визажист раскладывал кисти с хирургической точностью. А Лиса стояла у окна, всё в том же длинном кардигане, но сегодня — с чашкой чёрного кофе. — Ты сказала, что не пьёшь кофе, — заметила Дженни, подходя ближе. — Я сказала, что кофе портит цвет зубов, — Лиса повернулась, и Дженни увидела её лицо. Под глазами — тени, в глазах — усталость, но когда Лиса посмотрела на Дженни, усталость куда-то исчезла, сменившись тем самым голодным вниманием, от которого у Дженни слабели колени. — Mais je n'ai pas dormi cette nuit . — Из-за показа? Лиса сделала шаг вперёд. Потом ещё один. Она остановилась так близко, что Дженни чувствовала запах её духов — на этот раз не кожа и корица, а что-то цитрусовое, свежее, будто она только что вышла из душа. — Non, — сказала Лиса тихо, глядя прямо в глаза. — Не из-за показа. À cause de toi . Дженни сглотнула. — Что значит «из-за меня»? — Tu sais très bien ce que ça veut dire, — Лиса наклонила голову, и в её улыбке появилось что-то опасное. — Tu fais des choses à mon cœur, Jennie. — Я... я не делаю ничего особенного, — выдавила Дженни, чувствуя, как горло пересохло. Лиса подняла руку и кончиком пальца провела по щеке Дженни — от скулы к подбородку, медленно, почти лениво. — В этом и проблема. Ты ничего особенного не делаешь. Tu es juste toi. Et ça me rend folle . Она отступила на шаг, сделала глоток кофе и улыбнулась — широко, откровенно, без кокетства. — Пойдём. Je veux que tu sois parfaite aujourd'hui .

***

Репетиция проходила в том же зале, но теперь подиум был длиннее, свет — ярче, а у выхода стояли фотографы из глянца. Дженни прошла свой выход три раза подряд. Первый раз — неуверенно, почти спотыкаясь. Второй — лучше. Третий — так, что ассистенты зааплодировали. Лиса стояла у самого подиума, скрестив руки на груди, и не сводила с Дженни глаз. Она не аплодировала, не улыбалась. Только смотрела — с каким-то собственническим удовлетворением, от которого у Дженни внутри всё переворачивалось. — Viens ici — позвала Лиса, когда репетиция закончилась. Дженни спустилась с подиума и подошла. Лиса взяла её за руку и отвела в маленькую комнату за кулисами — что-то вроде склада с коробками обуви и вешалками. — Зачем мы здесь? Лиса закрыла дверь и повернулась к Дженни. — Чтобы никто нас не видел. В полумраке склада её глаза блестели. Она подошла — медленно, давая Дженни время отступить, если она захочет. Дженни не отступила. — Ты знаешь, что я хочу сделать? — спросила Лиса, останавливаясь в сантиметре от её лица. — Что? — Я хочу тебя поцеловать. Depuis le premier jour . Воздух в комнате, казалось, кончился. — Лиса... — Tais-toi — Лиса приложила палец к её губам. — Не говори «нет». Pas encore. — Я и не собиралась говорить «нет», — выдохнула Дженни. Глаза Лисы расширились — на секунду в них мелькнуло удивление, а потом что-то гораздо более тёмное, жаркое. — Повтори, — потребовала она почти шёпотом. — Я не собиралась говорить «нет». Лиса выдохнула — резко, как будто её ударили. Её рука скользнула на талию Дженни, пальцы вцепились в ткань платья. — Tu es dangereuse , Дженни — сказала она хрипло. — Tu vas me faire perdre la tête. — Может быть, я хочу тебя свести, — ответила Дженни, удивляясь собственной смелости. Лиса замерла. Секунду они смотрели друг на друга — так близко, что дыхание смешивалось. А потом кто-то постучал в дверь. — Лиса! Там техник с освещением! Лиса закрыла глаза, сделала глубокий вдох и отступила. — Продолжим позже, — сказала она, открывая дверь. — Jure-moi que tu ne disparaîtras pas . — Не исчезну, — сказала Дженни, и это была самая лёгкая клятва в её жизни.

***

Вечером — финальная примерка перед показом. Дженни стояла перед огромным зеркалом в последнем образе — длинном платье цвета ночного неба, расшитом тысячами мелких кристаллов, которые мерцали при каждом движении. Лиса подошла сзади. Дженни видела её отражение — женщина в чёрном, с тёмными волосами и горящими глазами, которая смотрела на неё так, будто видела в первый раз. — Ты прекрасна, — сказала Лиса, вставая прямо за спиной Дженни. Её голос был низким, почти мурлыкающим. — Mais tu le sais déjà . — Устаю это слышать, — тихо ответила Дженни. — Тогда буду повторять, — Лиса положила руки ей на плечи. — Encore et encore. Jusqu'à ce que tu le croies . Её пальцы скользнули с плеч вниз, по рукам, до локтей. Потом вернулись обратно — медленное, почти чувственное движение. — Лиса... мы на работе. — Je sais, — Лиса наклонилась и прошептала прямо в ухо: — Mais je m'en fous . Она провела носом по шее Дженни — открыто, без стеснения, так, что Дженни вздрогнула и вцепилась в подол платья. — Tu sens si bon, — прошептала Лиса. — Comme le sel et le miel. — Я... мне нужно переодеться, — выдавила Дженни, чувствуя, что ещё секунда — и она развернётся и сделает что-то, о чём потом пожалеет. Или не пожалеет. Но точно не на рабочем месте. Лиса отстранилась, но её улыбка была победной. — D'accord . Иди. Mais ce soir... — Что сегодня вечером? — Я буду ждать тебя, — сказала Лиса, и её голос был твёрдым, как приказ. — Après le show . Дженни вышла из-за ширмы, и Лиса помогла ей расстегнуть платье — медленно, пуговица за пуговицей, касаясь голой спины пальцами, которые, казалось, горели. — Ta peau, — выдохнула Лиса, когда платье упало к ногам Дженни, оставив её в одном белье. — J'ai envie de la toucher pour toujours . Дженни развернулась. Они стояли друг напротив друга — Дженни почти голая, Лиса полностью одетая, и в этой асимметрии было что-то до неприличия интимное. — После показа, — повторила Дженни, глядя прямо в глаза Лисы. Лиса подняла мизинец, как ребёнок. Дженни рассмеялась — нервно, но искренне — и сцепила свой мизинец с её.

***

Показ закончился. Дженни стояла за кулисами, прижавшись спиной к холодной стене, и чувствовала, как сердце колотится где-то в горле. Мимо бегали ассистенты, кто-то кричал, кто-то хлопал, где-то играла музыка — но всё это было где-то далеко, будто за стеклом. Она была в последнем образе — том самом платье цвета ночного неба с кристаллами, которые всё ещё мерцали, хотя свет уже погас. — Дженни, — раздался голос из полумрака. Лиса вышла из тени. На ней был всё тот же чёрный костюм, но галстук ослаблен, а верхняя пуговица рубашки расстёгнута. Волосы растрёпаны — она провела рукой по голове сотню раз за вечер. Она подошла и остановилась в шаге. — Ты была... — начала Лиса и замолчала, будто слова кончились. — — Что? — Ты была самой прекрасной вещью, которую я когда-либо видела на этом подиуме, — сказала Лиса тихо, почти благоговейно. — Et je ne dis pas ça parce que je suis amoureuse de toi. Enfin, si. Mais pas seulement. Дженни сглотнула. Горло пересохло, сердце колотилось где-то у самого горла. — Ты влюблена в меня? Лиса посмотрела на неё — долго, серьёзно, без тени обычной насмешки, которая иногда проскальзывала в её взгляде на съёмках. — Да, — сказала она просто. Воздух между ними стал густым, как мёд. Дженни чувствовала каждый вдох, каждое движение ресниц Лисы, каждый миллиметр воздуха, который разделял их. — Лиса, я... — Не говори ничего, — Лиса поднесла палец к её губам. — Pas maintenant Она взяла Дженни за руку и потянула за собой — через толпу ассистентов, мимо фотографов, которые всё ещё щёлкали камеры, мимо моделей, которые снимали туфли и растирали ноги. Пальцы Лисы были тёплыми и уверенными, и Дженни не хотела их отпускать. — Куда мы? — Ко мне, — сказала Лиса, не оборачиваясь. — Ça te va? Дженни молчала. Её сердце отвечало за неё. Квартира Лисы находилась в старом здании на левом берегу Сены. Высокие потолки, паркет, который скрипел под ногами, и огромные французские окна, выходящие на реку. Сейчас за ними мерцали огни города — жёлтые точки, отражающиеся в тёмной воде. Дженни никогда не была в таких домах. Её жизнь была — отели, съёмные квартиры в Сеуле, стерильные пространства без души, где пахло чужими духами и дезинфекцией. А здесь пахло книгами, старым деревом и чем-то сладким — может быть, ванилью, а может быть, самой Лисой. — Bienvenue chez moi, — сказала Лиса, закрывая дверь. — Добро пожаловать ко мне домой. Дженни стояла посреди гостиной, не зная, куда деть руки. Платье с кристаллами всё ещё было на ней — она не успела переодеться, и каждый кристалл мерцал в полумраке, отражая свет уличных фонарей. — Хочешь вина? — спросила Лиса, проходя на кухню. — Да, — ответила Дженни, хотя на самом деле не хотела. Просто нужно было чем-то занять руки, чтобы не стоять как дурочка посреди чужой гостиной. Лиса вернулась с двумя бокалами и бутылкой красного. Разлила, протянула один Дженни. Их пальцы встретились, и Дженни почувствовала, как по коже пробежали мурашки — от кончиков пальцев до локтя, от локтя до плеча, от плеча до позвоночника. — За что выпьем? — спросила Лиса. — За успешный показ, — предложила Дженни, и это прозвучало так глупо и так по-деловому, что она сама поморщилась. — Non, — Лиса покачала головой. — Нет. За то, что ты здесь. Они чокнулись. Дженни сделала глоток — вино оказалось тёплым и терпким, с послевкусием вишни и ещё чего-то, что она не могла определить. Лиса смотрела на неё поверх бокала, и в этом взгляде было что-то новое — не профессиональное, не оценивающее. Живое. Жадное. Немножко испуганное. — Ты дрожишь, — заметила Лиса. — Немного замёрзла, — соврала Дженни. — Menteuse , — Лиса улыбнулась, поставила свой бокал на столик и сделала шаг вперёд. — Tu as peur . — Немного, — призналась Дженни, потому что больше не было сил врать. — Не бойся меня, — Лиса взяла её лицо в ладони. — Jamais . Она наклонилась и поцеловала Дженни. Первый поцелуй был лёгким — просто прикосновение губ, вопрос, разрешение. Дженни замерла на секунду, чувствуя, как мир вокруг перестаёт существовать. А потом её руки сами поднялись и обхватили шею Лисы. Бокал выпал из ослабевших пальцев, упал на ковёр, расплескав вино по ворсу, но никто не обратил на это внимания. — О, — выдохнула Лиса ей в губы. — Дженни. Второй поцелуй был глубже. Лиса прижимала её к себе так, будто боялась, что Дженни исчезнет, растворится в воздухе, как сон. Её пальцы скользнули в волосы, сбивая укладку, которую визажист создавал два часа. Дженни застонала — негромко, сорванно, и этот звук вырвался откуда-то из глубины, где она даже не знала, что есть голос. — Идём, — прошептала Лиса, отрываясь от её губ.

***

Комната была простой: большая кровать с льняным бельём, маленький столик у окна, на стене — чёрно-белая фотография Парижа, Эйфелева башня в тумане. Ничего лишнего. Лиса включила торшер — тёплый, оранжевый свет упал на подушки, на стены, на пол, делая пространство мягким и почти интимным. Дженни села. Платье с кристаллами шуршало при каждом движении, и она вдруг почувствовала себя нелепо — в этом вечернем наряде, с уложенными волосами, с макияжем, который уже начал осыпаться. Лиса стояла перед ней — в костюме, с расстёгнутой рубашкой, с волосами, которые она провела рукой ещё раз, откидывая со лба. — Tu es si belle, — сказала Лиса, глядя на неё сверху вниз. — Это платье делает меня красивой, — ответила Дженни. — Non, — Лиса покачала головой. — Нет. Ce n'est pas la robe. C'est toi . Она опустилась на колени перед Дженни и начала расстёгивать её туфли — сначала одну, потом другую. Пальцы двигались медленно. Дженни смотрела на её макушку, на тёмные волосы, собранные в низкий пучок, из которого выбилось несколько прядей, и чувствовала, как внутри разливается что-то горячее, тягучее, незнакомое. Лиса поднялась, зашла за спину Дженни и начала расстёгивать платье. Молния шла от шеи до поясницы, и каждый сантиметр, который открывала Лиса, Дженни чувствовала кожей — холодный воздух касался спины, и по позвоночнику бежали мурашки. — Подними руки, — тихо сказала Лиса. Дженни подняла. Платье соскользнуло вниз, собираясь вокруг талии тяжёлой тканью с кристаллами. Лиса помогла ей выбраться из него, и Дженни осталась в одном кружевном белье Её взгляд скользнул по телу Дженни — по плечам, по груди, по животу, по бёдрам. И в этом взгляде не было оценки, не было профессионального. Только восхищение. Только желание. Только что-то такое, от чего Дженни захотелось прикрыться — и в то же время никогда не прикрываться. — Твой телефон, — вдруг сказала Лиса, кивнув на край кровати, где лежал он. — Ты всё время его носишь. — Привычка, — ответила Дженни. — Работа. Лиса взяла телефон — просто так, машинально, и перевернула его. Прозрачный чехол не скрывал того, что было под ним. Маленький листок бумаги, сложенный вчетверо, с корейскими буквами, выведенными мелким, почти каллиграфическим почерком. — Что это? — спросила Лиса, не поднимая глаз. — Ничего, — сказала она. — Старая запись. Лиса поднесла телефон к свету, пытаясь разобрать буквы. Она знала корейский. — «Я знаю, что ненависть к себе и своему телу существует, — прочитала Лиса тихо, почти шёпотом. — Потому что во мне её полно». Лиса молчала. — Я написала это несколько лет назад, — продолжила Дженни, не поднимая глаз. — В самый тёмный период. Мне казалось, что если я забуду, кто я на самом деле, то расслаблюсь. Поэтому я ношу это с собой. Как напоминание. Она замолчала. В горле стоял комок, который она не могла проглотить. — Je déteste ces mots, — сказала Лиса наконец. — Я тоже, — призналась Дженни. — Но я не могу их выбросить. — Почему? — Потому что они правда. Лиса взяла листок из её рук, посмотрела на него — на эти чужеродные буквы, которые ничего ей не говорили, но от которых болело сердце. — Не вся правда, — сказала она. — Только её часть. Une petite, petite partie Она положила листок на тумбочку и взяла Дженни за руки. Она поднесла её руку к своим губам и поцеловала кончики пальцев — один за другим, медленно, не торопясь. — Ты не твои слова. Tu es tellement plus que ça . Дженни почувствовала, как слёзы подступают к глазам — не те, которые она привыкла прятать, а какие-то другие, светлые, освобождающие. Она не вытерла их, позволила течь по щекам, по подбородку, падать на руки, на простыню. — Не плачь, — сказала Лиса — . Ou pleure. C'est comme tu veux . Mais reste ici. Avec moi . Она притянула Дженни к себе, обняла — крепко, так, чтобы та чувствовала тепло её тела, биение её сердца, каждый вдох. Дженни уткнулась носом в её плечо и плакала — тихо, беззвучно, освобождаясь от всего, что носила в себе столько лет.

***

Слёзы кончились так же неожиданно, как начались. Дженни отстранилась, вытерла щёки тыльной стороной ладони и слабо улыбнулась. — Прости, — сказала она. — Не за что прощать, — Лиса покачала головой. Она взяла лицо Дженни в ладони, большими пальцами вытерла остатки слёз, провела по скулам, по вискам, по краю губ. — Ты устала, — сказала она. Лиса поцеловала её в лоб. — Alors... Они лежали на кровати, почти обнажённые, прижавшись друг к другу. Кожа к коже, живот к животу, грудь к груди. Дженни чувствовала каждый сантиметр Лисы — её тепло, её мягкость, её дыхание, которое участилось. — Я ждала этого так долго, — прошептала Лиса, проводя рукой по спине Дженни — от лопаток до поясницы. — Неделю? — усмехнулась Дженни. Лиса покачала головой. — Toute ma vie. Она наклонилась и поцеловала Дженни — нежно, медленно, как будто они никуда не спешили. Потом её губы спустились на шею, на ключицы, на грудь. Дженни выгнулась, вцепившись в плечи Лисы. — Laisse-moi faire, — прошептала Лиса. — Позволь мне. — Что сделать? — Prendre soin de toi . Пальцы Лисы скользнули по животу Дженни — вниз, туда, где кожа становилась тоньше, где начиналась самая чувствительная её часть. Дженни затаила дыхание. — Такая мягкая, — прошептала Лиса, проводя пальцами по влажным складкам. — Et chaude . Она вошла одним пальцем — медленно, давая Дженни время привыкнуть. Дженни закусила губу, чтобы не закричать. — Посмотри на меня, — сказала Лиса. Дженни открыла глаза. Лиса смотрела на неё — и в этом взгляде было всё: обещание, нежность, желание, спокойная уверенность человека, который знает, что делает. — Я сделаю тебе хорошо, — сказала Лиса. — Tu me fais confiance ? — Да, — выдохнула Дженни. — Alors, — Лиса поцеловала её в уголок губ. — Alors, laisse-toi aller . Она ввела второй палец, и Дженни почувствовала, как тело наполняется чем-то горячим, тягучим, как расплавленный мёд. Лиса двигалась медленно, ритмично, иногда ускоряясь, иногда замедляясь, заставляя Дженни выгибаться и вцепляться в простыни. — Здесь? — спросила Лиса, нащупав ту самую точку внутри. — — Да, — простонала Дженни. — Боже, да. Лиса надавила, и мир перестал существовать. Остались только пальцы Лисы внутри неё, её дыхание на щеке, её шёпот на французском, которого Дженни не понимала — но который заставлял её сердце биться чаще. — Tu es belle, — шептала Лиса. — Si bell Je veux te voir jouir . Je veux sentir ton corps se tendre et puis se relâcher. — Лиса, я сейчас... — Oui, — Лиса ускорилась. — Oui, mon amour. Allez Дженни кончила с громким, сорванным стоном, выгибаясь на кровати, вцепившись в плечи Лисы. Мышцы пульсировали вокруг пальцев Лисы, тело содрогалось, и Лиса не останавливалась — продолжала двигаться, медленнее, мягче, продлевая удовольствие, пока Дженни не оттолкнула её дрожащей рукой. — Всё хорошо? — спросила Лиса, убирая пальцы. — Да. Я... я , — выдохнула Дженни. — никогда.. — Я знаю,— Лиса поцеловала её в лоб. Она легла рядом, прижалась всем телом, обняла, укрывая их обоих одеялом. Лиса поцеловала её в макушку. — Dors maintenant . Tu as besoin de repos . Дженни хотела возразить, но глаза уже закрывались. Тело было тяжёлым, расслабленным, таким спокойным, каким она не помнила себя. — Лиса? — прошептала она, проваливаясь в сон. — Oui, mon amour? — Ты останешься? — Toujours, — ответила Лиса, прижимая её крепче. — Всегда.