Запах твоей вины

***

В камере пахло сыростью и хлоркой. Тошнотворная смесь въедалась в одежду, в волосы, в кожу — но Чимин почти не замечал этого. Он сидел на жесткой металлической скамье, подтянув колени к груди, и смотрел в одну точку на бетонной стене. Прошло три дня. Три дня с тех пор, как Сани умерла у него на руках. Три дня с тех пор, как ее кровь засохла у него под ногтями — он все еще видел бурые полумесяцы, как ни тер ладони о грязную ткань тюремной робы. Три дня без сна. Каждый раз, закрывая глаза, он снова оказывался там — в их квартирке с облезлыми обоями — и снова слышал ее последний, булькающий вздох. «Чимин... не бросай меня...» Он не бросил. Он держал ее, пока «скорая» пробивалась через вечерние пробки, пока ее пальцы слабели на его запястье, пока свет в ее глазах не погас окончательно. А потом приехали полицейские, увидели омегу в окровавленной одежде, рыдающего над телом — и надели наручники. — На выход, Пак, — лязгнул замок. Чимин вздрогнул и поднял голову. В дверях стоял надзиратель — бетас с уставшим, безразличным лицом. За его спиной виднелись двое в штатском. — Адвокат? — прошептал Чимин. Голос был сиплым, надломленным. Он почти не говорил эти дни. — Пошли, давай, — бета качнул головой и посторонился, пропуская его. В коридоре пахло так же мерзко — дезинфекцией и застарелым страхом. Чимин шел, спотыкаясь на каждом шагу, босые ступни холодил бетонный пол. Его вели не в допросную, он понял это, когда они миновали нужный поворот. Его вели в комнату для встреч с посетителями. Сердце пропустило удар. За стеклом, в тусклом свете казенных ламп, стояли они. Семья Чон. Чимин узнал их сразу. Трудно было не узнать. Фотографии клана Чон мелькали в деловых журналах, в светской хронике, в новостях — богатейшая семья Сеула, владельцы корпорации «Чон Индастриз», альфы из альф, аристократия нового времени. Таких, как они, боги рождали в рубашках, а деньги текли к ним рекой, не спрашивая, нужны ли им еще. Мать — госпожа Чон Миран, женщина с точеным, словно фарфоровым лицом, сейчас искаженным горем. Она сидела на стуле у стекла, сжимая в руках кружевной платок, и плечи ее тряслись от беззвучных рыданий. Рядом стояла старшая дочь — Лира, стройная альфа с холодными, как сталь, глазами, унаследовавшая материнскую красоту и отцовскую жесткость. Она не плакала. Она смотрела сквозь стекло на Чимина с таким выражением, словно прикидывала, сколько минут продержится его сердце, если вырвать его голыми руками. Но не они заставили Чимина замереть на пороге. Позади матери и сестры, у дальней стены, стоял он. Чон Чонгук. Слухи о младшем наследнике клана Чон ходили разные. Говорили, что он учился за границей, в Германии, управлял европейским филиалом корпорации, был жесток, эффективен и беспощаден к конкурентам. Говорили, что старый Чон готовил его в преемники, обходя старшую дочь — невиданное дело для семьи, где альфа-дочь должна была наследовать всё. Говорили, что Чонгук никогда не улыбается. Это оказалось правдой. Он стоял, прислонившись плечом к стене, засунув руки в карманы идеально скроенного черного пальто. Высокий, широкоплечий, с резкими чертами лица — челюсть, которую хотелось назвать гранитной, скулы, острые, как лезвия. Черные волосы зачесаны назад, открывая лоб и делая его старше своих лет. Глаза — темные, почти черные, бездонные — смотрели на Чимина с абсолютным, вымороженным спокойствием. Нет. Не спокойствием. Пустотой. Так смотрят на насекомое, которое собираются раздавить. Не со злостью, не с ненавистью — с холодной, расчетливой неизбежностью. Смерть еще не пришла, но уже купила билет в один конец. Чимин почувствовал, как подгибаются колени. Запах ударил в нос даже сквозь стекло — запах альфы. Мощный, темный, с нотками виски, табачного дыма и чего-то еще, металлического, как кровь на языке. Господи, какой же он... Конвоир подтолкнул Чимина к стулу. Тот сел, не в силах отвести взгляд от Чонгука. И только теперь заметил то, что должно было броситься в глаза с первой секунды. За спинами семьи Чон стояли два закрытых гроба. Черное дерево, золотая фурнитура. Один — большой, массивный. Второй — меньше, изящнее. Господин Чон Джинхо, глава семьи, альфа шестидесяти двух лет. И Чон Сани, его младшая дочь, омега двадцати трех лет. Отец и дочь. Чимин слышал об этом краем уха, пока сидел в камере. Сердце старого Чона не выдержало новости о смерти младшей дочери. Обширный инфаркт. Скорая не успела. Два гроба. Двое мертвых. И все считали, что в этом виноват он. — Пак Чимин, — голос адвоката, стоявшего рядом, вырвал его из оцепенения. — Вам предъявлено обвинение в убийстве Чон Сани... — Нет, — прошелестел Чимин. — Я не... я не убивал её... — ...однако, — продолжил адвокат, бросив на него короткий взгляд, — в свете вновь открывшихся обстоятельств... — Каких обстоятельств? — голос Лиры резанул по нервам. Она шагнула к стеклу, и даже бронированная перегородка, казалось, не смогла бы её остановить. — Какие еще обстоятельства?! Эта тварь убила мою сестру! Он был там! Его руки были в её крови! — Госпожа Чон, прошу вас... — начал следователь, стоявший у двери. — Я разорву его на куски! — закричала Лира, и в её голосе прорезался звериный рык альфы. — Я сама вырву ему глотку! Чимин вжался в стул. Запах агрессии — резкий, удушающий — просочился даже через вентиляцию. Он чувствовал, как его собственный омежий инстинкт вопит: «Беги! Прячься! Подставь шею! Сделай что угодно, только бы они не...» — Лира. Достаточно. Голос был низким. Спокойным. И абсолютно ледяным. Чонгук оторвался от стены и сделал шаг вперед. Всего один шаг, но воздух в комнате свинцом осел в легких у всех присутствующих. Даже Лира замолчала, сжав челюсти, и отступила. Чонгук подошел к стеклу. Медленно, не сводя глаз с Чимина. Положил ладонь на прозрачную перегородку — крупную, сильную ладонь с длинными пальцами, на которых тускло блеснуло серебро фамильного перстня. — Продолжайте, — сказал он следователю, не оборачиваясь. — Какие обстоятельства? Следователь — пожилой альфа с седеющими висками — заметно напрягся. Даже он, видавший виды служака, ощущал давление, исходящее от младшего Чона. — Запись с камеры наблюдения, — сказал он, прочистив горло. — Из магазина напротив дома потерпевшей. На ней видно, как за двадцать минут до предполагаемого времени смерти в квартиру заходит человек. Мужчина. Альфа. Лицо скрыто, но телосложение... — Камера была неисправна! — рявкнула Лира. — Вы сами сказали! — Мы нашли резервную копию в облачном хранилище управляющей компании, — сухо ответил следователь. — Там стояла автоматическая выгрузка. Плюс показания соседей — они слышали мужские голоса, крики, звуки борьбы. И еще... — он помедлил, покосившись на Чимина. — Следы удушения на шее потерпевшей. Омега такой силы не мог их оставить. В комнате повисла тишина. — Совпадение групп крови, — тихо добавил адвокат Чимина, бетас в очках, которого наняло государство. — На одежде моего подзащитного только кровь потерпевшей. А на ковре, под телом, обнаружены брызги третьей группы. Не совпадающей ни с Чон Сани, ни с Пак Чимином. Чимин слушал, не веря своим ушам. Его оправдывали. Неужели... его правда отпустят? — Обвинение снимается, — закончил следователь, избегая смотреть на семью Чон. — За недостаточностью улик и в связи с новыми доказательствами. Пак Чимин будет освобожден сегодня же. — НЕТ! Лира ударила кулаком по стеклу. Звук был такой, что Чимин зажмурился, ожидая, что перегородка треснет. — ЭТОГО УБЛЮДКА ОТПУСКАЮТ?! — она развернулась к брату. — Чонгук! Ты слышишь?! Они отпускают его! Нашу САНИ убили, наш ОТЕЦ УМЕР, а эта тварь выходит на свободу?! Но Чонгук молчал. Он смотрел на Чимина. И в этом взгляде было что-то такое, от чего кровь стыла в жилах. Не ярость — ярость Лиры была горячей, бурлящей. То, что было в глазах Чонгука — бесконечно хуже. Холодный, выверенный расчет. — Где он живет? — спросил Чонгук. Голос — все тот же, ледяной, ровный. Словно он спрашивал не адрес возможного убийцы сестры, а прогноз погоды на завтра. — Брат... — Адрес, Лира. — он повернул голову к сестре, и та осеклась на полуслове. — Его адрес. Сейчас. — Съемная квартира в Манвондоне, — процедила Лира. — Я пробила по своим каналам. Крысиная нора на окраине. — Хорошо. Чонгук убрал ладонь со стекла. Достал из внутреннего кармана телефон, что-то набрал — быстро, односложно — и убрал обратно. — Уводите его, — бросил он следователю. — Но помните, — он повернулся к стеклу и посмотрел прямо в глаза Чимину, — я найду того, кто убил мою сестру. И того, кто помог ему. Я уничтожу каждого, кто причастен к её смерти. И каждого, кто это допустил. Плевать, что говорит ваша камера. Плевать на ваши анализы крови. — он наклонился ближе к стеклу, и Чимин увидел, как его зрачок сузился в щелочку, как у зверя перед броском. — Я лично прослежу, чтобы правосудие свершилось. И если я узнаю, что ты хоть на секунду причастен... Он не закончил. Ему не нужно было заканчивать. — Брат, — тихо сказала Лира. — Мама... Чонгук обернулся. Госпожа Миран сползла со стула на пол, потеряв сознание. Лира бросилась к ней, зовя врачей, которые дежурили в коридоре. Воспользовавшись суматохой, конвоир рывком поднял Чимина со стула и повел к выходу. Чимин шел, не чуя ног, прокручивая в голове ледяной голос Чонгука. «Я найду того, кто убил мою сестру. И того, кто помог ему. Я уничтожу каждого...» Он не убивал Сани. Но это ничего не меняло. Приговор уже вынесен. Просто вместо тюремной камеры теперь — весь мир. А тюремщиком будет не государство, а альфа с мертвыми глазами, который никогда не улыбается. Когда Чимина выводили через служебный выход, он в последний раз оглянулся. Чонгук стоял между двумя гробами. Положил ладонь на крышку меньшего — туда, где должно было находиться лицо Сани — и закрыл глаза. Плечи его даже не дрогнули. Лицо осталось каменным. Только пальцы, сжимавшие полированное дерево, побелели от напряжения. Через два часа Пак Чимин вышел на свободу с пакетом личных вещей, справкой об освобождении и смертным приговором, подписанным семьей Чон.

***

Манвондон встретил их запахом гниющих отбросов и дешевой жареной еды. Чонгук стоял, прислонившись к капоту черного «Майбаха», и курил. Дым горчил на языке, смешиваясь с вечерней сыростью. Третья сигарета за час. Он не курил со школы — бросил, потому что отец сказал, что настоящий альфа не должен зависеть ни от чего, даже от никотина. Но сегодня отец лежал в гробу. И плевать. Рядом, облокотившись на дверцу, стоял Ким Тэхён. Единственный, кого Чонгук мог назвать другом. Альфа, ровесник, наследник «Ким Технолоджис» — единственный, кто не боялся смотреть ему в глаза, когда он был в таком состоянии. Они дружили с детства, с тех самых пор, как десятилетний Тэхён разбил нос двенадцатилетнему хулигану, который пытался отобрать у маленькой Сани мороженое. Чонгук тогда стоял и смотрел, оцепенев от ярости, а этот странный мальчишка с разноцветными глазами просто взял и решил проблему. С тех пор Тэхён был рядом. И сейчас он смотрел на Чонгука с плохо скрываемым беспокойством. — Ты уверен, что хочешь здесь торчать? — спросил Тэхён, пиная носком ботинка пустую банку из-под пива. — Выглядит как место, где можно подцепить столбняк, просто вдохнув. Чонгук не ответил. Он смотрел на обшарпанную пятиэтажку через дорогу. Окна без стекол в подъезде, граффити на стенах, вонь из мусорных баков, которую чувствовал даже альфий нюх, перебитый сигаретами. Здесь жил Пак Чимин. Шалава. Убийца. Омега, посмевший тронуть его семью. Чонгук затянулся, чувствуя, как тлеет фильтр между пальцев. — Суд сказал — он не виновен, — тихо напомнил Тэхён. — Ты сам слышал. Третья группа крови на ковре. Запись с камеры. Следы удушения, которые омега физически не мог... — Я слышал, — оборвал Чонгук. — Тогда что мы здесь делаем? Чонгук выдохнул дым через ноздри. Медленно, как дракон, раздумывающий, спалить деревню сейчас или подождать еще минуту. — Я хочу посмотреть. — На что? — На него. Тэхён вздохнул и потер переносицу. В тусклом свете уличного фонаря его лицо казалось вырезанным из старого дерева — резкие черты, глубокие тени под глазами. Он тоже не спал эти дни. Ездил с Чонгуком, держал за плечи, когда тот стоял над двумя гробами. Заливал в него кофе и заставлял есть. Делал то, что должен делать лучший друг, когда мир рушится. — Чонгук, — сказал он тихо, — я понимаю, что ты хочешь найти виноватого. Правда понимаю. Но этот омега... — он кивнул в сторону пятиэтажки, — посмотри, ГДЕ он живет. Посмотри, КАК он живет. Он сирота. У него нет ни денег, ни связей, ни поддержки. Ты всерьез думаешь, что он мог... — Камеры можно подделать, — перебил Чонгук. — Кровь подбросить. Свидетелей запугать. — Ты сам-то себя слышишь? — Тэхён оттолкнулся от машины и встал напротив друга, заглядывая ему в лицо. — Это не боевик, Чонгук. Это реальная жизнь. И в реальной жизни иногда случается так, что омега, у которого нет ничего, кроме потрепанной жизни, оказывается не убийцей. Чонгук усмехнулся. Но усмешка вышла страшной — кривой, не затронувшей глаз. — Знаешь, Тэхён, что я вижу, когда смотрю на него? — Что? — Я вижу шалаву, которая убила мою любимую сестренку. — Господи, Чонгук... — Нет, ты послушай. — Чонгук развернулся к другу, и в его глазах наконец полыхнуло то, что он прятал за ледяной маской эти дни. — Моя сестра мертва. Мой отец мертв. Мой отец, — он ткнул себя пальцем в грудь, — умер от сердечного приступа, увидев тело Сани. Моя мать не встает с постели и не разговаривает. Лира пьет транквилизаторы горстями. Моя семья уничтожена. И единственный, кто был ТАМ, кто держал Сани в руках, когда она истекала кровью, — это ОН. И ты хочешь, чтобы я поверил, что он просто... случайно оказался рядом? — Суд... — Плевать на суд! — рявкнул Чонгук. Эхо разнеслось по пустому двору, и где-то залаяла собака. — Суд — это бумажки и процедуры. А правосудие — это я. Тэхён замолчал. Он смотрел на друга, и в его разноцветных глазах читалось то, что Чонгук сейчас не хотел видеть. Жалость. Понимание. И страх — не за себя, за него. — Ты ведь не успокоишься, да? — спросил Тэхён. — Нет. — И что ты собираешься делать? Чонгук достал четвертую сигарету. Щелкнул зажигалкой, прикуривая от дрожащего огонька. — Его жизнь превратится в ад, — сказал он, глядя на окна пятого этажа, где горел тусклый желтый свет. — Он будет умолять о тюрьме. Он будет мечтать о камере, потому что там было безопаснее. Потому что даже если бы я отдал его на растерзание альфам в тюрьме, это было бы милосерднее того, что ждет его здесь. — Чонгук... — Ты слышал следователя, — Чонгук выдохнул дым, и ветер подхватил его, унося в темноту. — Если он не убийца, то он — сообщник. Если не сообщник — то свидетель. А если и не свидетель, то просто кусок грязи, который был с моей сестрой в последние минуты и ничего не сделал, чтобы спасти ее. Тэхён покачал головой. — Ты не можешь судить человека за то, что он не смог... — Я могу судить его за что захочу! — Чонгук швырнул сигарету на асфальт и раздавил ее каблуком. — У меня есть власть. У меня есть деньги. У меня есть всё, чтобы уничтожить его. И я уничтожу. — Но зачем? — Тэхён схватил его за плечо, разворачивая к себе. — Зачем, Чонгук? Месть не вернет Сани. Месть не воскресит твоего отца. — Месть, — Чонгук стряхнул его руку, — это единственное, что у меня осталось. Повисла тишина. Где-то вдалеке проехала машина, шурша шинами по мокрому асфальту. Из подъезда вышла старуха с мусорным ведром, покосилась на двух дорого одетых альф у «Майбаха» и поспешно скрылась за углом. — Он жалкий, — сказал Чонгук тихо. Почти задумчиво. — Ты видел его? Видел, как он дрожал в той комнате? Съежился, как побитый щенок, готовый обмочиться от страха. Сама природа сделала его никем. Он омега без стаи, без семьи, без денег, без будущего. Просто... пустота в форме человека. — И ты собираешься мучить его за то, что он такой? — Тэхён горько усмехнулся. — Это низко, Чонгук. Даже для тебя сейчас. — Я не говорил, что буду благородным. Я говорил, что он заплатит. Чонгук снова посмотрел на окно на пятом этаже. Свет погас. Значит, омега лег спать. Или просто сидит в темноте, боясь включить лампу. Боится, что его найдут. Боится, что за ним придут. Правильно боится. — Уничтожить его можно по-разному, — сказал Чонгук, и на его губах появилась тонкая, ледяная улыбка. — Например, лишить работы. А потом — жилья. А потом сделать так, чтобы ни одна аренда в этом городе не сдавалась без моего ведома. Посмотрим, как долго он продержится на улице. Посмотрим, куда он пойдет, когда поймет, что весь мир настроен против него. Когда единственный выход — приползти ко мне на коленях и умолять о пощаде. Тэхён смотрел на него, и в его глазах медленно гасла надежда. — Ты реально это сделаешь? — Я сделаю хуже. — Чонгук достал телефон и набрал номер своего помощника. — Алло? Мне нужна информация. Пак Чимин, двадцать четыре года, омега. Место работы, банковские счета, долги, круг общения. Всё. До завтрашнего утра. Он убрал телефон в карман и направился к водительской двери. — Я за руль, — тихо сказал Тэхён, забирая у него ключи. — Ты не в состоянии. Чонгук не стал спорить. Он сел на пассажирское сиденье, откинулся на подголовник и закрыл глаза. — Я уничтожу его, Тэхён, — сказал он в темноту салона. — Медленно. По кусочку. И унижение, которое он получит, будет заслуженным. Он и так от природы жалок — я просто доведу это до логического финала. — А если ты ошибаешься? — спросил Тэхён, заводя мотор. — Если он правда невиновен? Что тогда? Чонгук открыл глаза и посмотрел на гаснущие окна пятиэтажки. — Тогда я сломаю невиновного, — сказал он ровным голосом. — И буду жить с этим. «Майбах» тронулся с места, увозя их прочь от Манвондона, прочь от обшарпанной пятиэтажки, прочь от омеги, который еще не знал, что его жизнь только что перестала ему принадлежать. А на пятом этаже, в крошечной съемной квартире, Чимин сидел на полу, прижав колени к груди, и смотрел в темноту. Он знал, что за ним пришли. Он чувствовал их запах. И почему-то этот запах — дыма, виски и чего-то темного, звериного — пугал его сильнее, чем тюремная камера.

***

Увольнение вышло тихим. Ни криков, ни скандала, ни попытки объясниться. Чимин просто вошел в подсобку цветочного магазина «Аромат утра» — маленького, уютного места, где он проработал три года, — а через десять минут вышел с картонной коробкой в руках. Хозяйка, госпожа Ли, пожилая бета с вечно испачканными землей руками, плакала, когда подписывала приказ. — Прости, Чимин, — шептала она, не поднимая глаз. — Прости, пожалуйста. Мне позвонили... они сказали, что отзовут лицензию, что устроят проверки, что... ты же понимаешь, у меня внуки, я не могу рисковать... Чимин кивнул. Ни слова упрека. Ни слезинки. Он просто забрал коробку со своими вещами — старый фартук, сменная обувь, засохшая лаванда, которую Сани подарила ему на прошлый день рождения, — и вышел. Стеклянная дверь звякнула колокольчиком за спиной. Октябрьский ветер ударил в лицо, забираясь под тонкую куртку. Он знал, кто это сделал. Знал с той самой минуты, как госпожа Ли, запинаясь, начала говорить про «влиятельных людей». Знал, потому что видел черный «Майбах», припаркованный через дорогу от магазина. Тот самый, из Манвондона. Чон Чонгук не прятался. Он хотел, чтобы Чимин знал. Квартиры он лишился через неделю. Арендодатель — нервный бетас с бегающими глазками — вручил уведомление о выселении с формулировкой «нарушение условий договора». На вопрос, какого именно пункта, он не ответил. Просто буркнул что-то про «жалобы соседей» и захлопнул дверь. Чимин стоял на лестничной клетке, сжимая в руках уведомление, и чувствовал, как пол уходит из-под ног. Жалоб не было. Соседи его жалели — тетушка Пак со второго этажа даже приносила кимпаб после того, как узнала про арест. Нет, это снова был он. Чон Чонгук. Методично. По кусочкам. Как и обещал. Чимин собрал вещи в старый чемодан — тот самый, с которым вышел из детдома. Больше у него ничего не было. Ни накоплений, ни родственников, ни друзей, кроме Сани. А Сани больше нет. Он вышел на улицу и сел на скамейку у подъезда. Чемодан поставил рядом. Достал из кармана телефон — дешевый, с треснувшим экраном — и проверил баланс. Денег хватало на пару дней в дешевом мотеле. Не больше. Работы нет. Жилья нет. Он был сиротой, омегой без образования и связей, и единственный, кто обратил на него внимание, делал это, чтобы уничтожить. И тогда — впервые после смерти Сани — Чимин заплакал. Беззвучно. Глотая слезы, чтобы никто не увидел. Уткнулся лицом в ладони и позволил себе минуту слабости. Одну минуту. Потому что больше нельзя — нужно искать ночлег, нужно думать, что делать, нужно... — Жалкое зрелище. Чимин вздрогнул и поднял голову. Перед ним стоял Чон Чонгук. Черное пальто, накинутое на плечи. Белая рубашка без галстука, расстегнутая на две пуговицы. В руке — стаканчик с кофе, который он держал с таким видом, словно это был королевский скипетр. За спиной, на расстоянии почтительного шага, маячил Ким Тэхён — с каменным лицом и сжатыми челюстями. Чонгук смотрел на Чимина сверху вниз. С абсолютным, ледяным спокойствием человека, который наблюдает за экспериментом. — Уже на улице? — спросил он, делая глоток. — Быстро. Чимин медленно поднялся со скамейки. Колени дрожали, но он заставил себя стоять прямо. Смотреть в глаза мучителю. Не отводить взгляд. — Вы, — прошептал он. — Это всё вы. — Я, — легко согласился Чонгук. — А что? Проблемы? Он обошел Чимина по кругу, как хищник, оценивающий добычу. От него пахло дорогим одеколоном, табаком и той самой темной, звериной нотой, которую Чимин почувствовал еще в тюрьме. Запах альфы. Запах силы. Запах смерти. — Работы нет, — констатировал Чонгук. — Жилья нет. Денег, полагаю, тоже. Друзей у тебя не было и до этого. Что осталось? Гордость? — он усмехнулся. — Хотя какая у такого, как ты, может быть гордость? Чимин сглотнул. Комок в горле мешал дышать. — Чего вы хотите? — спросил он. Голос звучал глухо, надломленно. — Хочу? — Чонгук остановился прямо перед ним. Близко. Слишком близко. — Я хочу, чтобы ты исчез. Но перед этим — страдал. Я хочу, чтобы каждая минута твоей никчемной жизни была наполнена болью, страхом и унижением. Чтобы ты пожалел о том дне, когда встретил мою сестру. Чтобы ты молил о смерти. А потом — о тюрьме. Кстати, о тюрьме, — он наклонил голову к плечу, разглядывая Чимина с интересом энтомолога, — если бы я отдал тебя туда, ты бы тоже не выжил. Я бы позаботился, чтобы тебя отдали альфам на растерзание. Каждую ночь. По кругу. Пока не сдохнешь. — Чонгук, хватит, — тихо сказал Тэхён, но тот даже не обернулся. Чимин смотрел в черные глаза альфы. Запах давил, заставляя внутреннего омегу сжиматься в комок. Но что-то — может, отчаяние, может, боль потери — заставило его заговорить. — Вы... вы настолько меня ненавидите? — прошептал он. — Да, — отрезал Чонгук. — Настолько. Ты убил мою сестру. — Я НЕ УБИВАЛ! Крик вырвался раньше, чем Чимин успел себя остановить. Он зажал рот ладонью, но слова уже лились — горячие, рваные, отчаянные: — Я не убивал Сани! Она была для меня... она была единственной... единственной, кто... — он всхлипнул, — она была мне как сестра! Она была мне ВСЕМ! Я бы никогда не причинил ей боль! Я держал ее, когда она умирала, я пытался остановить кровь, я кричал, чтобы она не закрывала глаза, я... — ЗАТКНИСЬ! Удар пришелся не кулаком — открытой ладонью. Хлесткая пощечина, от которой голова Чимина дернулась в сторону, а на губе лопнула кожа. Он пошатнулся, но устоял. Из рассеченной губы потекла кровь — теплая, соленая. — Ты не смеешь, — голос Чонгука дрогнул впервые за всё время. Глухо, на грани рыка. — Ты не смеешь говорить о ней. Ты не смеешь произносить ее имя своим поганым ртом. Ты — никто. Ты — грязь под ногами. Ты — ошибка, которую твои родители исправили, бросив тебя в детдом. Ты — сирота, которого никто не хотел, и единственное, для чего ты годишься, — это подыхать в канаве. Чимин смотрел на него широко раскрытыми глазами. Кровь капала с губы на воротник старой куртки, но он не вытирал. Он даже не плакал больше. — Я не убивала, — сказал он. Тихо. Ровно. — Она была мне очень дорога. Что-то мелькнуло в глазах Чонгука. Что-то темное, страшное, похожее на бездну, разверзшуюся под тонким льдом. Его зрачки сузились. Ноздри раздулись. Запах — его альфий запах — стал гуще, тяжелее, окутывая Чимина удушливым коконом. А потом его руки сомкнулись на горле омеги. Чимин не успел даже вскрикнуть. Только захрипел, вцепившись пальцами в чужие запястья, пытаясь оторвать их, но это было все равно что пытаться сдвинуть стальные тиски. Чонгук держал крепко, прижимая его к стене. — Ты. Не. Смеешь, — прорычал он. Лицо альфы было в сантиметре от лица Чимина. — Ты не смеешь говорить, что она была тебе дорога. Ты не смеешь притворяться жертвой. Ты — ошибка природы. Ты — грязь. Ты — пустое место. Мир перед глазами Чимина начал меркнуть. В ушах шумело. Пальцы ослабели, соскользнули с запястий Чонгука. Он больше не боролся. Просто смотрел в черные глаза альфы и думал: «Вот так. Вот так это закончится. На грязной улице, от рук того, кто даже не знает правды». — ЧОНГУК! — голос Тэхёна прорвался сквозь шум в ушах. — Чонгук, отпусти его! Ты его УБЬЕШЬ! Сильные руки оттащили альфу. Хватка на горле исчезла, и Чимин сполз по стене на асфальт, судорожно хватая ртом воздух. Перед глазами плыли черные круги. Горло горело, словно туда залили кислоту. — Уходим, — услышал он голос Тэхёна. — Чонгук, мать твою, УХОДИМ! — Я еще не закончил, — холодно ответил Чонгук. — Ты закончил. Ты чуть не убил его. На улице. При свидетелях. Ты хочешь сесть в тюрьму вместо него? Пауза. Долгая, звенящая. — Завтра его выселят из мотеля, — сказал Чонгук. Уже спокойно. Уже с тем самым ледяным расчетом, от которого кровь стыла в жилах. — Я позабочусь. И из следующего тоже. И из следующего. Пока он не поймет, что единственное место, где его примут, — это моя спальня на коленях. Шаги. Удаляющиеся. Хлопнула дверца машины. Взревел мотор. Чимин остался на асфальте. Один. С разбитой губой, синяками на шее и вкусом крови во рту. Он не плакал. Слезы кончились еще там, на скамейке. Он просто сидел, привалившись спиной к холодной стене, и смотрел в серое октябрьское небо. — Я не убивал, — прошептал он в пустоту. — Правда не убивал. Но пустоте было все равно.

***

Три дня. Три дня Чимин прожил на улице, ночуя на автобусных остановках и в круглосуточных забегаловках, где сердобольные официантки наливали ему кипяток бесплатно, пока менеджер не видел. Он больше не искал работу — понял, что это бесполезно. Не искал жилье — понял, что его выкинут отовсюду. Просто пытался растянуть жалкие гроши, оставшиеся на карте, на как можно больше дней. Он похудел. Осунулся. Под глазами залегли глубокие тени, а скулы заострились, делая его похожим на призрака. Омега без стаи, без запаха дома, без надежды. На четвертый день, когда он сидел на скамейке у круглосуточного магазина, глядя на моросящий дождь, перед ним остановилась машина. Чимин напрягся, ожидая снова увидеть черный «Майбах», но это был серебристый «Порше» — незнакомый. Стекло опустилось. Ким Тэхён смотрел на него с пассажирского сиденья. Без обычного каменного выражения — с чем-то похожим на... вину? Жалость? Чимин не мог разобрать. — Садись, — сказал Тэхён. — Зачем? — голос Чимина был сиплым. Горло до сих пор болело после хватки Чонгука. — Он прислал вас? Новый способ? — Нет. Он не знает. Садись в машину, Пак Чимин. Я отвезу тебя в тепло. Чимин колебался. Но дождь усилился, заливаясь за воротник его жалкой куртки, и инстинкт выживания победил гордость. Он сел. От него пахло улицей, сыростью и отчаянием. Тэхён ничего не сказал. Просто вел машину, пока они не подъехали к элитному жилому комплексу на другом конце города.

***

Квартира оказалась пентхаусом. Огромные окна, дизайнерская мебель, приглушенный свет. И — тепло. Чимин почти забыл, каково это. — Тэхён? — женский голос из глубины дома. Чимин замер на пороге, готовый развернуться и убежать. Но женщина, вышедшая в прихожую, не была похожа на тех, кто причинил бы ему боль. Миниатюрная брюнетка с мягкими чертами лица и теплыми, чуть раскосыми глазами. Она пахла пионами. Бета. — О боже, — выдохнула она, увидев Чимина. — О боже, Тэхён, что... — Это Пак Чимин, — тихо сказал Тэхён. — Тот самый. Женщина — его жена, понял Чимин — на мгновение замерла. А потом быстро подошла, взяла его за ледяные руки и повела в гостиную, усадила на диван, накинула на плечи плед, принесла горячий чай. Суетилась, что-то говорила, а Чимин просто сидел, ошеломленный, и не мог понять, что происходит. — Меня зовут Дженни, — сказала она, присаживаясь рядом. — Я жена этого дурака, — кивок в сторону Тэхёна, — и я знаю, кто ты. Тэхён мне всё рассказал. — Тогда вы знаете, что меня обвиняют в убийстве, — глухо сказал Чимин, глядя в чашку. — Я знаю, что тебя оправдали за недостатком улик, — поправила Дженни. — И я знаю, что Чонгук решил устроить самосуд, вместо того чтобы искать настоящего убийцу сестры. Чимин поднял глаза. Дженни смотрела на него без страха. Без ненависти. Только с сочувствием — глубоким, искренним, почти материнским. — Вы... верите мне? — прошептал он. — Я не верю в самосуд, — ответила она. — И я не верю, что человек, который дрожит от холода и голода на улице, способен убить. Ты останешься здесь. — Но Чонгук... если он узнает... — Он не узнает, — твердо сказал Тэхён. — Это мой дом. Ты будешь жить в гостевой комнате. Никаких телефонов, никаких соцсетей. Чонгук не приходит сюда без предупреждения. А если придет — у нас есть план. — Почему? — спросил Чимин. — Почему вы помогаете мне? Тэхён долго молчал. Потом подошел к окну и уставился на огни ночного города. — Потому что Чонгук мой друг, — сказал он. — И я вижу, во что он превращается. Если он сломает тебя, он сломает и себя. Я не могу этого допустить.

***

Неделя прошла в странном, призрачном спокойствии. Чимин отъедался, отсыпался, залечивал синяки мазями, которые давала Дженни. Она оказалась удивительной женщиной — мягкой, но со стальным стержнем внутри. Она не спрашивала о Сани, не давила, не требовала. Просто была рядом. Приносила книги, включала фильмы, варила супы. Чимин поймал себя на мысли, что впервые за много лет чувствует себя... в безопасности. Это было обманчивое чувство. Но он цеплялся за него изо всех сил.

***

Ночь. Спальня Тэхёна и Дженни. Они лежали в темноте, глядя в потолок. Тэхён не спал — уже которую ночь. Дженни лежала, прижавшись щекой к его плечу, и чертила пальцем узоры на его груди. — Он такой невинный, — прошептала она в темноту. — Я смотрю на него, Тэхён, и не понимаю, как можно хотеть причинить ему боль. — Чонгук ослеплен горем, — ответил Тэхён. — Он видит не человека. Он видит мишень. — Он сломленный, — продолжила Дженни. — Чимин. Он сломленный до основания. Сирота, без семьи, без поддержки. Ты видел его глаза? В них столько боли, что страшно заглядывать глубоко. И знаешь, что самое странное? — Что? — Он красивый. Не такой красотой, которую замечают сразу — глянцевой, яркой. А такой... хрупкой. Его красота — как у фарфоровой куклы, которую однажды уронили, но она не разбилась, а только пошла трещинами. И эти трещины делают ее еще прекраснее. Тэхён повернул голову к жене. — Ты к чему это? Дженни вздохнула. Ее рука замерла на груди мужа. — Чонгук однажды пожалеет, — сказала она тихо. — Не сейчас. Не завтра. Но однажды он посмотрит на Чимина по-настоящему. Увидит его. Не мишень, не убийцу, не ошибку природы. А просто омегу, который любил его сестру и потерял ее. И в тот момент всё его ледяное правосудие рухнет. И он пожалеет. Будет жалеть так сильно, что это сломает уже его самого. Тэхён долго молчал. В комнате было слышно только их дыхание и далекий шум города за окном. — Ты правда в это веришь? — спросил он. — Я знаю мужчин, — улыбнулась Дженни. — Особенно таких, как Чонгук. Они строят стены изо льда, думая, что это защита. Но лед тает. Всегда тает. И когда он растает, Чимин должен быть жив, чтобы увидеть это. Чтобы получить хотя бы запоздалое «прости». — Ты слишком добрая, — Тэхён поцеловал ее в макушку. — И слишком мудрая. — Поэтому ты на мне женился, — она легонько ткнула его в бок. — Поэтому я на тебе женился, — согласился он. Тишина снова окутала комнату. Но Дженни не спала. Она думала о хрупком омеге в гостевой спальне, о его тонких запястьях и огромных испуганных глазах, о том, как он вздрагивает от каждого громкого звука. — Тэхён, — позвала она. — Мм? — Мы должны защитить его. От Чонгука. От всего мира, если понадобится. Ты обещаешь? Тэхён перевернулся на бок и притянул жену ближе, утыкаясь носом в ее волосы. — Обещаю, — сказал он. — Я уже предал друга, приведя Чимина сюда. Теперь я предам его еще раз, если придется. Потому что ты права. Чимин не заслужил это. И если Чонгук однажды поймет... — Когда поймет, — поправила Дженни. — Когда поймет, — согласился Тэхён, — ему понадобится кто-то, кто скажет: «Я же говорил». И я скажу. А потом помогу ему собирать себя по кускам. Как сейчас помогаю Чимину. Они заснули. А в гостевой спальне, свернувшись калачиком под теплым одеялом, Чимин смотрел в темноту и думал о том же, о чем говорила Дженни. Он не верил, что Чонгук пожалеет. Но чужая вера — такая хрупкая, такая неожиданная — согревала его лучше любого пледа.

***

В VIP-зоне клуба «Инферно» было душно, несмотря на кондиционеры, работающие на полную мощность. Тяжелый бас пробивал грудную клетку, заставляя вибрировать внутренности. Красный свет заливал помещение, делая лица посетителей демоническими масками. Пахло алкоголем, дорогим парфюмом и возбужденными феромонами — альфы, омеги, беты, все смешалось в удушливый коктейль. Чонгук сидел в угловом диване, отделенном от основного зала тонированным стеклом. Перед ним на низком столике выстроилась батарея пустых стаканов из-под виски. Рубашка расстегнута до середины груди, волосы растрепаны, глаза — темные, мутные от алкоголя и сдерживаемой ярости. Он не напивался. Виски лишь притуплял edges, но не гасил то, что горело внутри. Три недели. Три грёбаных недели он искал этого омежьего выродка — и ничего. Словно растворился в воздухе. Мотели, ночлежки, приюты для бездомных — Чонгук прочесал их все. Проверил автобусные станции и железнодорожные вокзалы, на случай если щенок решил сбежать из города. Ни следа. Ни единого. Пак Чимин исчез. И это бесило Чонгука до скрежета зубовного. До дрожи в пальцах. До желания крушить всё вокруг. Он планировал методично, шаг за шагом, сломать этого омегу. Лишить работы — сделано. Лишить жилья — сделано. Загнать в угол, заставить приползти на коленях, умоляя о пощаде. А потом... потом самое интересное. Унижение. Медленное, изощренное, такое, чтобы омега сам захотел умереть. Чтобы смерть казалась ему избавлением. Но план дал сбой. Исчезновение Чимина означало, что кто-то ему помогает. — Найду, — пробормотал Чонгук, делая глоток. — Найду и убью обоих. — Кого обоих? — Тэхён сидел в соседнем кресле, лениво потягивая бурбон. Он был единственным, кто не боялся общества взбешенного Чонгука. — Его. И того, кто его прячет. Тэхён промолчал. Отпил бурбон. Лицо его осталось непроницаемым, только пальцы чуть крепче сжали стакан. В этот момент к их столику подплыли омеги. Три штуки. Молодые, гибкие, в откровенных нарядах, которые едва прикрывали то, что должны были прикрывать. От них за версту разило сладкими феромонами и дешевыми духами — приторная смесь, от которой у Чонгука свело скулы. — О, смотрите, кто тут, — промурлыкал первый — блондин с накачанными губами, явно модельной внешности. — Сам Чон Чонгук. Младший наследник. Он без приглашения опустился на колени перед Чонгуком, заглядывая ему в глаза. — Говорят, ты злой, — томно произнес он. — Я люблю злых альф. Двое других не отставали. Один — рыжий, с татуировкой на бедре — попытался забраться на подлокотник кресла и запустить пальцы в волосы Чонгука. Второй — смуглый, с кошачьими глазами — просто сел на пол у его ног и положил ладонь на колено альфы. Чонгук замер. Омеги захихикали. Блондин, воодушевившись отсутствием немедленного отпора, скользнул ладонями по бедрам Чонгука и попытался сесть ему на колени. — Я могу сделать тебе хорошо, альфа, — прошептал он. — Забудь обо всём. Я буду таким послушным... — УБРАЛ. Голос Чонгука был тихим. Но в нем было столько яда, что даже музыка, казалось, дрогнула. Блондин замер с открытым ртом. Рыжий отдернул руку. Смуглый отпрянул, прижимая уши — даже не в переносном смысле, буквально, как побитый щенок. — Я сказал — убрал руки, — повторил Чонгук, глядя на блондина. — Или я их сломаю. Омеги исчезли быстрее, чем появились — разлетелись, как стайка вспугнутых воробьев. Чонгук проводил их взглядом, полным брезгливости. — Шлюхи, — выплюнул он. — Продажные, липкие, пустоголовые шлюхи. Готовые на всё за пару купюр. — Не все такие, — заметил Тэхён спокойно. — Все. — Чонгук залпом допил виски и со стуком поставил стакан на стол. — Омеги — все одинаковые. Стоит поманить деньгами или статусом, и они уже стелются. Улыбаются, лебезят, раздвигают ноги, надеясь урвать кусок. Никакого достоинства. — Ты несправедлив. — Я реалист. — Чонгук налил себе еще. — Этот тоже такой. Пак Чимин. Думаешь, он был другим? Думаешь, он дружил с Сани просто так? Из чистой душевной доброты? Как же. Он терся рядом с ней, потому что чуял деньги. Хотел урвать, втереться в доверие. А когда не вышло — убил. — Ты сам знаешь, что это неправда, — тихо сказал Тэхён. Чонгук резко повернулся к нему. — Что? — Ты слышал. Ты знаешь, что это неправда. Ты видел материалы дела. Там не было мотива. Чимин ничего не украл, ничего не требовал, ничего не получил. Он дружил с Сани три года, еще до того, как узнал, кто она. Твоя сестра скрывала фамилию, Чонгук. Она не хотела, чтобы к ней относились как к деньгам. Ты разве не помнишь? Чонгук сжал стакан с такой силой, что стекло жалобно хрустнуло. — Заткнись. — Не заткнусь, — Тэхён отставил свой бурбон и подался вперед. — Ты мой друг, поэтому я говорю то, что должен. Ты идешь не по тому следу. Ты тратишь время, силы и остатки себя на месть невиновному, пока настоящий убийца... — Я СКАЗАЛ — ЗАТКНИСЬ! Удар кулаком по столу. Стаканы подпрыгнули, один покатился и разбился о пол. В VIP-зоне повисла звенящая тишина — даже охрана у входа напряглась. Чонгук тяжело дышал. Желал желваки. Смотрел в стол, не поднимая глаз. — Эта тварь куда-то делась, — сказал он глухо. — Исчезла. Испарилась. Я перевернул весь гребаный город, Тэхён. Я подключил людей, я поставил на уши полицию, частных детективов, своих информаторов. Ни следа. Это значит, что ему помогают. Кто-то сильный. Кто-то с ресурсами. Он поднял глаза на друга. Взгляд — тяжелый, сканирующий. — Ты бы не знал, кто? Тэхён выдержал этот взгляд, не моргнув. — Понятия не имею. — Правда? — Правда. — Тэхён откинулся в кресле и пожал плечами. — Может, у него были другие друзья. Может, сбежал из города. Может, ему повезло. — У таких, как он, не бывает везения. — Чонгук усмехнулся кривой, злой усмешкой. — Но ничего. Я найду его. Я все равно найду его, даже если для этого придется перетряхнуть каждого, кто когда-либо с ним разговаривал. И когда найду... — он взял новый стакан и посмотрел сквозь янтарную жидкость на красный свет ламп, — я сделаю так, что он сам захочет умереть. Я не просто унижу его. Я выверну его наизнанку и покажу ему, кто он есть на самом деле — грязь, ошибка природы, пустота. Он будет стоять передо мной на коленях и молить о смерти. А я скажу «нет». — И что тогда? — Тогда я продолжу. Тэхён ничего не ответил. Он допил бурбон и поднялся с кресла. — Ты уходишь? — спросил Чонгук. — Да. Дженни ждет. — Дженни, — Чонгук скривился. — Образцовая жена. Как она тебя терпит? — Понятия не имею. — Тэхён накинул пиджак. — Но я благодарен ей за это каждый день. Спокойной ночи, Чонгук. — Спокойной. Тэхён ушел. Чонгук остался один в красном полумраке, окруженный пустыми стаканами и остывшим запахом чужих омег. «Я найду тебя, — думал он, глядя в темноту за стеклом. — Где бы ты ни прятался. Кто бы тебя ни прятал. Ты заплатишь за всё.» Он не знал, что омега, которого он ищет, спит сейчас в гостевой спальне его лучшего друга. В тепле. В безопасности. Под защитой женщины, которая верит в его невиновность. Пока не знал.

***

Это случилось во вторник. Чонгук стоял у панорамного окна своего кабинета, когда телефон пискнул входящим сообщением. Он лениво глянул на экран, ожидая очередной отчет от детективов — пустой, как все предыдущие. Но это был не детектив. Это была камера наблюдения у элитного жилого комплекса «Ханган Ривер Тауэрс». Того самого, где жил Ким Тэхён. На зернистом снимке был запечатлен человек, выходящий из супермаркета с бумажным пакетом в руках. Худой, ссутуленный, в простой одежде. Лицо частично скрыто капюшоном, но камера захватила профиль. Пухлые губы. Острый подбородок. Светлые волосы. Пак Чимин. Чонгук смотрел на снимок целую минуту. Потом еще минуту. Потом швырнул телефон в стену — экран разлетелся брызгами стекла. — Ким Тэхён, — прорычал он. — Ты, мать твою, предатель.

***

Пентхаус встретил его тишиной. Чонгук не звонил, не предупреждал. Просто вошел — у него был код от двери, Тэхён дал его много лет назад, когда они еще были братьями во всем, кроме крови. Теперь этот код стал оружием. — Чонгук? — Дженни вышла в прихожую, вытирая руки кухонным полотенцем. Увидела его лицо и замерла. — Что ты здесь делаешь? — Где он? — голос Чонгука был ледяным. — Кто? — Не играй со мной, Дженни. — Он прошел мимо нее в гостиную, оглядываясь. — Где Пак Чимин? — Я не понимаю, о чем... — Ты все понимаешь. — Чонгук повернулся к ней, и Дженни невольно отступила на шаг. От альфы исходил такой убийственный, концентрированный запах ярости, что даже бете стало трудно дышать. — Я знаю, что он здесь. Я видел записи. Вы прятали его. Ты и твой муж. Мой друг. Мой единственный друг. Дженни выпрямилась. В ее глазах мелькнул страх, но она не опустила взгляд. — Он невиновен, Чонгук. — Это не тебе решать. — И не тебе! — ее голос дрогнул, но не сорвался. — Ты не судья и не палач! Ты просто разъяренный альфа, который потерял сестру и ищет, на ком сорвать... Договорить она не успела. Из коридора, ведущего к спальням, вышел Чимин. Он выглядел лучше, чем в прошлый раз, — не такой изможденный. Но все еще хрупкий, бледный, в чужой домашней одежде, которая была ему велика. Увидев Чонгука, он замер. Глаза расширились от ужаса. — О, — выдохнул Чонгук. Улыбка, появившаяся на его лице, не имела ничего общего с радостью. — Вот ты где. — Уходи, — прошептал Чимин, пятясь. — Пожалуйста... — Уйти? — Чонгук шагнул к нему. — Я искал тебя три недели. Три недели, омега. Ты заставил меня ждать. За это придется заплатить额外. — Чонгук, остановись! — Дженни бросилась между ними. — Ты не можешь просто ворваться и... — Могу. — Он отодвинул ее в сторону, даже не взглянув. — С дороги, Дженни. Это не твое дело. — Это мой дом! И Чимин под моей защитой! Чонгук схватил Чимина за локоть и дернул к себе. Омега вскрикнул, попытался вырваться, но силы были неравны. — Не трогай его! — Дженни вцепилась в руку Чонгука, пытаясь разжать пальцы. — Ты пожалеешь об этом! Слышишь?! Ты ПОЖАЛЕЕШЬ, что так жесток с ним! — Пожалею? — Чонгук даже не обернулся. — О чем жалеть? О том, что наказываю убийцу? — ОН НЕ УБИЙЦА! И однажды ты это поймешь! Когда будет слишком поздно! Когда ты сломаешь его окончательно, и ничего нельзя будет исправить! Тогда ты пожалеешь, Чон Чонгук! И я буду первой, кто скажет: «Я же говорила»! Чонгук на секунду остановился. Повернул голову и посмотрел на Дженни — раскрасневшуюся, заплаканную, дрожащую от гнева. — Ты хорошая женщина, Дженни, — сказал он ровно. — Но ты ничего не понимаешь. Он оторвал ее пальцы от своего рукава — легко, как сухие ветки, — и потащил Чимина к выходу. Омега упирался, хватался за косяки, звал на помощь, но дом был звукоизолирован, а охрана внизу не вмешивалась в дела Чонов. — Тэхён узнает! — крикнула Дженни в спину. — Тэхён... — Тэхён уже знает, — бросил Чонгук. — Я отправил ему фото. Пусть подумает, кого он предал. Дверь лифта закрылась.

***

Парковка. Чонгук тащил Чимина к машине — черному «Майбаху», припаркованному у самого выхода. Омега больше не кричал — только всхлипывал, спотыкаясь на каждом шагу. — Садись. — Нет, пожалуйста, не надо... — Я сказал — САДИСЬ! Он рванул дверцу и швырнул Чимина на заднее сиденье. Омега не удержал равновесие, ударился виском о дверной проем и рухнул на сиденье, скорчившись от боли. Перед глазами поплыли искры. Чонгук сел за руль. Мотор взревел. — Куда... куда вы меня везете? — прошептал Чимин, зажимая ладонью ушибленный висок. — В ад, — коротко ответил Чонгук, глядя в зеркало заднего вида. — В твой личный ад.

***

Отель «Гранд Амбассадор». Пентхаус на сороковом этаже. Чимина втолкнули в номер, и он упал на колени, не удержавшись. Ковер был мягким — бежевый, дорогой, — но колени все равно пронзило болью. Он поднял голову и огляделся. Огромная кровать, хрустальная люстра, панорамное окно на весь Сеул. Красиво. Как клетка для экзотической птицы перед тем, как ей свернут шею. Чонгук запер дверь. Медленно, не оборачиваясь. Снял пиджак, бросил на кресло. Закатал рукава рубашки, открывая сильные предплечья с проступающими венами. Чимин попятился на коленях, пока не уперся спиной в кровать. — Пожалуйста, — прошептал он. — Пожалуйста, не делайте... не делайте плохих вещей со мной. Я ничего вам не сделал. Я не убивал Сани. Клянусь... клянусь своей жизнью... — Своей жизнью? — Чонгук усмехнулся. — Твоя жизнь ничего не стоит, омега. Это не ставка. Это разменная монета. Он подошел ближе. Наклонился. Схватил Чимина за волосы и рванул его голову вверх, заставляя смотреть себе в глаза. Омега вскрикнул, вцепился в его запястье, но Чонгук держал крепко, наматывая светлые пряди на кулак. — Ты пожалеешь, что вообще родился на этот свет, — сказал он тихо, почти интимно. — Я обещаю тебе это. Каждый день. Каждую минуту. Ты будешь умолять меня остановиться. Будешь плакать, кричать, предлагать всё что угодно. Но я не остановлюсь. — За что? — выдохнул Чимин. Слезы катились по щекам, капали на руку Чонгука. — За что вы так со мной? Я не виноват... — Ты ДЫШИШЬ, — прорычал Чонгук. — Пока моя сестра гниет в земле. Этого достаточно. Он отшвырнул Чимина — тот ударился плечом о кровать и замер, сжавшись в комок. А Чонгук... Чонгук вдруг рассмеялся. Смех был страшным. Холодным, лающим, лишенным веселья. Смех человека, который переступил черту и уже не вернется. — Ты... ты правда веришь, что я могу коснуться тебя? — спросил он, отсмеявшись. — Правда думаешь, что я опущусь до того, чтобы прикасаться к такой мрази? Чимин смотрел на него, не понимая. — Я не трахаю ошибки природы, омега. Не трахаю мусор. Не трахаю убийц. — Чонгук присел на корточки перед ним, и на его лице появилась та самая ледяная, расчетливая улыбка. — Для этого есть другие люди. Много людей. Знаешь, сколько альф в этом городе готовы заплатить за смазливого омегу без права отказа? Чимин побледнел. Его губы задрожали. — Н-нет... — Нет? — Чонгук поднял бровь. — Ты смеешь мне отказывать? — Я лучше умру... — Ты будешь умирать. Медленно. Каждый день. Но не умрешь, пока я не разрешу. Чонгук поднялся. Прошел к столу, где лежал портфель. Достал оттуда папку и бросил на пол перед Чимином. Бумаги рассыпались по ковру. — Что это? — прошептал омега. — Контракт. Брачный контракт. Ты выйдешь за меня. Тишина. Чимин смотрел на бумаги. Слова расплывались перед глазами из-за слез, но смысл доходил. Медленно. Как ледяная вода, заливающаяся за шиворот. — Зачем... — голос сорвался. — Зачем вам это? — Чтобы уничтожить тебя. Морально. Юридически. Полностью. — Чонгук скрестил руки на груди. — Как только ты станешь моим супругом, ты перестанешь существовать как личность. Ты станешь собственностью. Моей собственностью. Никто не поможет тебе. Ни полиция, ни адвокаты, ни сердобольные жены моих друзей. Ты будешь моим по закону. И я буду делать с тобой всё, что захочу. Чимин дрожал. Его пальцы вцепились в край бумаги. — Я не... я не подпишу... — У тебя нет выбора. — Чонгук присел перед ним снова. Взял его за подбородок, заставляя поднять заплаканное лицо. — Если ты откажешься, я верну тебя в тюрьму. Найду лжесвидетелей. Подделаю улики. И тогда ты сядешь за убийство. А там... ты помнишь, что я говорил про альф в тюрьме? Чимин помнил. Каждое слово. Каждую угрозу. — А если подпишешь, — продолжил Чонгук, — то будешь страдать здесь. Со мной. Но хотя бы не в камере. Выбирай. Выбора не было. Чимин знал это. Знал с самого начала, с той минуты, как черный «Майбах» остановился у его старого дома. Чон Чонгук не оставлял выбора. Он оставлял только иллюзию, чтобы насладиться моментом, когда жертва ее потеряет. Чимин опустил голову. Слезы капали на дорогой ковер, на белые листы контракта, на его дрожащие руки. — Я подпишу, — прошептал он. — Громче. — Я подпишу. Чонгук довольно кивнул. Протянул ручку — золотую, тяжелую, холодную как лед. — Умница. Подписывай. Фамилию менять не придется — какая ирония. Я не собираюсь давать тебе свою. Будешь Паком. Как был никем, так и останешься. Чимин взял ручку. Пальцы не слушались. Он вывел подпись — кривую, дрожащую, почти нечитаемую. Поставил дату. И в этот момент что-то внутри него сломалось окончательно. Он подписал себе приговор. — Вот и всё, — сказал Чонгук, забирая папку. — Теперь ты мой. Полностью. Без остатка. Без права голоса. Без права на спасение. Завтра утром документы уйдут в регистрационный офис. А пока... — он кивнул на дверь ванной, — приведи себя в порядок. Выглядишь отвратительно. Он ушел в смежную комнату, оставив Чимина одного на полу. Омега не двигался. Он сидел на коленях посреди роскошного номера, окруженный бумагами, и тихо, беззвучно плакал. Слезы текли по щекам, капали на подписанный контракт, размывая чернила его имени. Он не знал, сколько просидел так. Час? Два? В голове билась одна мысль: «Ради чего? Ради чего он это делает? Не просто убить. Не просто покалечить. Он хочет уничтожить меня морально. Хочет, чтобы я сам перестал считать себя человеком». И самое страшное — у него получалось.

***

Поздно ночью, когда Чонгук вышел из спальни, чтобы налить себе выпить, он увидел Чимина, спящего на полу у кровати. Омега не лег на постель — то ли не посмел, то ли не захотел. Свернулся калачиком на ковре, поджав колени к груди, и спал, вздрагивая во сне. На щеках засохли дорожки слез. Чонгук посмотрел на него. Всего секунду. Но в этой секунде что-то дрогнуло в его груди — что-то, что он тут же задавил усилием воли. Не жалость. Нет. Просто... странное, непонятное чувство. Он налил виски. Выпил залпом. И ушел обратно в спальню, оставив сломленного омегу на полу.

***

Особняк Чонов стоял на холме за городом — мрачное, величественное здание в традиционном стиле, смешанном с современной роскошью. Высокие ворота, сад с вековыми соснами, каменные дорожки, по которым когда-то бегала маленькая Сани. Теперь здесь было тихо. Слишком тихо. Даже птицы, казалось, облетали этот дом стороной. Черный «Майбах» остановился у парадного входа. Чонгук заглушил мотор и повернулся к Чимину, сидевшему на заднем сиденье. — Выходи. И запомни: здесь ты не гость. Ты — никто. Веди себя тихо, не поднимай глаз, не разговаривай, пока тебя не спросят. Понял? Чимин кивнул. Сил спорить не было. Прошедшая неделя в отеле высосала его досуха, оставив только оболочку — тонкую, прозрачную, готовую треснуть от малейшего прикосновения. Он вышел из машины и поднял взгляд на особняк. Огромный. Холодный. Чужой. Здесь жила Сани. Здесь она смеялась, мечтала, строила планы, которыми делилась с ним за чашкой дешевого кофе в их крошечной квартирке. Теперь ее нет. А он здесь. Какая злая, нелепая ирония. Чонгук взял его за локоть — не грубо, но властно — и повел к дверям.

***

Гостиная встретила их запахом застоявшихся цветов и лекарств. Шторы были задернуты, свет приглушен. В кресле у камина — хотя камин не горел — сидела госпожа Миран. Она выглядела хуже, чем в тот день в суде: похудела, осунулась, под глазами залегли глубокие тени. В руках она сжимала фотографию Сани в серебряной рамке. Рядом стояла Лира. При виде Чимина она выпрямилась, как змея перед броском. — Ты... — прошептала она. — Ты посмел притащить ЕГО в наш дом?! — Я привез своего будущего супруга, — холодно ответил Чонгук. — Привыкайте. — СУПРУГА?! — Лира сорвалась с места. — Ты с ума сошел?! Ты притащил в дом нашей семьи УБИЙЦУ и называешь его... — Контракт подписан. Завтра документы уйдут в регистрационный офис. Это решенный вопрос. — Чонгук... — голос госпожи Миран был тихим, но полным боли. Она подняла глаза от фотографии и посмотрела на младшего сына с таким выражением, словно видела его впервые. — Как ты мог? Как ты мог привести этого... этого человека в дом, где выросла твоя сестра? Где она смеялась, где она жила, где она... — Мама... — НЕ НАЗЫВАЙ МЕНЯ ТАК! — она вскочила с кресла с неожиданной для ее состояния силой. Фотография упала на ковер, стекло треснуло. — Ты предал память Сани! Ты предал отца! Ты предал нас всех! Чимин стоял за спиной Чонгука, вжав голову в плечи. Каждое слово било его, как удар хлыста. Убийца. Предатель. Мразь. Он знал, что не заслужил этого. Но от этого было не легче. Лира подошла ближе. Ее глаза горели ненавистью — концентрированной, раскаленной добела. — Посмотри на меня, — процедила она. — Посмотри мне в глаза, тварь. Чимин поднял взгляд. Это было ошибкой. Лира замахнулась. Ее ладонь рассекла воздух, нацеленная в лицо омеги. Чимин зажмурился и сжался, ожидая удара. Удар не пришел. Чонгук перехватил запястье сестры за мгновение до того, как ее ладонь коснулась щеки Чимина. Сжал крепко, до побелевших костяшек. — Никто, — сказал он тихо, — не бьет его, кроме меня. Ты поняла? Лира уставилась на него с изумлением. — Ты... ты защищаешь его?! ЭТОГО УБИЙЦУ?! — Я не защищаю его. Я обозначаю границы. — Чонгук отпустил ее руку, оттолкнув от себя. — Он — моя собственность. Только я решаю, когда ему больно, а когда нет. Ты не имеешь права к нему прикасаться. — ПРАВА?! — Лира отступила на шаг, но не сдалась. — А ты говоришь о ПРАВАХ?! Из-за тебя у нас такое горе! Ты! — она ткнула пальцем в грудь брата. — Ты бросил нас! Уехал в свою Германию, делал вид, что семьи не существует, а когда случилась беда — вернулся и притащил в дом убийцу нашей сестры! Ты хоть понимаешь, что ты наделал?! — Лира... — попыталась вмешаться мать. — Нет, мама! Пусть он ответит! — Лира схватила с пола разбитую рамку, выдернула фотографию Сани и сунула ее в лицо Чонгуку. — Посмотри на нее! Посмотри, Чонгук! Это твоя младшая сестра! Она была самой младшей! Она верила тебе, ждала тебя, писала тебе письма, которые ты никогда не читал! А теперь ты приводишь в наш дом тварь, которая отняла ее у нас, и говоришь нам «привыкайте»?! — Я не убивал... — прошептал Чимин. — ЗАТКНИСЬ! — рявкнула Лира. — Ты не смеешь открывать рот! Чонгук молчал. Его лицо было каменным, но пальцы, сжимавшие плечо Чимина, дрогнули. — Ты закончила? — спросил он. — Нет, я не закончила! Я никогда не закончу! Каждый раз, когда я вижу ЭТО, — она кивнула на Чимина, — я буду напоминать тебе, Чонгук, кто ты такой. Ты — предатель. Предатель семьи. Предатель крови. Ты не лучше его. Повисла тишина. Чонгук развернулся и, не говоря ни слова, потащил Чимина вверх по лестнице. Лира что-то кричала вслед, мать плакала, но он не слушал. Он шел, перепрыгивая через ступеньки, волоча омегу за собой, пока не распахнул дверь одной из дальних комнат на третьем этаже. — Это была комната прислуги, — сказал он, вталкивая Чимина внутрь. — Теперь твоя. Радуйся. Спи на кровати, а не на полу. Пока. Дверь захлопнулась. Щелкнул замок. Чимин остался один.

***

Комната была маленькой, но чистой. Узкая кровать у стены, платяной шкаф, крошечное окно, выходящее на задний двор. Никаких украшений, никакого тепла. Просто коробка. Клетка. Он не стал ложиться на кровать. Опустился на пол в углу, зажатый между стеной и шкафом, и обхватил колени руками. Так он чувствовал себя... не в безопасности, нет. Но хотя бы защищенным. Угол не мог ударить. Угол не кричал. Углу было всё равно. За окном сгущались сумерки. Где-то внизу еще слышались голоса — Лира всё кричала, мать всё плакала. Потом хлопнула входная дверь. Взревел мотор. Тишина. Чимин сидел в своем углу и думал. Это лишь часть наказания. Мысль была ясной, холодной и отстраненной, словно принадлежала не ему. Контракт, особняк, ненависть семьи — это еще не всё. Чонгук только начал. Настоящая боль еще впереди. Унижения, побои, возможно, что-то хуже — он не знал, что именно, но знал, что альфа не остановится. Не теперь. Не когда у него есть законное право на каждую секунду чужой жизни. Чимин поднял голову и посмотрел в темнеющее небо за окном. Первая звезда уже зажглась — бледная, дрожащая точка в серой пустоте. — Сани, — прошептал он. Имя отозвалось болью в груди. Острой, свежей, словно рана открылась заново. — Сани... если ты слышишь меня... забери меня к себе. Голос сорвался на шепот. Слезы — старые знакомые — снова покатились по щекам. — Я устал. Я так устал, Сани. Я не могу больше. Они все думают, что я убил тебя. А я... я просто держал тебя. Я просто не хотел, чтобы ты уходила. А ты ушла. И оставила меня одного. Он уткнулся лицом в колени, заглушая рыдания. — Ты была единственной. Единственной, кто любил меня. Единственной, кто говорил, что я не ошибка. Что сирота — это не приговор. Ты обещала, что мы всегда будем вместе. Ты обещала... Тишина была ответом. Только ветер за окном шевелил ветви сосен. — Я не знаю, сколько еще выдержу. Он хочет сломать меня. Хочет, чтобы я перестал быть собой. И у него получается. Мне страшно, Сани. Мне так страшно. Если ты там, наверху... если ты видишь меня... пожалуйста, заступись. Или забери. Я не хочу больше. Я не хочу просыпаться завтра. Он поднял глаза к окну. Звезда все еще горела. — Помнишь, как мы смотрели на звезды с крыши твоего старого дома? Ты говорила, что когда-нибудь мы уедем далеко-далеко. Туда, где нас никто не найдет. Будем жить у моря, заведем собаку, будем печь хлеб по утрам. Ты так красиво рассказывала... я почти верил. Почти верил, что у таких, как мы, может быть будущее. Он замолчал. Слезы капали на старый деревянный пол. — Теперь у меня нет будущего. Только он. Только контракт. Только наказание за то, чего я не делал. Знаешь, что самое смешное? Он думает, что я убил тебя. А я... я бы отдал свою жизнь, чтобы ты жила. Я бы умер вместо тебя. Почему ты не дала мне умереть вместо тебя?! Последние слова он почти выкрикнул — и тут же зажал рот ладонью, испугавшись, что услышат. Но никто не пришел. Никто не открыл дверь. Только тишина. Только звезда. Только холодный ветер за стеклом. Чимин медленно сполз по стене и лег на пол, свернувшись калачиком, как тогда, в отеле. Деревянные доски были жесткими и холодными, но ему было всё равно. Кровать осталась нетронутой. Он не хотел кровати. Он хотел исчезнуть. — Спокойной ночи, Сани, — прошептал он, закрывая глаза. — Если я не проснусь... значит, ты меня услышала. За дверью, в темном коридоре, стоял Чонгук. Он пришел проверить, не пытается ли омега сбежать через окно. Но вместо этого услышал монолог — тихий, рваный, полный боли. Он слышал каждое слово. И ни одно из них не тронуло его ледяное сердце. Так он сказал себе, уходя в свою спальню. Так он повторял, пока не провалился в тяжелый, беспокойный сон.

***

Месяц. Тридцать один день. Семьсот сорок четыре часа. Чимин считал каждый. Не потому, что ждал чего-то — он давно перестал ждать. Просто счет помогал помнить, что время идет. Что этот кошмар не вечен. Что однажды — так или иначе — он закончится.

***

День. Утро начиналось в шесть. Чимин просыпался на полу — он так и не привык к кровати, узкая лежанка казалась ему незаслуженной роскошью, — и шел на кухню. Госпожа Миран ждала его там. Всегда. Сидела за столом с прямой спиной, сжимая в руках неизменную фотографию Сани, и смотрела на омегу взглядом, полным тихой, выстраданной ненависти. — Завтрак, — говорила она. Не «доброе утро». Не «пожалуйста». Просто приказ. Чимин готовил. Быстро, молча, не поднимая глаз. Он научился чувствовать настроение хозяйки по запаху — горький, уксусный оттенок феромонов предвещал особенно плохой день. — Ты положил слишком много соли. Ты хочешь меня отравить? Как отравил мою дочь? — Простите, госпожа. Я переделаю. — Не надо. Ешь сам. Ешь то, что приготовил. Всё. До последней крошки. И Чимин ел. Даже если еда была пересолена настолько, что сводило челюсти. Даже если тошнило. Он ел, потому что спорить было нельзя. За спором следовало наказание. А наказания он боялся больше, чем соли. Лира появлялась позже. Она не завтракала с семьей — предпочитала есть отдельно, подальше от «этой мрази». Но всегда находила повод зайти на кухню. Проконтролировать. Унизить. — Ты плохо вымыл пол. Видишь пятно? — она указывала на несуществующее пятно. — Вымой заново. На коленях. Тряпкой. Без перчаток. И Чимин мыл. Снова и снова. Руки покраснели от химии, кожа на коленях огрубела и потрескалась. Лира стояла над ним и смотрела. Иногда комментировала. Иногда просто улыбалась — холодно, жестоко, с наслаждением человека, дорвавшегося до власти. — Знаешь, что я думаю? — говорила она. — Я думаю, ты убил ее из зависти. Она была всем, чем ты никогда не станешь. Красивой. Любимой. Богатой. А ты — просто уличная грязь, которая захотела отнять у нее то, чего сама никогда не имела. — Я не убивал, — шептал Чимин, не прекращая тереть пол. — Что? Я не слышу. Громче. — Я не убивал. — Громче! — Я НЕ УБИВАЛ! И тогда Лира хватала его за волосы и прижимала лицом к мокрому полу. — Ты убил. Ты. Убил. Мою. Сестру. Повторяй за мной. Чимин молчал. Сжимал зубы. Терпел боль в корнях волос. Но не повторял. Это было единственное, что у него осталось, — правда. И он не собирался отдавать ее. Госпожа Миран действовала иначе. Она не кричала, не применяла силу. Она просто смотрела. Часами. Сидела в гостиной и смотрела на Чимина, пока тот выполнял работу по дому. И этот взгляд — тяжелый, скорбный, полный немого упрека — был хуже любых ударов. — Моя дочь была доброй, — говорила она тихо. — Слишком доброй. Она подбирала бездомных кошек. Приносила их домой, лечила, кормила. Однажды принесла воробья со сломанным крылом. Плакала, когда он умер. — Она поднимала глаза на Чимина. — А потом она подобрала тебя. Чимин вздрагивал, но молчал. — Ты был ее самой большой ошибкой. Ее слепой жалостью. И ты убил ее за эту доброту. Ты — воробей со сломанным крылом, который клюнул руку, кормившую его. Это было невыносимо. Каждый день. Каждый час. Но Чимин терпел. Сжимал зубы, глотал слезы, продолжал работать. Потому что знал — впереди ночь. А ночь была хуже.

***

Ночь. Чонгук возвращался поздно. Иногда за полночь. От него пахло виски и табаком, дорогим одеколоном и чем-то неуловимым — усталостью, злостью, темнотой. Он не стучал. Просто открывал дверь комнаты Чимина и входил. Омега ждал его. Всегда ждал. Сидел в своем углу, обхватив колени, и молился — не богу, а судьбе, — чтобы сегодня альфа просто прошел мимо. Просто посмотрел и ушел. Но Чонгук не уходил. — Встань. Чимин вставал. Ноги дрожали, сердце колотилось, но он вставал. — Подойди. Он подходил. Медленно, как приговоренный к плахе. Чонгук садился в кресло — единственное кресло в комнате, которое он велел поставить специально для этих ночных визитов, — и смотрел на Чимина. Смотрел долго. Молча. С тем самым ледяным, изучающим выражением, от которого кровь стыла в жилах. — Ты знаешь, почему ты здесь? — Да. — Почему? — Потому что... — голос срывался, — потому что вы считаете меня убийцей вашей сестры. — Не считаю. Знаю. Чонгук откидывался в кресле, закидывая ногу на ногу. Доставал сигарету — он снова начал курить, — закуривал, глядя на омегу сквозь дым. — Знаешь, что я думал сегодня? — спрашивал он. — Я думал о том, как она умирала. Моя Сани. Моя младшая сестра. Ей было двадцать три. Она хотела стать художницей. У нее была дурацкая привычка рисовать на салфетках в кафе. Она оставляла их везде — с глупыми цветочками, смешными рожицами. Официанты ее обожали. — Он затягивался. — А теперь ее нет. А ты есть. Как это несправедливо, правда? Чимин молчал. Что он мог сказать? Что Сани рисовала и для него? Что на стене их старой квартиры до сих пор висит ее рисунок — два смешных котенка, она нарисовала их в день их знакомства? Это было бы только хуже. Любое упоминание о Сани из его уст вызывало у Чонгука приступ ярости. — Ты даже не представляешь, что я чувствую, — продолжал Чонгук. — Каждый раз, глядя на тебя, я вижу ее лицо. Ее мертвое лицо. Я не видел его в гробу — гроб был закрыт, — но я представляю. И ты — живое напоминание. Ты — ходячий труп моей сестры. Ее призрак. Только мерзкий, жалкий, грязный. — Я не... — Я не разрешал тебе говорить. Чимин замолкал. — Ты — ошибка природы, — говорил Чонгук, гася сигарету о подоконник. — Твои родители знали это. Поэтому бросили тебя. Твои воспитатели знали. Твои учителя знали. Все знали. Кроме моей сестры. Она была слишком добра, чтобы видеть правду. И эта доброта убила ее. Каждое слово — как удар ножа. Медленный, точный, выверенный. Чонгук знал, куда бить. Знал, что Чимин всю жизнь боролся с чувством собственной никчемности. Знал, что слова «сирота» и «ошибка» — его самые глубокие раны. И он бил именно туда. Снова и снова. — Посмотри на себя. Ты — омега. Омеги созданы, чтобы быть красивыми, желанными, любимыми. А ты... ты даже на это не годишься. Ты — бракованный товар. Ты — мусор, который никто не захотел. Я — единственный, кто обратил на тебя внимание. И только для того, чтобы наказать. Чимин стоял, опустив голову. Слезы капали на деревянный пол, но он не всхлипывал. Научился плакать беззвучно. Научился глотать рыдания. — Ты думаешь, это всё? — Чонгук усмехался. — Это только начало. Ты подписал контракт. Ты — мой. Навсегда. Ты никогда не сбежишь, никогда не спрячешься, никогда не забудешь. Каждую ночь я буду приходить сюда и напоминать тебе, кто ты. Каждую ночь ты будешь слушать и плакать. И однажды ты перестанешь плакать. Потому что внутри ничего не останется. И тогда ты станешь идеальным. Идеальной пустотой. Идеальным наказанием. Он поднимался, подходил к Чимину вплотную. Брал его за подбородок — не грубо, но властно — и заставлял поднять заплаканное лицо. — Скажи, кто ты. — Я... — голос дрожал, — я никто. — Громче. — Я никто. — Еще. — Я НИКТО! — Хорошо. Запомни это. И спи спокойно. Завтра будет новый день. Он уходил. Дверь закрывалась. Чимин оставался один.

***

Днем — Лира и госпожа Миран. Ночью — Чонгук. У первых была ненависть горячая, крикливая, выплескивающаяся наружу. Их жестокость была физической — толкнуть, заставить мыть пол, швырнуть тарелкой. Это было больно, но понятно. Боль была снаружи. У второго была ненависть холодная, тихая, въедающаяся под кожу. Его жестокость была словесной, психологической. Он не бил — почти никогда. Он просто говорил. И его слова делали то, чего не могли сделать побои. Они разрушали Чимина изнутри. За месяц Чимин выучил все его фразы. Мог повторить наизусть. «Ты — ошибка природы». «Ты — мусор». «Ты — убийца». «Ты — никто». «Твои родители правильно сделали, что бросили тебя». «Ты даже умереть нормально не сможешь». «Ты будешь жить, потому что я так хочу». Эти слова звучали в голове даже когда Чонгука не было рядом. Они стали его внутренним голосом. Его колыбельной. Он больше не мог отделить их от себя.

***

Тридцать первый день. Чимин сидел в своем углу. За окном шел дождь — холодный, осенний, стучал по стеклу, как чужие пальцы. Он обнимал колени и смотрел в одну точку на стене. Что-то в нем сломалось. Не сегодня. Не вчера. Постепенно, по кусочку, за целый месяц. Он перестал ждать, что его оправдают. Перестал надеяться, что Чонгук сменит гнев на милость. Перестал верить, что Дженни или Тэхён спасут его. Он стал... пустым. Такой, какой хотел видеть его Чонгук. Идеальная пустота. Идеальное наказание. — Сани, — прошептал он в темноту. — Я больше не чувствую. Совсем. Я не чувствую боли. Не чувствую страха. Не чувствую надежды. Я просто... существую. Это то, чего он хотел? Это победа? Дождь за окном был единственным ответом. Чимин закрыл глаза. Из уголка губ потекла тонкая струйка крови — днем Лира ударила его по лицу, рассекла губу. Он даже не заметил. Просто слизнул кровь и продолжил мыть пол. — Я пустой, — повторил он. — Я пустой. Я никто. И впервые за месяц это не причинило боли. Потому что боли больше не было. Ничего не было.

***

Чонгук вернулся за полночь. Чимин услышал его шаги в коридоре — тяжелые, но не шаткие. Не пьяный. Только слегка выпивший, ровно настолько, чтобы притупить остатки совести, если они еще где-то прятались в темных углах его души. Дверь открылась. Чонгук вошел без стука — он никогда не стучал. И в этот раз он был другим. Чимин почувствовал это сразу, обостренным за месяц чутьем загнанного зверя. Что-то изменилось. Запах альфы был тяжелее обычного, гуще, с примесью чужих феромонов. Сладкие, приторные ноты — омежьи. Не один. Несколько. Чонгук был в клубе. Чонгук был с другими. — Встань, — сказал он. Голос — низкий, с хрипотцой. Чимин поднялся на ноги. Механически, как робот. За месяц он научился выполнять приказы не думая. Тело двигалось само. — Подойди. Он подошел. Остановился в шаге от альфы, ожидая привычных слов. «Ты — ошибка природы. Ты — мусор. Ты — убийца». Он знал их наизусть. Он был готов. Но Чонгук молчал. Вместо этого он протянул руку и коснулся лица Чимина. Не ударил — коснулся. Провел пальцами по скуле, по линии челюсти, по припухшей, еще не зажившей губе, которую днем разбила Лира. Прикосновение было почти нежным. И от этого — в тысячу раз страшнее. — Знаешь, где я был? — спросил Чонгук. Чимин молча покачал головой. — В клубе. Там были омеги. Много омег. Они вешались на меня, как мухи на мед. Знаешь, что они мне говорили? — Нет. — Они говорили: «Возьми меня, альфа. Я буду хорошим. Я сделаю всё, что ты хочешь». — Чонгук усмехнулся, но усмешка вышла кривой, злой. — Они были красивые. Ухоженные. Опытные. Они знали, как доставить удовольствие. Они старались. Очень старались. Он сделал паузу. Его пальцы все еще блуждали по лицу Чимина — по щеке, по виску, по линии волос. — Но знаешь, что странно? — продолжил он. — Я не смог. Не захотел. Они были... недостаточно сломанными. Понимаешь? Мне нужно не удовольствие. Мне нужно наказание. Мне нужно видеть, как ты страдаешь. Как ты плачешь. Как ты умоляешь. Чимин почувствовал, как холод расползается по телу. Не тот холод, к которому он привык за этот месяц. Новый. Ледяной. Пронизывающий до костей. — Ты мой муж, — сказал Чонгук тихо, почти задумчиво. — По закону. По контракту. Муж имеет право на брачную ночь, не так ли? Чимин перестал дышать. — Н-но вы говорили... — его голос сорвался, — вы говорили, что никогда не прикоснетесь ко мне. Что я... ошибка. Что я мусор. Что вы не опуститесь до... — Я передумал. — Чонгук взял его за подбородок, заставляя смотреть в глаза. — Я подумал: зачем ждать? Зачем отдавать тебя другим, если я могу начать сам? Сначала я уничтожу тебя морально. А потом — физически. Я лишу тебя всего. Даже того, о чем ты не знаешь. — Я не... пожалуйста... — Чимин попятился, но Чонгук держал крепко. — Пожалуйста, не надо. Я сделаю всё что угодно. Я буду мыть полы. Я буду терпеть Лиру. Я буду есть соль. Только не это. Прошу вас... — У тебя был кто-нибудь? — спросил Чонгук, игнорируя мольбы. — Что? — Ты девственник? Вопрос ударил, как пощечина. Чимин замер. Его щеки — бледные, впалые — залились краской стыда. — Я... это не... — Я задал вопрос. Отвечай. — Да, — прошептал он. — Да. У меня никого не было. Чонгук улыбнулся. Это была самая страшная улыбка из всех, что Чимин видел за этот месяц. — Хорошо. Очень хорошо. Значит, я стану первым. И последним. Потому что после меня ты уже никого не захочешь. Никогда. Он отпустил подбородок Чимина и отошел к двери. Запер ее на ключ. Ключ положил в карман. — Раздевайся. — Нет... — Я сказал — раздевайся. Или я сделаю это сам. И поверь, когда я делаю что-то сам, это гораздо больнее. Чимин стоял, дрожа всем телом. Слезы уже текли по щекам — горячие, отчаянные. Он обхватил себя руками, словно это могло защитить. Бесполезный жест. Ничто не могло его защитить. — Почему? — прошептал он. — Почему вы делаете это? Я уже никто. Я уже сломан. Я делаю всё, что вы говорите. Я не спорю, не жалуюсь, не сопротивляюсь. Чего еще вы хотите? — Я хочу всё. — Чонгук шагнул к нему. — Всё, что у тебя есть. Всё, чем ты был. Всё, чем ты мог бы стать. Я хочу забрать это. Абсолютно всё. Он схватил Чимина за ворот рубашки и рванул. Ткань треснула, пуговицы брызнули в стороны, покатились по полу. Чимин вскрикнул, попытался прикрыться, но Чонгук перехватил его запястья и завел их за спину одной рукой. — Не надо... пожалуйста... я умоляю... — Умоляй. Мне нравится, когда ты умоляешь. Чонгук толкнул его на кровать — ту самую кровать, на которой Чимин так и не спал за весь месяц. Омега упал на спину, ударившись затылком о спинку, и на мгновение перед глазами вспыхнули искры. Он попытался отползти, но Чонгук уже навис над ним, прижимая к матрасу весом своего тела. От него пахло виски, табаком и чужими омегами. Запах был удушающим, тошнотворным. Чимина замутило. — Ты знаешь, сколько омег мечтают оказаться на твоем месте? — спросил Чонгук, расстегивая ремень. — Сколько их сегодня пытались затащить меня в постель? А я выбрал тебя. Тебе должно быть лестно. — Я не хотел... я никогда не хотел... — Знаю. Поэтому это и будет наказанием. Дальше — боль. Острая, разрывающая, ослепляющая. Чимин закричал — громко, истошно, так, как никогда не кричал за весь месяц побоев и унижений. Его тело, нетронутое, неготовое, сопротивлялось, но Чонгука это не остановило. Наоборот — крик омеги, казалось, только раззадорил его. — Вот так, — прошептал он, наклоняясь к уху Чимина. — Вот так кричи. Пусть весь дом слышит. Пусть мать слышит. Пусть Лира слышит. Пусть знают, что правосудие свершается. Чимин плакал. Слезы заливали лицо, текли в уши, в волосы, смешивались с потом и кровью. Простыня под ним стала алой — кровь пропитывала ткань, расползаясь безобразным пятном. — Больно... пожалуйста... больно... — Больно? — Чонгук усмехнулся. — Хорошо. Так и должно быть. Ты думал, я буду нежным? Думал, будет как в сказке? Первая брачная ночь, свечи, признания в любви? Нет, омега. Это не любовь. Это наказание. Он двигался жестко, безжалостно, не давая ни секунды передышки. Чимин вцепился пальцами в простыню, пытаясь найти хоть какую-то опору, но мир расплывался перед глазами. Он перестал понимать, где верх, где низ, где кончается его тело и начинается чужое. — Ты так кричишь, — сказал Чонгук, и в его голосе послышалось что-то похожее на... разочарование? — А остальные омеги так хорошо меня ублажали. Они не кричали. Они стонали. Они выгибались навстречу. Они знали, что делать. А ты... ты даже это делаешь неправильно. Каждое слово — как нож. Чимин слышал их сквозь пелену боли и унижения. Сравнение с другими омегами добило его. Он не просто был изнасилован — его еще и оценили. И признали негодным. Даже здесь. Даже в этом. — Ты ни на что не годен, — продолжал Чонгук, не сбавляя темпа. — Ни как человек, ни как омега, ни как... что угодно. Ты — абсолютный ноль. Пустота. Бракованная вещь. Чимин больше не кричал. Не было сил. Он просто лежал, уткнувшись лицом в подушку, и беззвучно плакал, пока его тело сотрясалось от чужих толчков. Он пытался отключиться, уйти в себя, исчезнуть — но боль возвращала его обратно. Снова и снова. — Когда-нибудь, — сказал Чонгук, — когда моя месть закончится, я отдам тебя другим. Посмотрим, сколько ты продержишься. Может, неделю. Может, месяц. Может, они сломают тебя окончательно — то немногое, что осталось. А может, ты сдохнешь. Мне всё равно. Он закончил. Резко, грубо, без тени заботы. Поднялся, поправил одежду. Даже не взглянул на Чимина. Омега остался лежать на кровати — голый, окровавленный, дрожащий. Между ног всё горело огнем. Простыня под ним была мокрой от крови и слез. Он не мог пошевелиться. Не мог даже заплакать — слезы кончились. Чонгук подошел к двери, отпер замок. На пороге обернулся. — Приведи себя в порядок. Завтра утром — как обычно. Завтрак в шесть. Не опаздывай. Дверь закрылась. Тишина. Чимин лежал и смотрел в потолок. Перед глазами плыли круги. Тело болело так, словно его переехал грузовик. Но физическая боль была ничем по сравнению с той, что разрывала его изнутри. «Остальные омеги хорошо меня ублажали». «Ты даже это делаешь неправильно». «Ты ни на что не годен». Он повернулся на бок и свернулся калачиком, прижимая колени к груди. Пятно крови на простыне расползалось все шире. — Сани, — прошептал он в пустоту. — Забери меня. Пожалуйста. Я больше не могу. Но Сани молчала. Как всегда. А где-то наверху, в своей спальне, Чон Чонгук сидел в кресле с бокалом виски и смотрел в темноту. Он думал о том, что только что сделал. И не чувствовал ничего. Почти ничего. Где-то глубоко-глубоко, на самом дне его ледяной души, что-то шевельнулось. Что-то похожее на... сомнение? Отвращение к себе? Но он тут же задавил это чувство, утопил в виски и злости. Потому что признать, что он зашел слишком далеко, означало признать, что он ошибался. А этого Чон Чонгук не умел. Пока не умел.

***

Три месяца. Девяносто ночей. Девяносто раз, когда дверь открывалась и на пороге появлялся Чонгук — иногда пьяный, иногда трезвый, но всегда одинаково холодный. Девяносто раз, когда Чимин ложился на спину и смотрел в потолок, пока альфа делал с ним то, что хотел. Он привык. Не к боли — к боли нельзя привыкнуть, боль всегда новая, всегда свежая, — но к неизбежности. К ритуалу. К тому, что после заката приходит Чонгук, и это так же верно, как восход солнца. Он научился сдерживать крики. Первый месяц он срывал горло каждую ночь — наутро говорил сиплым шепотом, и Лира злорадно замечала, что «убийца теряет голос от страха». Теперь он молчал. Закусывал губу до крови, вцеплялся пальцами в простыню, но молчал. Иногда из горла вырывался только тихий, сдавленный стон — и тогда Чонгук ухмылялся. — Уже стонешь? — говорил он, наклоняясь к уху омеги. — Быстро учишься. Может, из тебя еще выйдет толк. Шлюха из тебя получится лучше, чем человек. Чимин не отвечал. Просто отворачивал лицо и ждал, когда всё закончится. Днем он работал. Мыл полы, готовил еду, стирал белье, чистил серебро, перебирал старые вещи на чердаке — госпожа Миран находила для него бесконечные дела. Работа помогала не думать. Двигаться, нагибаться, тереть, скрести — что угодно, лишь бы заполнить пустоту в голове белым шумом. Но белый шум не спасал от Лиры. Лира с каждым днем становилась всё более жестокой. Это уже не было просто презрение — это стало одержимостью. Она ждала его утром на кухне. Она находила его днем в саду. Она подкарауливала вечером в коридоре. Каждый раз — с новым унижением. — Ты плохо вытер пыль, — говорила она, проводя пальцем по каминной полке. — Оближи. Однажды она заставила его стоять на коленях в углу гостиной три часа — просто так, без причины. Просто потому что она проходила мимо и решила, что он недостаточно наказан за день. — Ты даже не представляешь, как я тебя ненавижу, — сказала она, присаживаясь перед ним на корточки. — Каждую ночь я мечтаю, чтобы ты сдох. Каждое утро я разочарована, что ты все еще дышишь. Чимин молчал. Смотрел в пол. Считал трещины в паркете. — Знаешь, что я сделаю, когда Чонгук наиграется? — продолжала она. — Я позабочусь, чтобы ты не ушел просто так. Я найду тебя. Где бы ты ни был. Я лично прослежу, чтобы ты заплатил за всё. За Сани. За отца. За этот ад, в котором мы живем. — Я не убивал, — прошептал Чимин. Это была единственная фраза, которую он еще мог сказать. Единственное, что осталось от прежнего Чимина. Лира ударила его. Наотмашь, тыльной стороной ладони. Голова омеги дернулась, на скуле выступила кровь — кольцо Лиры рассекло кожу. — Ты убил, — сказала она. — Ты. Убил. Повторяй. Он не повторил. И тогда она ударила снова.

***

Госпожа Миран наблюдала за этим со стороны. Она видела, как Лира мучает Чимина. Видела синяки на его лице, ссадины на руках, красные следы на коленях. Видела, как он вздрагивает, когда старшая дочь повышает голос. Видела всё. И это беспокоило ее. Не потому что она жалела Чимина — нет, она по-прежнему считала его убийцей своей младшей дочери. Но то, что делала Лира... это было что-то другое. Что-то темное. Что-то, что выходило за рамки справедливого гнева. — Лира, — позвала она однажды, когда дочь в очередной раз замахнулась на омегу. — Оставь его. — Что? — Лира замерла с поднятой рукой. — Я сказала — оставь. Достаточно на сегодня. — Мама, ты... ты защищаешь его?! — Я не защищаю. Я говорю, что на сегодня хватит. Иди к себе. Лира подчинилась, но в ее глазах полыхнула обида — и обещание, что завтра она возьмет свое вдвойне. Когда Чимин, пошатываясь, поднялся с колен, госпожа Миран задержала его. — Ты сын кого-то, — сказала она тихо. — Как ни крути. Где-то у тебя были родители. Не важно, что они бросили тебя, — ты чей-то сын. И я... я не знаю, что чувствую по этому поводу. Чимин поднял на нее глаза — впервые за долгое время. Взгляд госпожи Миран был сложным: ненависть, усталость, что-то похожее на... сожаление? Нет. Не сожаление. Скорее, осознание. — Я знаю своего сына, — продолжила она. — Чонгук... он безумно жесток. Гордо жесток. Он никогда не умел останавливаться. Даже в детстве — если он начинал что-то, он доводил до конца. До абсолюта. До разрушения. — Она помолчала. — Я боюсь, что он разрушит не только тебя, но и себя. Чимин ничего не ответил. Да и что он мог сказать?

***

Вечером того же дня госпожа Миран пришла в кабинет сына. Чонгук сидел за столом, просматривая документы. Бокал виски стоял рядом — почти нетронутый. Он был трезв. В последнее время он пил меньше, но жесточе от этого не становился — наоборот, трезвый разум делал его пытки еще более изощренными. — Чонгук, — начала она, садясь в кресло напротив. — Я хочу поговорить. — Я слушаю, мама. — Отпусти его. Чонгук поднял голову. Медленно. Как хищник, заметивший движение в кустах. — Что? — Отпусти Чимина. Прошло три месяца. Ты отомстил. Ты наказал его. Он сломлен — я вижу. Этого достаточно. Отпусти его, пока не стало хуже. — Хуже для кого? — спросил Чонгук, и его голос был ледяным. — Для тебя. Для всех нас. Чонгук отложил ручку. Откинулся в кресле, скрестив руки на груди. — Он погниет здесь, — сказал он. — Рядом со мной. До самого конца. — Чонгук... — Я не отдам его. — В голосе альфы зазвенел металл. — Никому. Ни тебе. Ни Лире. Ни суду. Ни смерти. Он мой. Мой, пока я не решу иначе. А я не решу. Никогда. — Это уже не месть, сын. — Госпожа Миран подалась вперед. — Это одержимость. Ты не видишь разницы. — Я вижу. — Чонгук взял бокал, сделал глоток. — Это месть. Просто месть — это долгий процесс. Я жду, когда он сдастся окончательно. Когда перестанет даже дышать по своей воле. Тогда я выброшу его. И пусть будет что будет. — Ты говоришь ужасные вещи. — Я делаю ужасные вещи. Говорить — это самое малое. Госпожа Миран долго смотрела на сына. Потом встала, покачав головой. — Твой отец говорил, что твоя гордость тебя погубит. Он был прав. Чонгук ничего не ответил. Он смотрел, как мать выходит из кабинета, и на его лице не отразилось ни одной эмоции. Коридор. Чимин стоял за дверью. Он слышал всё. Каждое слово. «Он погниет здесь». «Я не отдам его». «Когда он сдастся, я выброшу его». «Пусть будет что будет». Он отошел от двери, прижимая дрожащие пальцы к губам. Он уже знал, что Чонгук жесток. Знал, что это месть. Знал, что пощады не будет. Но слышать, как альфа спокойно, почти буднично говорит о его уничтожении... это было по-другому. Это делало всё реальным. Окончательным. Он пошел по коридору, но на полпути его перехватила Лира. — Подслушивал? — спросила она, прищурившись. — Я... я просто шел... — Тварь, — выдохнула она, хватая его за ворот рубашки и впечатывая в стену. — Ты — тварь. Ты всё слышал? Всё, что сказал Чонгук? — она усмехнулась, но в глазах горела ненависть. — Ты заплатишь за всё. За каждый вздох моей сестры, который ты отнял. За каждый день, который она не прожила. За каждую слезу моей матери. Ты заплатишь. И даже когда Чонгук выбросит тебя, как мусор, я найду тебя. Я лично прослежу, чтобы ты больше никогда никому не причинил вреда. Она отшвырнула его. Чимин ударился плечом о дверной косяк и сполз по стене на пол. Лира ушла. Ее шаги затихли в конце коридора. А Чимин остался сидеть на полу, обхватив плечи руками. Он не плакал — слез давно не было. Он просто сидел и думал о том, что сказал Чонгук. «Он погниет здесь». Он знал, что это правда. Знал, что выхода нет. Знал, что однажды утром он просто не проснется — или проснется, но уже не собой. И самое страшное — он почти перестал бояться. Почти.

***

Ночью Чонгук пришел снова. Чимин лежал на кровати — теперь он спал на ней, потому что пол был слишком холодным для измученного тела, — и ждал. Когда дверь открылась, он не вздрогнул. Просто повернул голову и посмотрел на альфу пустым, ничего не выражающим взглядом. — Сегодня мать просила отпустить тебя, — сказал Чонгук, расстегивая рубашку. Чимин молчал. — Я отказался. Ты знаешь почему? Потому что ты еще не сдался. Я вижу это. Где-то внутри ты еще держишься. Еще веришь, что однажды это закончится. — Он лег рядом, навис над омегой, заглядывая в его пустые глаза. — Не закончится. Никогда. Ты сдохнешь здесь. Со мной. И никто тебя не спасет. Чимин смотрел на него. В темных глазах альфы отражался свет луны из окна. Когда-то этот взгляд вызывал ужас. Теперь — ничего. Просто усталость. Просто ожидание боли. — Ты не стонал вчера, — заметил Чонгук, проводя пальцами по его ключице. — Я был разочарован. Сегодня я хочу слышать тебя. Понял? — Да, — прошептал Чимин. — Да — что? — Да... я понял. — Хорошо. И началась очередная ночь. Чимин смотрел в потолок, считал трещины на штукатурке и ждал, когда это закончится. А когда из горла вырвался стон — тихий, сдавленный, — он услышал довольный смех Чонгука. — Вот так. Уже лучше. Может, ты не совсем безнадежен. Луна за окном спряталась за облаками, и комната погрузилась в полную темноту.

***

Чонгук забыл документы. Это было не в его правилах — он никогда ничего не забывал. Педантичность, граничащая с одержимостью, была его визитной карточкой ещё со школы. Но сегодня утром, после очередной ночи в комнате Чимина, он был... рассеян. Не выспался. Слишком много мыслей. Слишком много того, что он отказывался анализировать. Папка осталась на столе в кабинете — та самая, с контрактами для европейского филиала. Он вспомнил о ней, уже сидя в машине, и чертыхнулся сквозь зубы. — Разворачивайся, — бросил он водителю. «Майбах» мягко покатил обратно к особняку. Он вошёл через парадный вход, не снимая пальто. В доме было тихо — слишком тихо, сонно. Прислуга ещё не закончила утреннюю уборку. Мать, должно быть, завтракала в своей комнате. А Чимин... Чимин должен был быть на кухне. Но на кухне его не было. Чонгук нахмурился. Он пошёл по коридору к кабинету и уже взялся за ручку двери, когда услышал звук. Глухой удар. Вскрик. И голос — злой, резкий, до боли знакомый. Лира. Чонгук замер. Медленно, очень медленно он развернулся и пошёл на звук. Они были в гостиной. Дверь была приоткрыта, и сквозь щель Чонгук видел всё. Чимин стоял на коленях — опять на коленях, в сотый, в тысячный раз, — а перед ним возвышалась Лира с искажённым от ярости лицом. Она держала омегу за волосы, задрав его голову вверх, и била наотмашь по лицу. Раз. Другой. Третий. — Тварь! — выплюнула она. — Ты испортил мне утро! Ты испортил мне жизнь! Ты отнял у меня сестру! — Я не... — попытался сказать Чимин, но Лира ударила снова, и он задохнулся, сплёвывая кровь на дорогой паркет. — Молчи! Ты не имеешь права говорить! Ты никто! Она замахнулась в пятый раз. И тут дверь распахнулась. Чонгук вошёл стремительно, как штормовой ветер. Три широких шага — и он оказался между сестрой и омегой. — Отойди, — сказал он. Не крикнул — сказал. Но голос был такой, что Лира вздрогнула. — Чонгук? Ты же уехал... — Отойди от него. — Он заслужил! Он... Чонгук не стал слушать. Он схватил сестру за плечи и толкнул — не сильно, но достаточно, чтобы она отлетела назад и упала на ковёр, больно ударившись локтем о край журнального столика. На мгновение в гостиной повисла абсолютная тишина. Лира смотрела на брата снизу вверх, широко раскрыв глаза. В них было всё: шок, неверие, обида, ярость. — Ты... ты толкнул меня... Чонгук стоял над ней, и его лицо не выражало ничего. Ни гнева, ни сожаления, ни любви. Только лёд. — Не смей поднимать на него руку, — сказал он. — Никогда. — Что?! — Лира вскочила на ноги. — Ты защищаешь ЕГО?! Этого убийцу?! Ты толкнул МЕНЯ, свою сестру, из-за этой мрази?! — Я сказал: не смей. — Чонгук, ты сошёл с ума! Он убил Сани! Он разрушил нашу семью! А ты защищаешь его, как будто он... как будто он тебе дорог! — Он мне не дорог. — Чонгук не повышал голоса. — Он — моя собственность. И если ты ещё раз поднимешь на него руку, я сломаю тебе эту руку. По кости. Медленно. Лира отшатнулась, прижимая ушибленный локоть к груди. Она смотрела на брата, и в её глазах постепенно проступало понимание — ужасное, пугающее. — Ты... ты правда это говоришь? Ты угрожаешь мне? Из-за этого... этого... — Только я имею право бить его. — Чонгук сделал шаг вперёд, и Лира невольно отступила. — Только я решаю, когда ему больно. Только я определяю его наказание. Ты — никто. Ты не имеешь права касаться того, что принадлежит мне. Ты поняла? — Чонгук... — Ты. Поняла? Лира сглотнула. Её губы дрожали — то ли от страха, то ли от ярости. Сложно было сказать. — Да, — выдавила она. — Хорошо. — Чонгук повернулся к Чимину. Омега всё ещё стоял на коленях. Его лицо было в крови — губа снова разбита, на скуле багровел свежий синяк, из носа текла тонкая струйка. Он поднял голову и посмотрел на Чонгука. В его глазах не было благодарности — лишь бесконечная, всепоглощающая усталость. Пустота. — Встань, — сказал Чонгук. Чимин попытался. Ноги дрожали, колени подгибались. Он опёрся рукой о стену и медленно, с трудом поднялся. — Иди в свою комнату. Приведи себя в порядок. Вечером я приду. — Да, — прошелестел Чимин. Он не сказал «спасибо». Не сказал ничего. Просто повернулся и пошёл к лестнице, оставляя за собой несколько капель крови на паркете. — Чонгук. — Лира догнала его у дверей гостиной, схватила за рукав. — Ты... ты пожалеешь об этом. Он того не стоит. Он — убийца. Он сломал нас. А ты... — Я сказал тебе всё, что хотел. — Чонгук стряхнул её руку. — Не испытывай моё терпение, сестра. Он взял документы из кабинета и ушёл. Хлопнула входная дверь. Взревел мотор «Майбаха». В гостиной остались только Лира и запах крови. Она стояла посреди комнаты, прижимая трясущиеся пальцы к губам, и впервые за долгое время чувствовала не только ненависть. Чувствовала страх. Потому что она увидела это. Увидела в глазах брата то, что пугало её больше его жестокости. То, что он сам ещё не осознавал. Это была не просто защита собственности. Это было начало одержимости. И горе тому, кто встанет между Чон Чонгуком и тем, что он считает своим. В кабинете наверху Чимин сидел на полу своей комнаты, прижимая к разбитой губе мокрое полотенце. Кровь всё текла — Лира разбила ему не только губу, но и нос, и скулу. Завтра будет огромный синяк. Но это не имело значения. Синяки заживали. Слова — нет. Он думал о том, что только что произошло. Чонгук защитил его. Нет. Не его. Свою собственность. Он ясно дал это понять: «Только я имею право бить его». Это не забота. Это владение. Чимин был вещью, которую альфа не хотел делить ни с кем. И всё же... Всё же в груди что-то дрогнуло. Что-то крошечное, глупое, почти забытое. Не благодарность. Нет. Но, может быть, тень надежды на то, что однажды Чонгук увидит в нём человека? Чимин горько усмехнулся, и разбитая губа отозвалась новой вспышкой боли. Глупости. Чон Чонгук никогда не увидит в нём человека. Он слишком занят местью. Слишком упивается своей жестокостью. Но где-то в глубине души Чимин знал: сегодня что-то изменилось. Сегодня Лира впервые получила отпор. И это был первый раз, когда кто-то — пусть даже его мучитель — встал на его сторону. Вечером Чонгук придёт снова. И сделает с ним то, что делает каждую ночь. Но сегодня... сегодня что-то будет по-другому. Чимин ещё не знал, что именно. Но чувствовал это кожей.

***

Офис «Чон Индастриз» гудел, как улей. После смерти отца Чонгук взял управление корпорацией в свои руки, и это значило двенадцатичасовые рабочие дни, бесконечные совещания и горы документов. Ему это нравилось. Работа отвлекала. Работа не оставляла времени на мысли. Но сегодня мысли всё равно лезли в голову. Чонгук сидел за столом, просматривая квартальный отчёт, и ловил себя на том, что уже в третий раз перечитывает одну и ту же строчку. Перед глазами стояло лицо Чимина — окровавленное, измученное, с пустыми глазами, устремлёнными в пустоту. Он отогнал видение усилием воли и перевернул страницу. Дверь открылась без стука. Так мог только один человек. — Ты занят? — Ким Тэхён вошёл в кабинет с той ленивой грацией, которая всегда бесила и одновременно успокаивала Чонгука. Он был в светлом костюме, без галстука, верхняя пуговица рубашки расстёгнута. Выглядел как человек, который только что вернулся с курорта, а не с переговоров. — Занят, — отрезал Чонгук, не поднимая глаз. — Но ты всё равно войдёшь. — В точку. — Тэхён опустился в кожаное кресло напротив и закинул ногу на ногу. — Как дела? Давно не виделись. Ты избегаешь меня? — Я работаю. — Ты работаешь круглые сутки уже четыре месяца. Даже я столько не работаю, а я, между прочим, трудоголик. — Тэхён взял со стола пресс-папье и начал вертеть его в пальцах. — Дженни спрашивает, когда ты придёшь на ужин. Она скучает. Говорит, ты превратился в отшельника. — Передай Дженни, что я занят. — Передам. Но она не поверит. Чонгук наконец поднял голову. Тэхён смотрел на него изучающе — так, как смотрит врач на пациента, который отказывается признавать симптомы. — Что? — спросил Чонгук. — Ничего. Просто смотрю. Ты изменился. — Я не изменился. Я всё тот же. — Нет. — Тэхён покачал головой. — Раньше ты хотя бы притворялся, что у тебя есть чувства. А теперь ты даже не притворяешься. Ты просто... машина. Механизм. Как твой «Майбах». — Спасибо за комплимент. — Это не комплимент. Повисла пауза. Тэхён вертел пресс-папье, Чонгук делал вид, что читает отчёт. Тишину нарушал только шум кондиционера и далёкий гул города за панорамным окном. — Как он? — спросил Тэхён тихо. Чонгук замер. Его пальцы, державшие ручку, чуть сжались. — Кто? — Не играй. Ты знаешь, о ком я. Чимин. Как он? — Это не твоё дело. — Четыре месяца назад он жил в моём доме. Спал в моей гостевой. Моя жена кормила его супом и читала ему книги. — Голос Тэхёна стал твёрже. — Я имею право спросить. — Он жив. — Чонгук отложил ручку и откинулся в кресле. — Этого достаточно. — Достаточно для чего? Для мести? — Именно. Тэхён долго смотрел на друга. Его разноцветные глаза — карие с золотистыми крапинками — словно пытались заглянуть глубже, пробить ледяную броню, которую Чонгук выстраивал годами. — Ты когда-нибудь задумывался, почему ты так спешишь домой? — спросил он вдруг. Чонгук нахмурился. — Я не спешу домой. — Спешишь. — Тэхён кивнул на часы на стене. — Ты уже третий раз смотришь на них за последние десять минут. Ты ждёшь, когда закончится рабочий день. Ты, Чон Чонгук, который раньше уходил из офиса последним, теперь считаешь минуты до вечера. — Это не... — А клубы? — перебил Тэхён. — Помнишь клубы? Ты проводил там каждую ночь. Омеги вешались на тебя гроздьями. Алкоголь лился рекой. Ты говорил, что это единственное, что помогает тебе забыться. А теперь? Когда ты в последний раз был в «Инферно»? Чонгук молчал. Его челюсти сжались. — Я тебе скажу когда, — продолжил Тэхён. — Три месяца назад. Ты пришёл, напился, уехал с тремя омегами. А потом вернулся домой и впервые изнасиловал своего мужа. Я прав? — Следи за языком. — Я твой друг, Чонгук. Я не слежу за языком. Я говорю правду. Тэхён поднялся с кресла, обошёл стол и встал напротив друга. Теперь он смотрел сверху вниз — и в этом взгляде не было ни страха, ни осуждения. Только тревога. Глубокая, искренняя тревога. — Ты влюбился в свою жертву, — сказал он. — Ты сам ещё не понял этого. Но я вижу. Дженни видела это ещё четыре месяца назад, когда ты только начал свою войну. Это классика. Стокгольмский синдром наоборот. Ты хотел сломать его, а вместо этого... — НЕ НЕСИ БРЕД! Чонгук ударил кулаком по столу. Ручка подпрыгнула и покатилась на пол. Пресс-папье в руках Тэхёна звякнуло. — Это не бред, — спокойно сказал Тэхён. — Это правда. Ты спешишь домой не для того, чтобы пытать его. Ты спешишь домой, потому что хочешь его видеть. Ты хочешь быть рядом с ним. Ты хочешь... — Я хочу уничтожить его! — прорычал Чонгук. — Это месть! Месть за Сани! Месть за отца! Я жду, когда он сдастся, когда он сломается окончательно, и тогда... — И тогда что? — Тэхён наклонился ближе, опираясь руками о стол. — Ты выбросишь его? Отдашь другим? Забудешь? Ты правда веришь, что сможешь забыть человека, с которым провёл четыре месяца? Человека, которого ты касаешься каждую ночь? Человека, который пахнет тобой, а ты — им? — Он пахнет кровью и страхом. — Он пахнет ландышами, — тихо сказал Тэхён. — Я помню. Даже сквозь боль и унижения — он пах ландышами. И ты чувствуешь это. Каждую ночь. Ты чувствуешь его запах, и твой альфа сходит с ума. Ты думаешь, что это ненависть. Но это не ненависть, Чонгук. — ЗАТКНИСЬ. Тэхён выпрямился. Посмотрел на друга долгим взглядом. Потом покачал головой и направился к двери. — Я ухожу, — сказал он. — Ужин у нас в субботу. Дженни будет рада, если ты придёшь. С ним или без него — решать тебе. — Я не приду. — Придёшь. — Тэхён открыл дверь и на мгновение обернулся. — И, Чонгук... когда ты поймёшь, что я прав, — а ты поймёшь, — не кори себя слишком сильно. Ты не первый, кто теряет голову. Ты просто первый, кто делает это так... по-чонгуковски. Он ушёл. Дверь закрылась с мягким щелчком. Чонгук остался один. Он сидел в своём огромном кабинете, на вершине корпорации, которую построил его отец, и чувствовал себя как никогда маленьким. Слова Тэхёна крутились в голове, и он пытался отогнать их, разбить, уничтожить — но они возвращались. «Ты влюбился в свою жертву». Нет. Нет, это неправда. «Ты спешишь домой, потому что хочешь его видеть». Неправда. Он спешит домой, потому что там его месть. Потому что каждый день приближает его к цели. Потому что он ждёт, когда омега сломается окончательно. «Он пахнет ландышами». Чонгук закрыл глаза. И в темноте, против воли, вспомнил этот запах. Тонкий, нежный, пробивающийся даже сквозь кровь и страх. Запах, который он чувствовал каждую ночь, когда наклонялся к шее Чимина. Запах, который оставался на его подушке, на его одежде, на его коже. Он открыл глаза. — Это месть, — сказал он вслух. — Месть. Я уничтожу его. Я доведу дело до конца. Он сломается. Он сдастся. И тогда я выброшу его, как и обещал. Он повторил это трижды. Как заклинание. Как мантру. Но на четвёртый раз голос дрогнул. Потому что он больше не верил в то, что говорил.

***

Вечером Чонгук вернулся домой раньше обычного. Прошёл мимо гостиной, где Лира смотрела телевизор и проводила его ненавидящим взглядом. Поднялся на третий этаж. Открыл дверь комнаты Чимина. Омега сидел на кровати, поджав ноги, и смотрел в окно. На звук двери он обернулся. Его лицо всё ещё хранило следы утреннего избиения — синяк на скуле, разбитая губа, заплывший глаз. — Ты рано, — сказал он тихо. Без страха. Без удивления. Просто констатация факта. — Я знаю. Чонгук вошёл и сел в своё кресло. Не подошёл к кровати, не коснулся, не начал привычный ритуал. Просто сидел и смотрел на Чимина. — Что-то случилось? — спросил омега. — Нет. Они молчали. Минуту. Две. Пять. За окном сгущались сумерки, и комната наполнялась тенями. В воздухе висел запах ландышей — тонкий, едва уловимый, но Чонгук чувствовал его. Всегда чувствовал. — Почему ты всё ещё держишься? — спросил он наконец. — Прошло четыре месяца. Ты должен был сломаться. Ты должен был перестать быть собой. Но ты всё ещё... ты. Чимин повернулся к нему. Его пустые глаза на мгновение ожили. — Я не знаю, — сказал он. — Может быть, потому что я не делал того, в чём вы меня обвиняете. Может быть, потому что правда — это единственное, что у меня осталось. А может быть... — он сделал паузу, — может быть, я жду, когда вы поймёте. — Пойму что? — Что вы ошибаетесь. Что я не убивал Сани. Что всё это — напрасно. Чонгук встал. Подошёл к кровати. Наклонился, упираясь руками в матрас по обе стороны от Чимина, и заглянул ему в глаза. — Ты убил, — сказал он. — Я знаю это. Суд оправдал тебя, но я знаю правду. И я не успокоюсь, пока ты не заплатишь. Чимин не отвёл взгляда. — Если вы так уверены, — прошептал он, — почему вы всё ещё здесь? Почему вы не убили меня в первый же день? Чонгук замер. Вопрос повис в воздухе, как лезвие гильотины. Ответа не было. Вернее, был, но Чонгук не хотел его признавать. Он резко выпрямился. Отошёл к двери. На пороге обернулся. — Сегодня я не останусь. Спи. — Спокойной ночи, — тихо сказал Чимин. Чонгук захлопнул дверь и прижался спиной к стене в коридоре. Сердце колотилось так, словно он пробежал марафон. Руки дрожали. «Почему вы не убили меня в первый же день?» Он не знал ответа. Не хотел знать. Но слова Тэхёна звучали в ушах громче, чем когда-либо. «Ты влюбился в свою жертву». — Нет, — прошептал он в темноту. — Это месть. Только месть. Но впервые за четыре месяца его собственный голос не убедил его самого.

***

Всё началось с запаха. Чимин почувствовал его утром, едва открыв глаза. Густой, тяжёлый, пробирающий до костей — не просто альфий феромон, а нечто гораздо более первобытное. Так пахнет лесной пожар. Так пахнет зверь, вышедший на охоту. Гон. У Чонгука начался гон. Омежий инстинкт Чимина взвыл раньше, чем разум успел что-либо осознать. Тело помнило: гон альфы — это опасно. Это больно. Это может убить. Гонящийся альфа не контролирует себя, он ведом только одним — потребностью обладать, метить, брать. И горе тому омеге, который окажется рядом. Дверь открылась. Чонгук стоял на пороге. Он выглядел иначе, чем обычно. Всегда идеально уложенные волосы растрепаны, рубашка расстёгнута до середины груди, на висках — испарина. Глаза — тёмные, почти чёрные, с расширенными зрачками, пожирающими радужку. Он тяжело дышал, и воздух вокруг него вибрировал от напряжения. — Собирайся, — сказал он. Голос был низким, хриплым, с рычащими нотами. — Мы едем. — Куда? — прошептал Чимин, хотя уже знал ответ. Знал с того момента, как почувствовал запах. — В загородный дом. На несколько дней. Пока это не закончится. Чимин знал, что будет. Знал — и всё равно встал, всё равно собрал небольшую сумку, всё равно сел в машину. Потому что выбора не было. Потому что Чонгук всё равно забрал бы его — силой, если понадобится. Потому что гонящийся альфа не принимает отказов. Загородный дом стоял в лесу, вдали от города и чужих глаз. Двухэтажный, из тёмного дерева и стекла, с высокими окнами и глухим забором. Идеальное убежище. Идеальная клетка. Чонгук заглушил мотор и несколько секунд сидел неподвижно, сжимая руль побелевшими пальцами. Его тело сотрясала мелкая дрожь — не от холода, а от сдерживаемой силы. Когда он повернулся к Чимину, омега увидел, что его глаза полностью почернели. Зрачки заняли почти всю радужку. — Иди в дом, — приказал он. — Быстро. И не запирайся. Если ты запрешься, я выломаю дверь. Если попытаешься сбежать — догоню. Ты знаешь, чем это закончится. Чимин знал. Он вышел из машины и пошёл к дому. Ноги дрожали. Внутренний омега кричал: «Беги! Спрячься! Не пускай его к себе!» Но он продолжал идти. Потому что бежать было некуда. Потому что это было неизбежно. Дом внутри был просторным и холодным. Минималистичная мебель, камин, огромная кровать в спальне на втором этаже — Чимин заметила её, когда проходил мимо открытой двери, и вздрогнул. Эта кровать будет его алтарём. Его эшафотом. Чонгук вошёл следом. Запер дверь. Ключ положил в карман. — Поднимись наверх, — сказал он. — Я дам тебе час. Прими душ. Подготовься. — Подготовиться? — голос Чимина сорвался. — Как? Как я могу подготовиться к тому, что будет? Чонгук подошёл ближе. Его запах окутал омегу, как кокон — удушающий, жаркий, лишающий воли. Он наклонился к уху Чимина, и его дыхание обожгло кожу. — Это будет долго, — прошептал он. — Несколько дней. Может, больше. Я не буду сдерживаться. Я не могу сдерживаться — гон не позволяет. Я буду брать тебя столько, сколько потребуется моему зверю. И это будет больно. Очень больно. Но ты выдержишь. Потому что ты — мой. Понял? Чимин закрыл глаза. Слезы жгли веки, но он заставил себя не плакать. — Да, — прошептал он. — Хорошо. Иди. Час пролетел как одно мгновение. Чимин принял душ и сидел на краю огромной кровати, завернувшись в халат, который нашёл в ванной. За окном сгущались сумерки. Дом был тихим — только где-то внизу слышались тяжёлые шаги Чонгука. Зверь внутри него ждал. Готовился. Чимин знал, что будет. Он пережил достаточно ночей с Чонгуком, чтобы понимать механику процесса. Но гон — это другое. Гон — это не наказание. Это природа. Слепая, безжалостная, не знающая границ. Во время гона альфа теряет контроль полностью. Он может причинить травмы. Может сломать кости. Может довести до больницы. Может — до могилы. И Чонгук предупредил: он не будет сдерживаться. Дверь открылась. Чонгук стоял на пороге спальни, и Чимин едва узнал его. Это был не тот холодный, расчётливый садист, который месяцами ломал его словами. Это был зверь в человеческом обличье. Мышцы напряжены, вены вздуты на руках и шее, грудь тяжело вздымается. Он был полностью обнажён по пояс, и Чимин видел, как по его торсу стекают капли пота. Запах альфы заполнил комнату, вытесняя весь воздух. Их взгляды встретились. И Чимин увидел это — борьбу. Где-то глубоко в чёрных глазах Чонгука ещё теплился разум. Он боролся. Пытался сдержать зверя, который рвался наружу. — Беги, — сказал Чонгук. — Что? — Чимин вздрогнул. — Беги. Прячься. Сейчас. Пока я ещё могу дать тебе фору. Это не было милосердием. Это была охота. Зверю нужна была дичь. Зверю нужно было преследование. Чимин вскочил с кровати и бросился к двери. Чонгук посторонился, пропуская его, и омега побежал. Он не знал, куда бежит. Просто вниз по лестнице, через гостиную, в коридор первого этажа. Его сердце колотилось где-то в горле. Инстинкты орали: «Прячься! Найди нору! Забейся в угол!» Он нашёл кладовую под лестницей. Маленькую, тёмную, заставленную коробками. Забрался внутрь, закрыл дверь и замер, стараясь дышать как можно тише. В доме наступила тишина. Минута. Две. Пять. А потом — шаги. Медленные, тяжёлые. Чонгук спускался по лестнице. Каждая ступенька скрипела под его весом, и этот скрип был страшнее любого рыка. Зверь не спешил. Зверь знал, что добыча никуда не денется. — Чими-и-ин, — протянул он, и от этого голоса кровь застыла в жилах. — Я иду. Я чую тебя. Твой страх. Твой запах. Ты пахнешь так сладко... Шаги приближались. Чимин зажал рот ладонью. — Я знаю, где ты. Я всегда знаю. Дверь кладовой распахнулась. В проёме стоял Чонгук — огромный, тёмный, с хищной улыбкой на губах. Его глаза горели в полумраке, как два раскалённых угля. — Попался. Он схватил Чимина за лодыжку и вытащил из укрытия, несмотря на слабое сопротивление. Поднял на руки — легко, как пушинку, — и понёс обратно в спальню. — Нет... пожалуйста... — шептал Чимин, но его голос был слабым, сломленным. — Да, — ответил Чонгук. — Ты знаешь, что будет. Ты знал с самого начала. Он бросил омегу на кровать. Халат распахнулся, открывая бледное, дрожащее тело, покрытое старыми и новыми синяками. Чонгук навис над ним, упираясь руками в матрас, и на мгновение замер. — Ты боишься, — сказал он. — Я чувствую. Это правильно. Бойся. Но помни: ты — мой. Ты принадлежишь мне. И гон — это лишь часть твоего наказания. Это были последние слова, которые Чонгук сказал как человек. Дальше начался гон. Три дня. Три дня слились в один бесконечный, мучительный кошмар. Время потеряло смысл. День и ночь перемешались. Чимин переставал понимать, где заканчивается его тело и начинается чужое. Чонгук брал его снова и снова — на кровати, на полу, у стены, в душе. Иногда он был груб и жесток, иногда — странно, пугающе нежен. Его зверь не знал усталости. Его зверь не знал насыщения. Гон требовал выхода, и Чимин был единственным, кто мог этот выход дать. На второй день Чимин потерял голос. Кричать больше не получалось — только хрипеть, только всхлипывать в подушку, пока альфа продолжал двигаться. На третий день он перестал считать. Сколько раз? Десять? Двадцать? Он не знал. Его тело стало чужим, незнакомым, изломанным. Он больше не чувствовал боли — только общую, фоновую, как гул далёкого прибоя. Но самое странное — где-то посреди этого ада что-то изменилось. Он заметил это на исходе второго дня. Чонгук, всё ещё во власти гона, вдруг остановился. Просто замер, тяжело дыша, и посмотрел на него — не как зверь на добычу, а как человек на человека. — Чимин... — прошептал он. В его глазах мелькнуло что-то — может быть, осознание? Может быть, ужас перед тем, что он делает? Но гон накатил снова, и момент исчез. На третий день, когда гон начал отступать, Чонгук лёг рядом с обессиленным омегой и притянул его к себе. Просто прижал к груди — не для того чтобы взять, а для того чтобы держать. Его рука легла на спину Чимина, пальцы гладили позвоночник сквозь испарину. — Моё, — прошептал он в макушку омеги. — Только моё. Никому не отдам. Чимин не ответил. У него не было сил даже плакать. Но где-то в глубине души — там, где ещё теплилась искра его прежнего «я», — он почувствовал, что что-то изменилось. Чонгук впервые говорил не о наказании. Не о мести. Не о боли. Он говорил о принадлежности. И в этом «моё» было что-то новое. Что-то, чего Чимин не слышал раньше. Когда гон закончился окончательно, Чонгук долго лежал без движения, приходя в себя. Потом поднялся, принёс воду, влажные полотенца. Он не извинялся — Чон Чонгук никогда не извинялся, — но его движения были осторожными, почти бережными, когда он обтирал измученное тело омеги. — Всё, — сказал он. — Гон закончился. Ты выдержал. Чимин открыл глаза. Его взгляд был пустым, но губы дрогнули — не в улыбке, нет, но в чём-то похожем на горькое, измученное облегчение. — Я всё ещё здесь, — прошептал он. — Вы не убили меня. — Я не хотел тебя убивать, — ответил Чонгук, и сам удивился тому, что сказал. Они провели в загородном доме ещё два дня. Чонгуку нужно было восстановиться после гона, Чимину — после трёхдневного ада. Эти дни были странными — наполненными тишиной, почти комфортной, почти мирной. Как будто гон выжег из них обоих что-то тёмное и оставил после себя только усталость. Общую. Разделённую на двоих. Но затишье не могло длиться вечно. Впереди был особняк Чонов. Лира. Мать. И правда, которая всё ещё оставалась похороненной.

***

Вечер опустился на загородный дом душным, влажным покрывалом. После трёх дней гона Чонгук, казалось, должен был насытиться. Но стоило солнцу сесть за верхушки сосен, как его руки снова оказались на талии Чимина, притягивая омегу ближе. Он брал его грубо — без подготовки, без предупреждения, вжимая лицом в подушку. Кровать скрипела в такт резким, рваным толчкам. Чимин стонал — не потому что хотел, а потому что тело уже научилось реагировать. Чонгук сломал этот барьер месяц назад, и теперь омега больше не мог сдерживать звуки. Каждый стон был унижением. Каждый всхлип — подтверждением того, кем он стал. — Вот так, — прошептал Чонгук, наклоняясь к уху Чимина. Его дыхание обжигало. — Хороший омега. Мой омега. Его зубы сомкнулись на загривке Чимина — там, где кожа была уже покрыта следами старых укусов. Новая метка. Новая печать принадлежности. Чимин закусил губу, но стон всё равно вырвался — тихий, жалобный, полный боли и чего-то ещё, чему он не мог подобрать названия. Когда всё закончилось, Чонгук остался внутри. Он зарылся лицом в волосы омеги, обвил его талию рукой и задышал ровнее. Его хватка ослабла — альфа засыпал. Чимин чувствовал, как его сердцебиение замедляется, как тяжелеет рука на животе, как расслабляется тело, всё ещё прижимающее его к матрасу. Он подождал. Десять минут. Двадцать. Когда дыхание Чонгука стало глубоким и размеренным, Чимин осторожно, миллиметр за миллиметром, высвободился из его объятий. Альфа что-то пробормотал во сне, перевернулся на другой бок — но не проснулся. Чимин сел на кровати. Его тело болело. Между ног саднило. На бёдрах и запястьях темнели синяки. Он был в одних трусах и рубашке Чонгука — белой, слишком большой, пахнущей альфой. Другой одежды не было. Лучше сейчас, чем никогда. Мысль вспыхнула в голове, как искра. Он не планировал побег. Не готовился. Но момент был идеальным — Чонгук спит, дверь не заперта, лес рядом. Куда бежать? Не важно. Лишь бы подальше. Лишь бы туда, где нет этого дома, этой кровати, этих рук. Он босиком спустился по лестнице. Открыл входную дверь — та поддалась беззвучно, — и шагнул в ночь. Лес встретил его холодом и запахом хвои. Земля под босыми ступнями была влажной, колючей. Где-то ухала сова. Ветки цеплялись за рубашку. Чимин бежал, не оглядываясь, продираясь сквозь кусты, пока не выбрался на асфальтовую дорогу, разрезавшую лес пополам. Он остановился, тяжело дыша. Босые ноги были в ссадинах и крови, но он не чувствовал боли. Только свободу — пьянящую, страшную, почти забытую. Вдалеке показался свет фар. Машина. Чимин выбежал на середину дороги и замахал руками. Автомобиль — старый, потрёпанный внедорожник — затормозил в нескольких метрах от него. Из машины вышли мужчины. Один. Второй. Третий. Четвёртый. Пятый. Все альфы. Все крупные. От них пахло пивом, табаком и чем-то ещё — тёмным, голодным. — Ого, смотрите, кого тут носит, — протянул первый — коренастый, с щетиной и золотым зубом. — Омежка. Ночью. В лесу. В одной рубашке. — Помогите мне... — прошептал Чимин, но голос сорвался. Он вдруг осознал, как выглядит: полуголый, босой, в чужой мужской рубашке на голое тело, со следами укусов на шее. — Пожалуйста, мне нужно... — Конечно, поможем, — второй альфа, высокий, с татуировкой на шее, подошёл ближе. — Такому красивому омеге грех не помочь. Он протянул руку и коснулся талии Чимина. Пальцы сжались, притягивая омегу ближе. — Отпустите! — Чимин попытался вырваться, но третий альфа уже подошёл сзади и схватил его за волосы, запрокидывая голову. — Сладкий. Чей ты такой? Убежал от альфы? Зря. Мы тебя утешим. — Не трогайте! Пожалуйста! — Чимин боролся, царапался, кричал, но его уже окружили. Пять пар рук. Пять хищных улыбок. — Не дёргайся, омежка. Всё равно никто не услышит. Выстрел прозвучал как гром среди ясного неба. Тот, кто держал Чимина за талию, вдруг захрипел и рухнул на землю. Пуля прошла через его плечо — фонтан крови брызнул на асфальт. Чимин упал вместе с ним, больно ударившись коленями о дорогу. В ушах звенело. — Что за... Второй альфа не успел договорить. Из темноты, с опушки леса, на дорогу вышел Чонгук. Он был в одних штанах — босой, с обнажённым торсом, на котором ещё виднелись следы недавней близости. В одной руке он держал пистолет. В другой — нож, который, видимо, схватил с кухонного стола по пути. Его глаза — чёрные, безумные, звериные — горели в свете фар. — Я сказал — никто, — его голос был тихим, но в нём было столько ярости, что воздух вокруг, казалось, сгустился. — Никто не смеет трогать то, что принадлежит мне. Четверо оставшихся альф переглянулись. Они были крупными, сильными, привыкшими к дракам. Но то, что они увидели перед собой, не было человеком. Это был зверь в чистом виде. — Да нас четверо, псих! — крикнул один из них и бросился на Чонгука. Дальше началась бойня. Четверо против одного — казалось бы, шансов нет. Но это был не обычный альфа. Это был Чон Чонгук. В ярости. В гоне, который ещё не до конца отступил. Его зверь вышел на поверхность, и этот зверь не знал пощады. Первого он сбил с ног одним ударом — сломал челюсть, альфа отлетел в кювет и больше не поднялся. Второго — того, что с серьгой — впечатал в капот машины с такой силой, что стекло пошло трещинами. Удар. Ещё удар. Альфа обмяк. Третий попытался зайти сзади, но Чонгук, не оборачиваясь, ударил локтем назад — в лицо, в переносицу. Хруст костей. Кровь брызнула на асфальт. Четвёртый — водитель — попытался бежать. Чонгук догнал его в три прыжка, повалил на землю и начал бить. Кулаками. По лицу. Снова и снова. — НИКТО. НЕ. СМЕЕТ. ТРОГАТЬ. ЕГО. Каждое слово — удар. Альфа хрипел, пытался прикрыться руками, но это было бесполезно. Чонгук бил, пока тело под ним не перестало двигаться. Потом поднялся — тяжело дыша, весь в крови, своей и чужой, — и выстрелил в последнего, того, что корчился на земле с простреленным коленом. Выстрел. Тишина. Пятеро альф лежали на асфальте. Мертвы или умирали — Чонгуку было всё равно. Он повернулся к Чимину. Омега сидел на обочине, дрожа всем телом. Его глаза были широко раскрыты, губы дрожали. Он смотрел на мёртвые тела, на кровь, растёкшуюся по дороге, на Чонгука — окровавленного, дикого, страшного — и не мог вымолвить ни слова. Чонгук подошёл. Наклонился. Рывком поднял его на руки — не заботясь о том, что сам едва стоит на ногах. — Ты мой, — сказал он. Голос был хриплым, надломленным, но стальным. — Мой. Никто не имеет права касаться тебя. Никто. Чимин не сопротивлялся. Он был в шоке. Просто висел на руках альфы, как тряпичная кукла, и смотрел в чёрное небо над соснами.

***

В загородном доме Чонгук отнёс его в ванную. Поставил под душ, включил тёплую воду. Начал мыть. Там, где его касались. Талия. Волосы. Шея. Плечи. Он тёр кожу мочалкой — жёстко, почти до крови, словно хотел стереть не только грязь и чужой запах, но и само воспоминание о чужих прикосновениях. — Моё, — повторял он. — Моё. Никто не смеет. Чимин не отвечал. Он стоял под струями воды, закрыв глаза, и дрожал. Шок наконец накрыл его — глубокий, тёмный, как омут. Он перестал чувствовать своё тело. Перестал понимать, где реальность, а где кошмар. — Я хотел уйти, — прошептал он. — Я думал... лучше сейчас... — Ты никуда не уйдёшь. — Чонгук выключил воду и завернул его в полотенце. — Ты останешься здесь. Со мной. Навсегда. Он отнёс Чимина в спальню, уложил в кровать, укрыл одеялом. Сел рядом и смотрел, как омега проваливается в сон — тяжёлый, беспокойный, полный теней. Когда дыхание Чимина стало ровным, Чонгук спустился вниз.

***

В гостиной горел свет. Ким Тэхён сидел в кресле, закинув ногу на ногу, и потягивал виски из хозяйского бара. — Я всё решил, — сказал он вместо приветствия. — Трупы убраны. Машина утилизирована. Свидетелей нет. Местные копы получили анонимный звонок о пьяной драке — дело закроют за отсутствием состава. Ты чист. Чонгук кивнул. Прошёл к бару, налил себе виски, выпил залпом. — Как он? — спросил Тэхён. — Спит. Шок. — Неудивительно. — Тэхён отставил бокал и посмотрел на друга. — Знаешь, о чём я подумал, когда убирал твой бардак? — О чём? — О том, что ты говорил четыре месяца назад. Про тюрьму. Про то, как отдашь его альфам на растерзание. Помнишь? Чонгук замер. Бокал застыл на полпути к губам. — Там было бы не пять альф, — тихо сказал Тэхён. — Там было бы много. Очень много. Каждую ночь. По кругу. Пока не сдохнет. Ты сам это обещал. Тишина. — А сегодня, — продолжил Тэхён, — ты убил пятерых за то, что они просто прикоснулись к нему. — Это другое. — Да? Что именно другое? Чонгук молчал. Его пальцы, сжимавшие бокал, побелели. — Раньше ты хотел отдать его другим. Теперь ты убиваешь тех, кто просто смотрит в его сторону. — Тэхён встал и подошёл к другу. — Заметь, Чонгук. Просто заметь, как сильно ты изменился. Не анализируй. Не спорь. Просто заметь. Он похлопал Чонгука по плечу и направился к выходу. — Я еду домой. Дженни волнуется. Если что — звони. — Тэхён. — Да? Чонгук обернулся. Его лицо было бледным, уставшим, но в глазах — что-то, чего Тэхён не видел раньше. — Спасибо, — сказал он. Тэхён кивнул. И ушёл. Чонгук остался один. Он стоял посреди гостиной, глядя на свои руки — всё ещё в крови, своей и чужой, — и думал. «Ты убил пятерых за то, что они просто прикоснулись к нему». «Раньше ты хотел отдать его другим». Он закрыл глаза. Перед внутренним взором встало лицо Чимина — перепуганное, в слезах, когда чужие пальцы касались его волос. И он снова почувствовал это. Ярость. Слепую, всепоглощающую, готовую крушить всё на своём пути. Но теперь к ярости примешивалось что-то ещё. Страх. Страх потерять то, что он уже считал своим. — Нет, — прошептал он в пустоту. — Это месть. Просто месть. Но пустота не ответила. Она знала правду. И Чонгук тоже начинал её знать.

***

Чимин проснулся от жужжания. Звук был тонким, механическим, вибрирующим где-то совсем рядом. Он проникал в сон, разбивая его на осколки. Чимин открыл глаза, но сознание возвращалось медленно, неохотно, словно выплывало из густого тумана. Он лежал на животе. Щека прижата к подушке. Руки вытянуты вдоль тела. Простыня сбилась и сползла, обнажая спину до поясницы. В комнате было тепло, но кожа покрылась мурашками — не от холода, от предчувствия. Жужжание не прекращалось. — Не двигайся, — сказал Чонгук. Его голос был спокойным. Сосредоточенным. Чимин узнал этот тон — так альфа говорил, когда занимался чем-то важным. Работой. Документами. Или... наказанием. — Что вы делаете? — прошептал Чимин, пытаясь повернуть голову. — Я сказал — не двигайся. Будет больнее, если дернешься. И тогда Чимин почувствовал. Острая, вибрирующая боль в нижней части спины — чуть выше поясницы, слева, там, где кожа была самой тонкой и чувствительной. Игла. Это была игла. Татуировочная машинка вонзалась в его плоть, оставляя чёрный след. — Нет... — Чимин попытался отползти, но Чонгук свободной рукой прижал его за плечо к матрасу. — Нет, пожалуйста, не надо... — Лежи. Я почти закончил. — Пожалуйста... я не хочу... — Ты не хочешь? — Чонгук усмехнулся, и в его голосе послышались те самые холодные, жестокие ноты, которые Чимин так хорошо выучил за четыре месяца. — А я не хотел хоронить сестру. Не хотел терять отца. У всех есть свои «не хочу». Но реальность не спрашивает. Игла продолжала свой путь. Чимин вцепился зубами в подушку, пытаясь сдержать крик. Боль была не невыносимой — после трёх дней гона его болевой порог изменился, — но унизительной. Мучительной. Каждое прикосновение иглы ощущалось как клеймо. Как приговор. Слезы потекли по щекам. — Не плачь, — сказал Чонгук, не прекращая работу. — Должен же я как-то отметить свою собственность. Ты ведь сбежал. Ты пытался уйти. А я не люблю, когда мои вещи теряются. — Я не вещь... — Ты — всё, что я скажу. Ты — моя вещь. Мой муж. Моя собственность. И теперь у тебя будет доказательство. Навсегда. Игла сделала последний штрих, и жужжание стихло. Чонгук отложил машинку и промокнул татуировку салфеткой, смоченной в антисептике. Кожу защипало. Чимин вздрогнул. — Готово, — сказал Чонгук. — Хочешь посмотреть? Он помог омеге подняться — не грубо, но властно — и подвёл к зеркалу в полный рост, стоявшему в углу спальни. Чимин, всё ещё в полусне и шоке, повернулся спиной к зеркалу и через плечо посмотрел на своё отражение. На пояснице, слева, алела свежая татуировка. Небольшая, но чёткая. Изящная, даже красивая, если бы не её значение. Чон. Один иероглиф. Фамилия. Клеймо собственника. — Теперь каждый, кто увидит тебя, будет знать, кому ты принадлежишь, — сказал Чонгук, вставая за его спиной. Он положил руки на плечи Чимина и заглянул в его заплаканные глаза через зеркало. — Это моя месть, Чимин. Моя месть. Ты думал, что сбежишь? Ты думал, что сможешь забыть? Нет. Ты будешь носить это до самой смерти. Каждый день. Каждую минуту. Ты будешь помнить, кто ты. Чимин смотрел на иероглиф. Слезы текли по его щекам, капали на грудь, на пол. Он не мог отвести взгляд. Чон. Его кожа больше не была его. Его тело больше не было его. Ничего не было его. — За что? — прошептал он. — Я не убивал. Я не виноват. За что вы так со мной? — Ты знаешь за что, — ответил Чонгук. — Сани. Отец. Четыре месяца назад. Я обещал, что ты заплатишь. И ты платишь. Он развернул Чимина к себе лицом. Взял за подбородок, заставляя поднять голову. Большим пальцем стёр слезу с его щеки — жест почти нежный, но глаза оставались холодными. — А теперь, — сказал он, — раз уж ты проснулся... Он толкнул его обратно на кровать. Чимин упал на спину, больно ударившись свежей татуировкой о матрас, и вскрикнул. Но крик потонул в рыке альфы — Чонгук уже навис над ним, прижимая к постели, раздвигая колени. — Нет... не сейчас... пожалуйста... мне больно... — Больно? — Чонгук усмехнулся. — Хорошо. Ты должен запомнить этот день. Боль поможет. Он не стал ждать, не стал готовить. Просто взял — грубо, резко, безжалостно. Чимин закричал, вцепившись пальцами в простыню, но это ничего не изменило. Альфа двигался жёстко, глубоко, причиняя боль с каждым толчком. — Ты — мой, — повторял он, наклоняясь к уху омеги. — Мой. Никто не отнимет тебя. Никто не поможет тебе. Ты будешь здесь всегда. Чимин плакал. Слезы заливали лицо, смешивались с потом, капали на подушку. Он больше не кричал — не было сил. Только тихо, беззвучно всхлипывал, пока его тело сотрясалось от чужих движений. Это было не просто изнасилование. Это было утверждение власти. Финальный аккорд. Последний штрих к его клейму. Чонгук кончил в него — глубоко, до конца, не спрашивая разрешения, не заботясь о последствиях. Замер на мгновение, тяжело дыша, прижимаясь лбом к плечу Чимина. Потом поднялся. — Теперь ты полностью мой, — сказал он. — Снаружи и внутри. Татуировка не даст забыть. А остальное... посмотрим. Он накинул халат и вышел, оставив Чимина одного. Омега лежал на кровати, глядя в потолок. По ногам текло, простыня под ним была влажной и липкой. Татуировка на пояснице пульсировала тупой болью. Внутри всё горело. Он не плакал больше. Слезы кончились, как кончалось всё в его жизни. Он просто лежал и думал о том, что Чонгук сказал. «Теперь ты полностью мой». И самое страшное — это было правдой. Он больше не принадлежал себе. Ни телом, ни душой, ни именем. Даже кожа на его спине теперь носила чужую фамилию. Чимин медленно, превозмогая боль, перевернулся на бок и свернулся калачиком. Рука потянулась к пояснице, пальцы осторожно коснулись воспалённой кожи. Он не видел иероглифа, но чувствовал его. Горел. Жёг. Кричал. Чон. Он закрыл глаза. Где-то глубоко внутри, под слоями боли, унижения и пустоты, что-то шевельнулось. Что-то тёмное. Что-то отчаянное. Он больше не мог ждать, что его спасут. Не мог надеяться, что Чонгук одумается. Не мог верить в справедливость. Если он хотел выжить — по-настоящему выжить, не просто существовать, — он должен был что-то изменить. Но сейчас... сейчас у него не было сил даже дышать. Он уснул — или провалился в забытье, — и ему снилась Сани. Она стояла в лесу, босая, в белом платье, и махала ему рукой. «Иди сюда, — говорила она. — Здесь хорошо. Здесь нет боли». Он почти пошёл к ней. Почти. Но что-то держало его. Что-то, чего он не мог понять. Когда он проснулся, за окном было темно. Татуировка всё ещё горела. Внутри всё ещё саднило. Но он был жив. Пока жив.

***

Это случилось через несколько дней после татуировки. Чимин больше не разговаривал. Не спорил, не просил, не плакал — по крайней мере, вслух. Он выполнял приказы, как автомат: готовил завтрак, мыл полы, терпел тычки Лиры, ложился в постель, когда приходил Чонгук. Но из его глаз ушло всё — даже страх. Даже боль. Осталась только пустота. Чонгук замечал это. Не мог не заметить. Омега, который раньше хотя бы вздрагивал от его прикосновений, теперь лежал неподвижно, глядя в потолок, и ждал, когда всё закончится. Это должно было радовать — цель была близка, сломленность почти достигнута, — но почему-то не радовало. Что-то было не так. Он хотел уничтожить Чимина — да. Но теперь, когда омега действительно начал исчезать, превращаясь в живую куклу, Чонгук чувствовал... пустоту. Словно он сломал игрушку раньше, чем наигрался. Словно победа оказалась не такой сладкой, как он ожидал. В тот вечер он вернулся домой рано — снова рано, Тэхён был бы доволен, — и застал Чимина в его комнате. Омега сидел на полу, прислонившись спиной к кровати, и смотрел в стену. На коленях лежала старая фотография — та самая, которую Чонгук не видел раньше. Потрёпанная, с загнутыми уголками, сделанная явно на дешёвый телефон и распечатанная в уличном автомате. На ней были двое. Чимин — моложе, счастливее, с живыми глазами. И Сани — смеющаяся, обнимающая его за плечи. Они стояли на фоне какой-то забегаловки, держа в руках стаканчики с кофе. Обычный день. Обычное счастье. Которого больше нет. Чонгук замер в дверях. — Откуда у тебя это? — спросил он. Чимин не вздрогнул. Не испугался. Просто поднял голову и посмотрел на альфу своими пустыми глазами. — Сани подарила. В день нашего знакомства. Три года назад. — Ты никогда не показывал эту фотографию. — Вы никогда не спрашивали. — Чимин опустил взгляд обратно на снимок. — Вы вообще никогда ни о чём не спрашивали. Вы просто решили, что я убийца, и начали наказывать. Вам не нужны были ответы. Вам нужна была боль. Чонгук вошёл в комнату. Сел в своё кресло — то самое, с которого он месяцами изливал на омегу потоки ненависти. Теперь он молчал. Ждал. И Чимин заговорил. — Я встретил её три года назад, — начал он тихо. — Была зима. Холодная, мокрая, сеульская зима. Я только что потерял работу — третью за полгода. Хозяин сказал, что омеги слишком слабые для физического труда. Я шёл по улице и думал, что мне незачем жить. Сирота. Одиночка. Никому не нужный. Я стоял на мосту и смотрел на воду, и думал — а не проще ли? Он сделал паузу. Пальцы гладили край фотографии. — Она появилась из ниоткуда. Просто подошла и спросила: «Эй, ты в порядке?» Я не ответил. А она не ушла. Стояла рядом и говорила о какой-то ерунде — о погоде, о кофе, о том, что в этом районе лучшее ттокпокки. Говорила и говорила, пока я не начал слушать. А потом она сказала: «Пойдём, я угощу тебя кофе. У тебя такой вид, будто ты не ел три дня». — Я не ел четыре, — прошептал Чимин. — Она купила мне рамён. Заплатила из своих карманных денег. Я потом узнал, что она из богатой семьи — гораздо позже. Она скрывала это. Не хотела, чтобы я чувствовал себя обязанным. Она просто... была рядом. Просто стала моим другом. Чонгук слушал. Его лицо было каменным, но пальцы, сжимавшие подлокотник кресла, побелели. — Она была единственной, — продолжал Чимин. — Единственной, кто не отвернулся от меня. Единственной, кто не назвал ошибкой. Она говорила, что сирота — это не приговор. Что я достоин любви. Что когда-нибудь всё наладится. Она врала, конечно. Но мне было всё равно. Я верил ей, потому что больше верить было некому. Он перевернул фотографию. На обороте были корявые буквы — послание от Сани, написанное её рукой: «Чимин-и, ты лучший! Не грусти! Твоя Сани». — Однажды, — сказал Чимин, и его голос дрогнул впервые за весь рассказ, — примерно год назад, на меня напали. Альфа. Незнакомый. Он подстерёг меня вечером у дома, затолкал в переулок. Пытался изнасиловать. Я кричал, но никто не пришёл. Никто, кроме Сани. Чонгук напрягся. — Она услышала. Она была в моей квартире — ждала меня, у нас были ключи друг от друга. Она выбежала на улицу и бросилась на альфу. С пустыми руками. Просто... набросилась на него, царапалась, кричала, звала полицию. Он ударил её — вот сюда, — Чимин коснулся своего виска. — У неё остался шрам, она потом прикрывала его чёлкой. Но она не отступила. Она держалась, пока альфа не испугался и не убежал. А потом она сидела со мной на грязном асфальте, обнимала меня и говорила: «Всё хорошо, я здесь, я рядом, он больше не придёт». Чимин поднял глаза на Чонгука. И впервые за долгое время в этих глазах что-то было — не пустота, а бесконечная, всепоглощающая боль. — Ваша сестра спасла меня, — сказал он. — Она рисковала жизнью ради меня. А вы думаете, что я убил её? Вы думаете, что я мог причинить ей вред? Она была для меня всем. А теперь её нет. И единственный, кто мог бы понять мою боль, — это вы. Но вы вместо этого... Он осёкся. Отвернулся. Слеза — одна-единственная — скатилась по его щеке и упала на фотографию. — Вы вместо этого решили меня уничтожить. Тишина. Долгая. Тяжёлая. Густая, как кровь. Чонгук сидел неподвижно. Его лицо не выражало ничего — та же ледяная маска, что и всегда. Но внутри что-то треснуло. Что-то, о чём он отказывался думать. — Ты... — начал он, но осёкся. — Я не убивал её, — закончил за него Чимин. — Я знаю, вы не верите. Но это правда. И однажды — не знаю когда — вы это поймёте. Только будет поздно. Потому что к тому времени от меня ничего не останется. Чонгук встал. Подошёл к окну и уставился в темноту. Его спина была прямой, напряжённой, как натянутая тетива. — Ты — ходячая катастрофа, — сказал он наконец. Чимин не ответил. — Все, кто к тебе прикасаются, страдают. Моя сестра рисковала жизнью ради тебя — и погибла. Тот альфа в переулке — если бы не ты, он бы не тронул её. Ты притягиваешь несчастья. Ты — чёрная дыра, которая засасывает всех, кто окажется рядом. — Я знаю, — прошептал Чимин. — Я знаю. Поэтому я и стоял на том мосту три года назад. Я хотел избавить мир от себя. Но Сани не дала мне. А теперь её нет. И я снова здесь. Только теперь моста нет. Есть только вы. Чонгук обернулся. Их взгляды встретились. Лёд и пепел. Ненависть и боль. — Ты не знаешь, что такое боль, — сказал Чонгук. — Ты думаешь, что знаешь. Но это не так. — Боль — это когда единственный человек, который тебя любил, умирает у тебя на руках, — тихо ответил Чимин. — А все остальные думают, что ты убийца. Вот что такое боль. Чонгук ничего не сказал. Он вышел из комнаты, плотно закрыв дверь. В коридоре он остановился. Прислонился спиной к стене и закрыл глаза. Перед внутренним взором встала Сани — та, которую он помнил: маленькая, смешливая, с дурацкими рисунками на салфетках. Она всегда лезла куда не надо. Всегда защищала слабых. Всегда верила в людей больше, чем следовало. Если она спасла этого омегу от насильника... если она дружила с ним три года... если она писала ему записки и дарила фотографии... «Она была мне всем». Чонгук сжал кулаки. — Это ничего не меняет, — сказал он себе. — Он всё ещё мог убить её. Он всё ещё был там. Он всё ещё виновен. Но голос Тэхёна снова зазвучал в голове: «Ты убил пятерых за то, что они просто прикоснулись к нему. Раньше ты хотел отдать его другим. Заметь, как сильно ты изменился». И голос Дженни: «Он пожалеет. Однажды он посмотрит на Чимина по-настоящему и пожалеет». Чонгук открыл глаза. Пошёл в кабинет. Налил виски. Выпил залпом. Потом ещё. И ещё. Но алкоголь не помогал. Потому что впервые за четыре месяца он не знал, что чувствует. И это было страшнее всего.

***

Благотворительный вечер «Чон Индастриз» был событием года. Огромный банкетный зал в отеле «Синра», хрустальные люстры, шампанское рекой, сливки сеульского общества. Журналисты у входа, вспышки камер, аромат дорогих духов и денег. Семья Чон присутствовала в полном составе — этого требовал статус. Чонгук стоял у бара и нервно постукивал пальцами по стойке. Он ненавидел эти мероприятия. Ненавидел фальшивые улыбки, пустые разговоры, липкие взгляды омег, которые вились вокруг него, как мотыльки вокруг лампы. Но сегодня его раздражало не это. Сегодня его раздражало ожидание. — Где он? — пробормотал он, бросив взгляд на часы. — Сколько можно? Мать и Лира уже были здесь. Госпожа Миран — в тёмно-синем шёлке, с безупречной укладкой, — беседовала с кем-то из партнёров. Лира — в чёрном, с острыми плечами и хищным макияжем — стояла в стороне, потягивая шампанское и разглядывая гостей с видом королевы, недовольной подданными. Они уехали раньше, оставив Чонгука ждать Чимина. — Почему омеги всегда так долго собираются? — процедил Чонгук. — Уф. Невыносимо. Он уже собирался послать водителя с приказом везти Чимина как есть, хоть в пижаме, когда дверь в зал открылась. И он вошёл. Чимин. Чонгук замер. Его пальцы, сжимавшие бокал, ослабли — стекло чуть не выскользнуло. Омега был в красном. Костюм — идеально скроенный, сидящий по фигуре, как вторая кожа — горел под светом люстр, как пламя. Узкие брюки подчёркивали длинные, стройные ноги. Пиджак облегал тонкую талию, под ним — шёлковая рубашка без воротника, оставляющая открытой изящную шею. Никаких украшений, кроме единственной серебряной серёжки в ухе. Макияж был лёгким, почти незаметным — только тени, придающие глубину глазам, и блеск на губах. Волосы — светлые, мягкие — уложены волнами, открывая лоб. Он был... безумно красив. Словно другой человек. Не тот сломленный, заплаканный омега с татуировкой на пояснице. Не уставшая, избитая кукла, которая месяцами мыла полы и терпела унижения. А кто-то... кто-то, кем он мог бы стать, если бы жизнь не раздавила его. Чонгук не мог отвести взгляд. Он смотрел, как Чимин спускается по лестнице — медленно, осторожно, явно нервничая, — и чувствовал, как сердце пропускает удар. За ним — второй. А потом Чимин улыбнулся. Это была первая улыбка, которую Чонгук видел на его лице. Не кривая гримаса боли, не горькая усмешка — настоящая улыбка. Робкая, чуть испуганная, адресованная не ему — кому-то из гостей, кто поприветствовал омегу у входа, — но от этого не менее прекрасная. Чонгук увидел его зубы. Ровные, белые. И ямочки. Две маленькие ямочки на щеках, которые появлялись, когда он улыбался. Ямочки. Он не знал, что у Чимина есть ямочки. За пять месяцев он ни разу не видел, как омега улыбается. Ни разу. — Чонгук? — Тэхён возник рядом, как всегда неожиданно. — Ты в порядке? Ты побледнел. — Я в порядке, — ответил Чонгук. Но его голос прозвучал странно — глухо, надломленно. Тэхён проследил за его взглядом. Увидел Чимина. Присвистнул. — Ничего себе. Я, конечно, знал, что он симпатичный, но чтобы настолько... — Он замолчал, заметив выражение лица друга. — О. Понятно. — Что тебе понятно? — Ничего. Совсем ничего. — Тэхён сделал глоток из своего бокала и отошёл, пряча улыбку. Чимин вошёл в зал. Гости оборачивались. Альфы провожали его взглядами — оценивающими, голодными. Омеги перешёптывались. Никто не знал его в лицо — семья Чон не афишировала скандальный брак, — но все чувствовали: этот омега — кто-то особенный. Лира, стоявшая у колонны, поперхнулась шампанским. Её лицо исказилось от злости. Она открыла рот, чтобы что-то сказать, но передумала, заметив Чонгука. Госпожа Миран посмотрела на Чимина долгим взглядом. Что-то промелькнуло в её глазах — не ненависть, не презрение, а скорее... удивление. Словно она впервые увидела в нём не убийцу дочери, а кого-то другого. Чонгук поставил бокал на стойку и пошёл навстречу. — Ты... — начал он, но осёкся. Чимин поднял на него глаза. В них всё ещё была тревога — он не знал, как альфа отреагирует на его появление. Не знал, последует ли наказание за эту красоту. Не знал, что Чонгук сейчас чувствует. — Я опоздал, — сказал Чимин тихо. — Простите. Я не мог выбрать... — Ты... — Чонгук снова осёкся. Он хотел сказать «ты выглядишь нормально». Или «сойдёт». Или что-то холодное, равнодушное, в его обычном стиле. Но слова застряли в горле. Потому что это было не «нормально». Это было... потрясающе. — Красный тебе идёт, — сказал он наконец. Голос прозвучал хрипло. Чимин моргнул. Он явно не ожидал комплимента. Его щёки чуть порозовели — настоящий румянец, не макияж. — Спасибо, — прошептал он. Они стояли друг напротив друга посреди шумного зала, и мир вокруг них словно замер. Вспышки камер, разговоры, музыка — всё это отошло на второй план. Чонгук смотрел на Чимина, и впервые за пять месяцев он не видел в нём мишень. Не видел убийцу. Не видел грязь и ошибку природы. Он видел красивого омегу. С ямочками. С блестящими глазами. С дрожащими ресницами. И это пугало его до чёртиков. — Пойдём, — сказал он, беря Чимина под локоть. — Не отходи от меня. Здесь много альф. Я не хочу повторения того, что было. Чимин кивнул. Он позволил увести себя вглубь зала, чувствуя тепло чужой руки на своём локте. И где-то глубоко внутри — там, где ещё теплилась искра жизни, — он почувствовал что-то странное. Что-то, похожее на надежду. Глупую, опасную, ненужную надежду. Весь вечер Чонгук не отходил от него. Представлял партнёрам как «моего супруга», не вдаваясь в подробности. Пресекал любые попытки чужих альф приблизиться. Держал руку на его талии — собственнически, но уже не грубо. И каждый раз, когда Чимин улыбался — гостям, официантам, Тэхёну, — он ловил себя на том, что смотрит на эти ямочки. И не может насмотреться. — Ты пялишься, — шепнул Тэхён, проходя мимо. — Все заметили. — Я не пялюсь. — Пялишься. Но ничего, это даже мило. Продолжай. Чонгук хотел огрызнуться, но не успел — Тэхён уже исчез. Поздно вечером, когда мероприятие подошло к концу, они вернулись в особняк. Чимин, уставший, но странно оживлённый, направился к себе. Чонгук остановил его у лестницы. — Сегодня ты... — он помедлил. — Всё прошло хорошо. — Спасибо, — тихо сказал Чимин. И снова улыбнулся. Не широко, не ярко — чуть-чуть. Но достаточно, чтобы ямочки снова появились. Чонгук смотрел на него несколько секунд. Потом кивнул и пошёл в кабинет. Всю ночь он сидел там с бокалом виски, глядя в стену, и думал. О ямочках. О красном костюме. О том, как Чимин улыбнулся впервые за пять месяцев. И о том, что он больше не хочет, чтобы эта улыбка исчезала.

***

случилось случайно. Чимин убирал кабинет Чонгука — одну из немногих комнат, куда ему разрешалось заходить. Альфа был на работе, Лира уехала по делам, госпожа Миран отдыхала в своей спальне. Дом был тих, пуст и почти спокоен. Он протирал пыль с книжных полок, когда заметил коробку. Обычную картонную коробку, задвинутую в дальний угол, за старые папки с документами. Он видел её раньше, но никогда не открывал — не имел права касаться вещей Чонгука без разрешения. Но сегодня что-то заставило его остановиться. Коробка была подписана: «Дело Сани. Улики». Чимин замер. Сердце забилось быстрее. Он знал, что не должен. Знал, что это нарушение всех правил. Но руки сами потянулись к крышке, сняли её, отложили в сторону. Внутри лежали папки. Фотографии с места преступления. Показания свидетелей. Копии отчётов из полиции, которые Чонгук получил по своим каналам. Чимин видел всё это раньше — его адвокат показывал эти материалы, когда готовил защиту. Ничего нового. Он уже собирался закрыть коробку, когда заметил кое-что ещё. Отдельный файл, не из полиции. Частный детектив, нанятый Чонгуком после суда, составил свой отчёт. Чимин открыл его и начал читать. Анализ крови. Третья группа. Не совпадает ни с Чон Сани, ни с Пак Чимином. Это он знал. Предварительный анализ ДНК показывает высокую вероятность родства с семьёй Чон. Чимин нахмурился. Этого в материалах суда не было. Детектив провёл дополнительную экспертизу — тихо, без огласки. И вывод был ошеломляющим. Кровь принадлежит лицу, состоящему в близком родстве с Чон Сани. Вероятность — сиблинг. Анализ исключает отца (Чон Джинхо, группа крови не совпадает). Предположительный источник — старшая сестра, Чон Лира. Мир пошатнулся. Чимин перечитал строчку трижды. Четырежды. Пять раз. Кровь принадлежит Лире. Он опустился на стул, чувствуя, как пол уходит из-под ног. В голове зашумело. Лира. Это была Лира. Она была там. Она была в квартире Сани в тот вечер. Это её кровь осталась на ковре. Это её руки оставили следы удушения на шее Сани. Лира убила свою сестру. И подставила его. Дом был пуст. Чонгук задерживался на работе, мать уехала на встречу с подругой. Только Лира осталась — она сидела в гостиной с бокалом вина, листая журнал. Когда Чимин вошёл, она даже не подняла головы. — Что тебе нужно? — бросила она. — Если ты пришёл убирать, то... — Я знаю. Лира замерла. Её пальцы, державшие страницу, напряглись. — Что ты знаешь? — спросила она медленно. — Я знаю, что это вы убили Сани. Тишина. Долгая. Звенящая. А потом Лира рассмеялась. Это был не обычный смех — не весёлый, не злой даже. Это был смех человека, который слишком долго носил маску и наконец получил разрешение её снять. Высокий, истеричный, почти безумный. Она отложила журнал и поднялась с кресла. Её глаза горели — не ненавистью, а чем-то гораздо более тёмным. Чем-то, что зрело годами. — Ну наконец-то, — сказала она. — Я ждала, когда кто-нибудь узнает. Думала, это будет Чонгук. Или детектив. Или мать. Но ты... — она усмехнулась. — Ты, жалкий омега, который даже защитить себя не может. Ты докопался до правды. Впечатляет. — Как вы могли? — прошептал Чимин. — Она была вашей сестрой... — СВОДНОЙ сестрой! — рявкнула Лира. — Дочерью первой жены отца! Той шлюхи, которую он любил больше, чем мою мать! Сани была не просто сестрой — она была напоминанием. Её мать умерла, и отец перенёс всю свою любовь на неё. Сани была идеальной. Сани была любимой. Сани была той, кого он хотел видеть наследницей, а не меня. Меня — его законную дочь! Чимин отшатнулся. Лира шагнула ближе. — Она играла роль, — продолжала она. — Все думали, что она ангел. Милая, добрая, талантливая. Все её обожали. Даже ты. Даже Чонгук, который вообще никого не любит. А я? Я была старшей. Я должна была унаследовать всё. Но нет — Сани была светом в окошке. Сани была смыслом жизни отца. Сани, Сани, Сани... — И вы убили её, — сказал Чимин. — Я пришла к ней в тот вечер, — сказала Лира, и её голос стал тише, жёстче. — Мы поссорились. Она сказала, что не хочет иметь ничего общего с корпорацией. Что ей всё равно на наследство. Что она хочет просто жить — рисовать свои дурацкие картинки, дружить с уличными омегами и быть счастливой. Как будто счастье — это то, что можно просто взять и получить! Она была дурой. Идеалисткой. Дурой, которая ничего не понимала в реальной жизни. — Она была лучшим человеком, которого я знал, — прошептал Чимин. — Она была слабой! — Лира ударила кулаком по столу. — И когда она сказала, что уходит из семьи, что отказывается от всего, — я не выдержала. Я схватила её за горло. Я хотела просто заткнуть её. Просто чтобы она перестала говорить. Но она сопротивлялась. И я... — она замолчала, глядя на свои руки. — Я сжала сильнее. Чимин смотрел на неё, и его трясло. Не от страха — от гнева. От боли. От осознания того, что все эти месяцы он страдал за преступление, которого не совершал. А настоящий убийца стоял перед ним и смеялся. — Вы подставили меня, — сказал он. — Конечно. — Лира пожала плечами. — Ты был идеальным козлом отпущения. Ты был там. Ты был никем. Кто поверит сироте-омеге против семьи Чон? Я думала, Чонгук уничтожит тебя. Убьёт. Сгноит в тюрьме. Идеальный план. Я не ожидала только одного. — Чего? — Что он станет неженкой. — Лира скривилась. — Мой брат. Чон Чонгук. Который никогда никого не жалел. Который строил империю на жестокости. Он должен был раздавить тебя и забыть. А вместо этого... — она посмотрела на Чимина с отвращением. — Вместо этого он защищает тебя. Убивает ради тебя. Смотрит на тебя так, словно ты — что-то ценное. Ты испортил его. Чимин молчал. — Я хочу, чтобы ты ушёл, — сказала Лира. — Сегодня. Сейчас. Собери свои вещи и исчезни из этого дома. Из нашей семьи. Из его жизни. И тогда я, может быть, пощажу его. — Что? — Ты слышал. — Лира подошла ближе, и её голос стал тихим, почти интимным. — Если ты останешься, я убью Чонгука. Я уже убила сестру. Я могу убить и брата. Мне плевать. Я зашла слишком далеко, чтобы останавливаться. Чимин почувствовал, как кровь отливает от лица. — Вы не посмеете... — Посмею. Я всё продумала. Это будет выглядеть как несчастный случай. Или как самоубийство. Или — о, это мой любимый вариант — как убийство, совершённое его драгоценным супругом. Ты снова будешь виновен. Снова будешь наказан. Только в этот раз по-настоящему. — Вы чудовище. — Я — старшая дочь семьи Чон. — Лира улыбнулась. — Я беру то, что моё по праву. И я не позволю какому-то омеге-подстилке и моему слабому брату мне помешать. Чимин стоял неподвижно. Его сердце колотилось, мысли путались. Он думал о Чонгуке — о том, как он защитил его от Лиры. Как убил пятерых альф на дороге. Как смотрел на него в красном костюме, потеряв дар речи. Чонгук изменился. Он больше не был тем монстром, который обещал уничтожить его. Где-то под слоями жестокости, ненависти и боли появилось что-то другое. Что-то, ради чего стоило бороться. — Я уйду, — сказал он. Лира подняла брови. — Но с условием, — продолжил Чимин. — Вы больше никому не причините вреда. Вы оставите Чонгука в покое. Вы оставите свою мать в покое. Хватит крови. Хватит мести. Вы уже убили сестру. Вы уже разрушили достаточно жизней. Я уйду — и никто никогда не узнает, что я знаю. Я никому не скажу. Ни Чонгуку, ни полиции, никому. Клянусь. Лира долго смотрела на него. Её глаза сузились, оценивая. — Ты правда готов уйти? — спросила она. — Отказаться от всего? От него? — Я не отказываюсь от него. — Чимин поднял голову, и в его взгляде впервые за долгое время появилась сила. — Я защищаю его. От вас. Потому что вы не остановитесь. Потому что вы убьёте его, если я останусь. И я... я не могу этого допустить. — Ты любишь его? — Лира скривилась. — Ты, жалкий омега, которого он насиловал, унижал, клеймил, как скот, — ты его ЛЮБИШЬ? Чимин не ответил. Но молчание было красноречивее слов. Лира усмехнулась. — Какая ирония. Ладно. Иди. Исчезни. И молись, чтобы я не передумала. Она развернулась и вышла из гостиной, оставив Чимина одного. Он стоял посреди комнаты, глядя на дверь, за которой исчезла убийца Сани. Его руки дрожали. В горле стоял ком. Но он не плакал. Он думал о Чонгуке. О том, как тот держал его ночью, после гона. О том, как сказал «красный тебе идёт». О том, как убил пятерых, чтобы защитить его. Чимин не знал, любит ли он его. Но он знал, что не хочет, чтобы Чонгук умер. Поэтому он уйдёт. Исчезнет, как требовала Лира. Унесёт правду с собой. Даже если это разобьёт его сердце на части.

***

Чимин не ушёл сразу. Он дал себе неделю. Одну неделю. Семь дней, чтобы прожить их так, как он никогда не жил раньше — счастливо. Семь дней, чтобы запомнить, каково это: не бояться, не прятаться, не ждать удара. Семь дней, чтобы украсть у судьбы то, что ему никогда не принадлежало. Он знал, что уйдёт. Лира дала ему время до конца месяца — она не уточняла точную дату, и это был его шанс. Он исчезнет, как обещал. Но перед этим он позволит себе побыть человеком. Просто человеком. Может быть, впервые в жизни.

***

День первый. Утро началось с тошноты. Чимин проснулся рано — за окном ещё только занимался рассвет, — и его тут же скрутило. Он едва успел добежать до ванной. Тошнило сильно, до рези в животе, до слёз в глазах. Сначала он подумал — отравление. Или стресс. Или очередная порция соли, которую Лира заставила его съесть на прошлой неделе. Но потом он вспомнил. Вспомнил гон. Вспомнил, сколько раз Чонгук брал его за те три дня. Вспомнил, что альфа ни разу не предохранялся. Он сидел на холодном полу ванной, прижимая ладонь к животу, и боялся поверить. Тест он купил в аптеке на углу — тайком, натянув капюшон до самых глаз. Две полоски проявились почти сразу. Чимин смотрел на них, и мир вокруг него качался. Беременность. У него будет ребёнок. Ребёнок Чонгука. Он опустился на край ванны, всё ещё держа тест в дрожащих пальцах, и положил вторую руку на живот — плоский, ещё не изменившийся. — Ты здесь, — прошептал он. — Ты уже здесь. Мысли путались. Как он уйдёт теперь? Как он будет жить, зная, что носит ребёнка? Как он справится один? «Ничего не могу дать», — подумал он. — «У меня нет денег, нет дома, нет будущего. А он меня ненавидит». Но потом в груди что-то дрогнуло. Что-то тёплое, упрямое, почти забытое. — Мы справимся, — прошептал Чимин, поглаживая живот. — Мы справимся. Вдвоём. Я не знаю как. Но мы справимся. Он не знал, правда ли это. Но впервые за долгие месяцы он почувствовал, что у него есть что-то своё. Что-то, что никто не отнимет. Даже Чонгук. Даже Лира. Даже весь мир.

***

День второй. Чимин вошёл в гостиную с подносом в руках. Чай — зелёный, с жасмином, как любила госпожа Миран. И картина. Небольшой холст в простой деревянной рамке. Госпожа Миран сидела в своём кресле у окна. Она выглядела уставшей — последние дни дались ей тяжело, хотя Чимин не знал почему. Может быть, она тоже чувствовала, что что-то надвигается. Может быть, просто устала ненавидеть. — Что это? — спросила она, увидев картину. — Это... это Сани нарисовала, — тихо сказал Чимин. — Давно. Ещё когда мы только познакомились. Она говорила, что это её любимая работа. Не самая лучшая, но любимая. Она нарисовала её после того, как спасла меня в переулке. Госпожа Миран взяла картину. На ней был изображён рассвет над рекой Ханган — нежный, розово-золотой, полный света. В углу стояла подпись: «Для моего лучшего друга. Твоя Сани». — Она очень любила вас, — сказал Чимин. — Она всегда говорила: «Мама — единственная, кто понимает меня по-настоящему. Даже когда я молчу». Госпожа Миран подняла глаза. В них стояли слёзы. — Ты... ты сохранил это? — Это всё, что у меня осталось от неё. — Чимин опустил взгляд. — Я хочу, чтобы это было у вас. Она нарисовала это для меня, но... вы — её мать. Это должно быть у вас. В комнате повисла тишина. Потом госпожа Миран отставила чай, встала и, к полному изумлению Чимина, обняла его. Крепко. По-настоящему. — Прости меня, — прошептала она. — Прости. Я не знаю, виновен ты или нет. Я не знаю, что правда. Но ты... ты был ей другом. Ты принёс мне её картину. Этого достаточно. Чимин не ответил. Он просто стоял в чужих объятиях и думал, что это, наверное, единственный раз, когда его обнимали как сына.

***

День третий. — Вставай. Чонгук открыл глаза от того, что кто-то тряс его за плечо. Это было настолько неожиданно, что он сначала подумал — пожар. Или нападение. Или очередной побег Чимина. Но это был Чимин. Он сидел на краю кровати, уже полностью одетый, и улыбался. Той самой улыбкой — с ямочками. — Что случилось? — Чонгук сел, протирая глаза. — Ничего. Просто... давай сегодня прогуляемся? Поедем в загородный дом? Побудем там вдвоём? Чонгук моргнул. За пять с половиной месяцев Чимин ни разу ничего не просил. Ни разу не предлагал провести время вместе. Ни разу не улыбался ему — кроме того раза на мероприятии, но там была публика, там нужно было играть роль. — Зачем? — спросил он. — Просто... — Чимин пожал плечами. — Мне хочется. Разве нужно больше причин? Чонгук хотел сказать «нет». Хотел сказать, что у него дела, работа, документы. Но ямочки смотрели на него, и слова застряли в горле. — Ладно, — сказал он. — Поедем. Чимин просиял. Дождь начался внезапно. Они приехали в загородный дом после обеда. Чонгук разжёг камин, принёс пледы, сварил кофе — да, он умел варить кофе, просто никогда никому не говорил. Чимин смотрел на него с удивлением, и от этого взгляда альфе становилось не по себе. Слишком тёплый. Слишком доверчивый. Слишком... родной. А потом хлынул ливень. Чимин, не говоря ни слова, вышел на крыльцо. Потом спустился по ступенькам. Потом вышел под дождь — прямо в одежде, босиком, подставив лицо небу. — Ты что делаешь?! — крикнул Чонгук с крыльца. — Промокнешь! Заболеешь! — Я люблю дождь! — крикнул Чимин в ответ. И засмеялся. Он танцевал. На мокрой траве, под проливным дождём, в одежде, которая прилипла к телу. Он кружился, поднимая брызги, запрокидывал голову и ловил капли губами. Его светлые волосы потемнели от воды, с ресниц стекали дождевые струи, похожие на слёзы. Но он смеялся. Смеялся так, словно не было последних шести месяцев. Словно не было боли, унижений, татуировки на пояснице. Словно он был просто собой — Чимином, которому двадцать четыре, который любит дождь и всё ещё жив. Чонгук стоял на крыльце и смотрел. Он не мог отвести взгляд. Не мог заставить себя вмешаться. В этом промокшем, дрожащем, смеющемся омеге было что-то такое... живое. Что-то, что он почти уничтожил. Что-то, что ещё теплилось. Что-то, ради чего стоило жить. — Ты заболеешь, — повторил он, но уже тише, без прежней уверенности. — Иди сюда! — Чимин протянул руку. — Я не танцую под дождём. — Сегодня танцуешь. Чонгук не пошёл. Но куртку снял. Подошёл и накинул её на плечи Чимина — мокрую, но тёплую, пахнущую им. Чимин остановился. Перестал кружиться. Поднял глаза на альфу — огромного, хмурого, с каплями дождя на ресницах. И сказал то, чего Чонгук не ожидал: — Ты очень красивый. — Что? — Ты красивый. Я никогда не говорил этого. Но это правда. Ты самый красивый альфа, которого я видел. Чонгук замер. Он не знал, что ответить. Комплименты от омег он слышал часто — в клубах, на мероприятиях, в постели. Но это было другое. Это были не слова подлизы, пытающегося получить выгоду. Это были слова Чимина. Человека, которого он мучил, насиловал, клеймил. Человека, у которого не было причин говорить ему добрые слова. И всё же он сказал. А потом Чимин, привстав на цыпочки — мокрый, замёрзший, в чужой куртке, — поцеловал его. Это был первый поцелуй, который Чимин инициировал сам. Не потому что приказали. Не потому что боялся. А потому что захотел. Чонгук замер на секунду. А потом ответил. Его руки сами обняли омегу, притянули ближе. Дождь хлестал по ним обоим, но им было всё равно. Поцелуй был мокрым, солёным от дождя, тёплым от дыхания. Настоящим. — Пойдём в дом, — прошептал Чонгук, отрываясь от его губ. — Пойдём, — выдохнул Чимин. В доме они разделись. Мокрая одежда полетела на пол. Чонгук разжёг камин сильнее, и комната наполнилась оранжевым светом и теплом. Чимин потянул его к кровати — той самой, где прошёл гон, где было столько боли. Но сегодня он не боялся. Сегодня всё было иначе. Он толкнул Чонгука на спину и сел сверху. Медленно, не сводя с него глаз, опустился, принимая его в себя. Стон сорвался с губ — но это был не стон боли. Это был стон удовольствия. — Ты сам... — прошептал Чонгук, глядя на него снизу вверх. — Ты сам рулишь. — Да, — ответил Чимин, начиная двигаться. — Сегодня я. Он был прекрасен в свете камина — раскрасневшийся, запыхавшийся, с прилипшими ко лбу волосами. Он двигался в своём ритме, запрокинув голову, и стонал — не сдерживаясь, не подавляя звуки, а позволяя им вырываться наружу. Чонгук смотрел на него и не мог насмотреться. Его руки легли на талию омеги, потом поднялись выше — по рёбрам, по груди, по плечам. Он притянул Чимина к себе, усадил ближе и начал целовать. Каждую клеточку. Шею. Плечи. Ключицы. Грудь. Он целовал шрамы — те, что оставила Лира. Целовал синяки — те, что оставил он сам. Целовал нежную кожу за ухом, где бился пульс. Потом он перевернул Чимина на спину. Мягко. Без жестокости. И замер, глядя на его поясницу. Татуировка. Чон. Она уже зажила, но всё ещё была заметна — чёрный иероглиф на бледной коже. Чонгук наклонился и поцеловал её. Нежно. Почти благоговейно. — Моё, — прошептал он. — Твоё, — ответил Чимин. И когда они снова слились в одно целое, это было не наказание. Не насилие. Не месть. Это было что-то, чему Чонгук пока не мог дать названия. Позже, когда они лежали под пледом у камина, Чимин положил голову на грудь альфы и закрыл глаза. Его пальцы рисовали невидимые узоры на чужой коже. — Спасибо, — прошептал он. — За что? — За сегодня. За дождь. За танец. За всё. Чонгук ничего не ответил. Он гладил его по волосам и смотрел в огонь. Внутри него что-то происходило. Что-то, чему он ещё не был готов дать определение. Но он знал одно: этот омега больше не был его жертвой. Он был чем-то гораздо, гораздо большим. Чимин лежал с закрытыми глазами и думал о том, что через несколько дней он уйдёт. Что это — их последние моменты. Что в животе растёт его ребёнок, о котором Чонгук не узнает. Но сегодня он не плакал. Сегодня он был счастлив.

***

— Ты уверен? — спросил Чонгук, когда Чимин озвучил свою просьбу за завтраком. — Да. Я хочу увидеть Тэхёна и Дженни. Они... они помогли мне, когда никто не помогал. Я хочу попрощаться. — Попрощаться? — Чонгук нахмурился. — В смысле — увидеться, — быстро поправился Чимин. — Мы давно не виделись. С того самого дня, как ты... как ты забрал меня. Чонгук долго смотрел на него. Что-то в голосе омеги звучало странно — нотка, которую он не мог распознать. Но он списал это на волнение. В конце концов, Чимин редко покидал особняк, а дом Тэхёна был для него убежищем когда-то. Может, он просто хотел снова почувствовать себя в безопасности. — Хорошо, — сказал он. — Поедем вечером. Чимин улыбнулся. Ямочки снова появились на его щеках, и Чонгук поймал себя на том, что готов согласиться на что угодно, лишь бы видеть эту улыбку. Пентхаус Кимов встретил их теплом и ароматом домашней еды. Дженни лично встречала гостей у двери — в простом домашнем платье, с бокалом вина в руке. Тэхён стоял за её спиной, прислонившись к косяку, и лениво улыбался. — Наконец-то! — воскликнула Дженни, обнимая Чимина. — Я думала, этот зверь тебя никогда не отпустит. — Эй, — подал голос Чонгук. — Я всё слышу. — Я на это и рассчитывала, — парировала Дженни и подмигнула Чимину. Они прошли в гостиную. Стол уже был накрыт — Дженни приготовила свои фирменные блюда. В камине горел огонь, на диване лежали пледы, в воздухе витал запах корицы и яблок. Уютно. По-домашнему. Так, как Чимин никогда не жил. — Рассказывайте, — потребовала Дженни, разливая вино. — Как вы? Как жизнь в особняке? Лира всё ещё та ещё стерва? — Дженни! — одёрнул её Тэхён, но Чимин вдруг рассмеялся. Это был настоящий смех — лёгкий, искренний, с запрокинутой головой. Он смеялся так, словно и не было шести месяцев ада. Словно Лира не мучила его каждое утро. Словно он не спал на полу. Словно на его пояснице не горела чужая фамилия. Тэхён и Дженни переглянулись. — Что? — спросил Чимин, заметив их взгляды. — Ничего, — быстро сказала Дженни. — Просто... ты смеёшься. Ты. Смеёшься. Чимин, которого мы помним, никогда не смеялся. Он сидел в углу, вздрагивал от каждого звука и смотрел в одну точку. — Это был другой Чимин, — мягко сказал омега. — Теперь я... я стараюсь быть другим. — Это Чонгук тебя подменил? — Дженни подозрительно посмотрела на альфу. — Признавайся, ты его подменил. Нашёл где-то жизнерадостного клона и подсунул нам. — Я не... — Нет, серьёзно! — Дженни указала на Чимина бокалом. — Ты — счастливый. Ты — смеющийся. Ты — с ямочками. Я шесть месяцев пыталась вытащить из тебя хотя бы улыбку, а теперь ты сидишь и хохочешь, как будто ничего не было! Чимин улыбнулся и опустил глаза. Его пальцы чуть дрогнули на коленях, но он быстро спрятал руки под стол. — Просто... жизнь налаживается, — сказал он тихо. — Жизнь налаживается? — Тэхён поднял бровь. — С Чонгуком? Чон Чонгуком? Который ещё полгода назад обещал стереть тебя в порошок? Чонгук напрягся, но ничего не сказал. — Люди меняются, — сказал Чимин, и в его голосе была такая спокойная уверенность, что Тэхён осёкся. За столом повисла пауза. Дженни воспользовалась моментом, чтобы подлить вина, а когда она села обратно, то заметила кое-что невероятное. — Чонгук, — сказала она. — Ты улыбаешься? — Что? — Уголки губ. Вверх. Это называется улыбка. Я не видела её у тебя лет десять. Чонгук тут же сделал серьёзное лицо, но было поздно. Чимин тихо прыснул, и от этого смеха альфа не выдержал — его губы снова дрогнули. На этот раз в полноценной улыбке. — О боже, — выдохнула Дженни. — Он смеётся. Тэхён, ты видишь? Он смеётся. — Вижу, — ответил Тэхён, но в его голосе не было веселья. Только настороженность. — И это настораживает. — Почему? — спросил Чимин. — Потому что он самый жестокий человек, которого я знаю. — Тэхён посмотрел на друга долгим взглядом. — Был. Или... есть? Чонгук откинулся в кресле. Его лицо стало спокойным, но уже не ледяным — скорее уставшим. — Я дал себе шанс, — сказал он. — Шанс измениться. Без насилия. Без мести. Я хочу начать новую жизнь. — Новую жизнь? — переспросил Тэхён. — Да. Без прошлого. Без всего, что было. Я хочу забыть о мести. О боли. Обо всём. Тэхён помолчал. Потом наклонился вперёд, поставив локти на стол. — А как же то, что он убил Сани? — спросил он тихо. — Ты забыл об этом? Чимин замер. Его улыбка погасла. Но прежде чем он успел что-то сказать, Чонгук ответил сам: — Нет доказательств. Тэхён поднял брови. — Что? — Нет доказательств, — повторил Чонгук. — Суд оправдал его. Кровь на ковре была не его и не Сани. Запись с камеры показала другого человека. Следы удушения не мог оставить омега его комплекции. Всё, что у нас есть, — это слова. Предположения. Моя ненависть. — Он посмотрел на Чимина, и в его взгляде было что-то новое. Что-то тёплое. — Но ненависть — это не правосудие. Ненависть — это просто чувство. А чувства могут ошибаться. Дженни смотрела на него с открытым ртом. Тэхён молчал, переваривая услышанное. Чимин опустил голову, и его пальцы снова дрогнули — на этот раз от того, что в глазах защипало. — Чон Чонгук, — медленно произнесла Дженни, — ты защищаешь его. Ты. Человек, который поклялся уничтожить его. Защищаешь. — Я не защищаю, — сказал Чонгук. — Я признаю факты. Факты говорят, что он может быть невиновен. И пока я не увижу неопровержимых доказательств обратного, я не буду его наказывать. Тэхён покачал головой. — Кто ты и что ты сделал с моим другом? — Твой друг, — Чонгук взял бокал, — всё ещё здесь. Просто он начал думать. Иногда полезно. — О боже, — выдохнула Дженни, откидываясь на спинку стула. — Тэхён, ты помнишь наш разговор? Тогда, ночью? Тэхён кивнул. Он помнил. Дженни говорила, что Чонгук однажды пожалеет. Что лёд растает. Что Чимин должен быть жив, чтобы увидеть это. — Похоже, ты была права, — сказал он. — Я всегда права, — ответила она, но без обычного ехидства. Скорее с изумлением. Вечер продолжался. Чимин смеялся — теперь уже смелее, свободнее. Чонгук улыбался — всё ещё непривычно, но искренне. Они сидели за столом, пили вино, ели десерт, и на какое-то время всё было почти как в нормальной семье. Почти как у обычных людей. Но Чимин помнил. Каждый раз, когда он смеялся, внутри что-то сжималось. Каждый раз, когда Чонгук смотрел на него с теплотой, сердце разрывалось на части. Потому что это был последний вечер. Последний смех. Последняя улыбка. Последний раз, когда он сидит с этими людьми — с теми, кто стали ему почти семьёй. Завтра он уйдёт. Исчезнет. Унесёт с собой правду о Лире и новую жизнь, растущую под сердцем. — Эй, — позвал Чонгук, когда они уже собирались уходить. — Ты в порядке? Ты грустный. Чимин поднял глаза и улыбнулся. Последняя улыбка для него. — Я в порядке, — сказал он. — Просто... хороший вечер. Очень хороший. Чонгук кивнул и, поколебавшись, взял его за руку. — Будут ещё хорошие вечера, — сказал он. — Обещаю. Чимин не ответил. Он сжал его ладонь и подумал: «Нет. Не будут».

***

Дженни стояла у окна и смотрела, как отъезжает «Майбах». Тэхён подошёл сзади и обнял её за плечи. — Что ты думаешь? — спросила она. — Думаю, что наш Чонгук влюбился, — ответил он. — Это не просто влюблённость. Ты видел, как он защищал его? Как сказал «нет доказательств»? Он изменился. Совсем. — Да. — Это пугает? Тэхён помолчал. — Да. Потому что если он узнает правду — настоящую правду, — и если эта правда окажется не такой, как он думает... это может уничтожить его. Либо сделать сильнее. Не знаю. Дженни вздохнула и прижалась к мужу. — Будем надеяться на лучшее. — Будем, — согласился Тэхён. Но в глубине души оба чувствовали — что-то надвигается. Что-то тёмное. Что-то, что изменит всё.

***

Они вернулись поздно. Дом встретил их тишиной — Лира закрылась в своей комнате, госпожа Миран давно спала. Только приглушённый свет в коридорах да мягкий шум дождя за окнами. Чимин по привычке направился к лестнице, ведущей на третий этаж. В свою каморку. В свой угол. Туда, где он провёл столько ночей на полу, дрожа от холода и страха. Но его остановила рука Чонгука — тёплая, тяжёлая, легшая на плечо. — Ты куда? — К себе, — тихо ответил Чимин. — В свою комнату. Чонгук покачал головой. — Твоё место теперь не там. Чимин замер. Он не понял. Или не поверил. Или и то, и другое. — Ваша спальня? — прошептал он. — Наша спальня, — поправил Чонгук. — На сегодня. На завтра. Навсегда. Твоё место рядом со мной. Чимин опустил взгляд. Его пальцы дрогнули, сжали край рубашки — той самой, в которой он танцевал под дождём. Сердце забилось где-то в горле. — Вы... вы же сами говорили... что я должен быть там. В той комнате. Что я никто. Что моё место — на полу. Чонгук вздохнул. Подошёл ближе. Взял его за подбородок — не грубо, как раньше, а мягко, заставляя поднять глаза. — Это было раньше. — А теперь? — А теперь — идём. — Он взял Чимина за руку. — И не смей убегать. — Я не убегаю, — прошептал омега. — Вот и хорошо.

***

Спальня Чонгука была огромной. Кровать — широкая, с тёмным постельным бельём, с горой подушек. Раньше Чимин видел эту комнату только мельком — когда приносил альфе завтрак или убирал пыль. Теперь он стоял посреди неё и не знал, куда себя деть. — Ложись, — сказал Чонгук, стягивая с себя рубашку. — Я не кусаюсь. Сегодня. Чимин неуверенно забрался под одеяло. Матрас был мягким — не то что жёсткая лежанка в каморке. Пахло Чонгуком. Тем самым запахом, который когда-то вызывал ужас, а теперь... Теперь он чувствовал себя странно. Безопасно. Чонгук лёг рядом. Некоторое время они лежали молча, глядя в потолок. Потом альфа повернулся на бок, притянул Чимина к себе и обнял. Крепко. По-настоящему. Так, словно боялся, что омега растает. — Если ты снова попытаешься сбежать, — сказал он в макушку Чимина, — я найду тебя. Где угодно. Ты знаешь это? — Знаю, — прошептал Чимин. — Вот и не пробуй. — Не буду. Чимин закрыл глаза. Его рука сама потянулась и легла на грудь альфы — туда, где билось сердце. Он чувствовал это биение. Ровное. Сильное. Спокойное. Он думал о том, что завтра уйдёт. Что это — последняя ночь. Последнее тепло. Последнее объятие. Что он никогда больше не почувствует эти руки вокруг себя. Но сегодня... сегодня он не хотел думать о завтра. Он прижался ближе. Обнял в ответ — крепко, отчаянно, словно пытаясь запомнить каждую клеточку. Чонгук что-то пробормотал сквозь сон и прижал его ещё сильнее. — Моё, — прошептал он. — Твоё, — ответил Чимин. И оба уснули. Ночью Чимин проснулся. В спальне было тихо, только дождь за окном шелестел по стёклам. Чонгук спал рядом, обнимая его одной рукой. Его лицо было спокойным, почти беззащитным — ни следа той жестокости, которую Чимин знал месяцами. Омега осторожно высвободился из объятий. Поцеловал альфу в лоб — легко, как дуновение. Достал из кармана сложенную записку и положил на тумбочку. «Простите. Я должен уйти. Не ищите. Так будет лучше для всех. Вы не виноваты. Помните — я никогда не убивал Сани. Чимин». Он надел старую куртку, собрал небольшую сумку, которую приготовил заранее, и вышел в коридор. Дом был тёмным и тихим. Он прошёл мимо комнаты Лиры — за дверью было тихо. Мимо гостиной, где госпожа Миран впервые обняла его. Мимо кухни, где он месяцами мыл полы. У входной двери он остановился. Прижал ладонь к животу — туда, где росла новая жизнь. — Мы справимся, — прошептал он. — Мы справимся. Дверь закрылась за ним с тихим щелчком.

***

Утром Чонгук проснулся один. Сначала он не понял — рука машинально потянулась к месту, где должен был лежать Чимин. Простыня была холодной. Он открыл глаза. Пусто. — Чимин? Тишина. Он сел. Осмотрелся. Солнце уже светило в окна, дождь кончился. На тумбочке лежал сложенный лист бумаги. Чонгук взял его. Прочитал. Побледнел. Перечитал снова. — Нет, — прошептал он. Записка выпала из его пальцев. Чонгук вскочил с кровати. — ЧИМИН! Ответа не было. В доме было пусто. Его омега исчез. И впервые за долгое время Чон Чонгук почувствовал то, чего не чувствовал со смерти Сани. Страх. Настоящий, леденящий, парализующий страх. Не за себя. За него. За Чимина.

***

Чонгук выбежал из спальни, даже не надев рубашку. Его босые ноги гулко стучали по мраморному полу особняка, эхо разносило крик по всем этажам. — ЧИМИН! ЧИМИН, ГДЕ ТЫ?! Дверь в комнату омеги на третьем этаже была распахнута. Пусто. Кровать не тронута. Вещи исчезли — те немногие, что у него были. Только старая фотография Сани осталась на подоконнике, словно прощальный подарок. — ЧИМИН! Госпожа Миран выбежала из своей спальни, кутаясь в шёлковый халат. Её лицо было бледным от испуга. — Чонгук! Что случилось?! Что с тобой?! — Он ушёл, — выдохнул Чонгук. — Чимин ушёл. Его нет. Я везде смотрел. — Как ушёл? Куда? Почему? — Я не знаю! — он почти кричал. — Он оставил записку. Написал «простите». Написал «не ищите». Он... он ушёл, мама! В конце коридора появилась Лира. Она стояла, прислонившись к стене, и на её губах играла странная, едва заметная улыбка. Не злорадная — скорее удовлетворённая. Как у человека, который только что решил сложную задачу. — Лира, — Чонгук заметил её. — Ты что-то знаешь? — Я? — она подняла бровь. — Откуда мне знать, куда делся твой ручной убийца? Может, совесть замучила. Может, побоялся, что ты его всё-таки прикончишь. Какая разница? Одной проблемой меньше. — Заткнись, — прорычал Чонгук. Лира усмехнулась и скрылась в своей комнате. Чонгук схватил ключи от машины и выбежал из дома.

***

Он мчался по городу, нарушая все правила. «Майбах» ревел, разрезая утренний туман. Первая мысль — Тэхён. Если Чимин ушёл, он мог пойти к единственным людям, которые когда-то ему помогли. Он ворвался в пентхаус Кимов без звонка. Тэхён и Дженни выбежали в прихожую, испуганные, ещё в пижамах. — Чонгук? — Тэхён схватил его за плечи. — Что случилось?! На тебе лица нет! — Чимин. Он ушёл. Я везде обыскал — его нет. Он оставил записку. Я не знаю, где он. — Как ушёл? Когда? — Сегодня ночью. Я проснулся, а его нет. Простыня холодная. Он ушёл, пока я спал! Дженни прижала ладони к губам. В её глазах блеснули слёзы. — Я знала, — прошептала она. — Я чувствовала. Вчера, когда он смеялся... это был смех прощания. Он прощался с нами. — О чём ты? — Чонгук повернулся к ней. — Вчера, за ужином. Он был слишком счастлив. Слишком светлый. Так не бывает после всего, что он пережил. Он прощался, Чонгук. Он знал, что уйдёт. — Нет. Нет, я найду его. Я должен найти его... В этот момент телевизор, который работал в гостиной фоном, вдруг стал громче. Экстренный выпуск новостей. Диктор с серьёзным лицом зачитывал срочное сообщение. «...Потрясающие новости. Пак Чимин, супруг наследника корпорации "Чон Индастриз" Чон Чонгука, только что добровольно явился в полицейский участок и сделал сенсационное заявление. Он признался в убийстве Чон Сани, младшей дочери семьи Чон, которое произошло более полугода назад. Напомним, что ранее Пак Чимин был оправдан судом за недостаточностью улик...» Мир замер. Чонгук стоял посреди гостиной и смотрел на экран. Его лицо превратилось в маску. Не гнева, не боли — ужаса. Чистого, незамутнённого ужаса. «...По словам прокурора, признание было сделано добровольно, в присутствии адвоката. Пак Чимину грозит до двадцати лет лишения свободы. Слушание по делу назначено на следующую неделю...» — Нет, — прошептал Чонгук. — Нет, нет, НЕТ! Он схватил пульт и швырнул его в стену. Экран телевизора треснул, но продолжал показывать фотографию Чимина — ту самую, из старого дела. Затравленный взгляд. Синяки под глазами. Руки в наручниках. — ЭТОГО НЕ МОЖЕТ БЫТЬ! — Чонгук, успокойся... — Тэхён попытался удержать его. — НЕ ТРОГАЙ МЕНЯ! — он вырвался. — Он не виновен! Он не убивал! Он не мог убить! Он... он не выдержит двадцать лет! Он там умрёт! Дженни молча смотрела на экран. По её щекам текли слёзы. — Зачем он это сделал? — прошептала она. — Зачем признался в том, чего не совершал? Чонгук замер. Её слова дошли до него не сразу. А когда дошли — в его глазах что-то изменилось. — Ты права, — сказал он. — Ты права. Он не совершал. Я знаю это. — Он посмотрел на Тэхёна. — Я верил, что он убийца. Пять месяцев я мучил его за это. А теперь... теперь я знаю. Он невиновен. — Откуда ты знаешь? — спросил Тэхён. — Потому что он признался. — Чонгук горько усмехнулся. — Чимин никогда бы не признался в убийстве, если бы совершил его. Ты знаешь его. Он полгода терпел ад, но не сломался, потому что держался за правду. Правда была его единственным оружием. А теперь он сдался. Признался. Значит, он защищает кого-то. Кого-то, кто угрожал ему. Кого-то, кто заставил его. — Лира, — выдохнула Дженни. Чонгук не ответил. Но его молчание было красноречивее любого ответа.

***

Тюрьма. Два дня спустя. Чимина поместили в общую камеру. Не в одиночку, не под защиту — туда, где содержались худшие. Убийцы. Насильники. Альфы, осуждённые за тяжкие преступления. Кто-то подписал распоряжение — Чимин не знал кто, но догадывался. Лира позаботилась, чтобы даже здесь, в заключении, он не знал покоя. Камера была большой — на двадцать человек. Трёхъярусные койки, грязный пол, вонь пота и страха. Большинство заключённых были альфами — крупными, жестокими, с пустыми глазами. Несколько омег жались по углам, стараясь не привлекать внимания. Когда Чимина втолкнули в камеру, все взгляды обратились к нему. — О, свежее мясо, — протянул один из альф, поднимаясь с койки. — Смазливое. Чистенькое. Пахнет цветочками. — Это тот самый, — сказал другой. — Который убил богатую сучку Чон. Я слышал в новостях. — Да ну? — первый альфа подошёл ближе, разглядывая Чимина. — Такой хрупкий, а убил. Может, он не такой слабый, каким кажется? Чимин стоял, не поднимая глаз. Его сердце колотилось, но он не показывал страха. За полгода в особняке Чонов он научился прятать страх. — Эй, омега, — альфа схватил его за подбородок. — Тут такие, как ты, долго не живут. Или становятся общими. Ты понял? Чимин молчал. — Он понял, — сказал кто-то сзади. — Просто молчит. Гордый. — Гордых мы ломаем. Смех. Грубый, животный. Чимин закрыл глаза и прижал руку к животу — туда, где росла его тайна. «Двадцать лет», — подумал он. — «Я не выдержу здесь и месяца. Но Чонгук будет жив. И наш ребёнок... может быть, он никогда не узнает. Но он будет в безопасности». Это была единственная мысль, которая держала его на плаву.

***

Чонгук стоял в кабинете своего адвоката. Он не спал двое суток. Его глаза покраснели, голос охрип. — Я хочу, чтобы его перевели, — сказал он. — В другую тюрьму. В одиночную камеру. Под защиту. — Это невозможно, господин Чон, — адвокат развёл руками. — Дело резонансное. Признание сделано. Ваш супруг — осуждённый убийца. Ему не положены привилегии. — Он не убийца! — Он признался. — Он солгал! — Чонгук ударил кулаком по столу. — Он защищает кого-то! Мою сестру! Лиру! Это она убила Сани, я знаю! Адвокат снял очки и устало потёр переносицу. — У вас есть доказательства? Чонгук замолчал. — Пока нет, — сказал он наконец. — Но будут. Я найду их. Чего бы мне это ни стоило. Он вышел из офиса и остановился на улице, глядя в серое небо. Где-то там, в бетонной коробке, окружённой колючей проволокой, сидел Чимин. Его Чимин. С ямочками на щеках. С запахом ландышей. С ребёнком под сердцем — Чонгук не знал об этом, но чувствовал: что-то важное ускользает от него. — Я вытащу тебя, — прошептал он. — Клянусь. Я вытащу тебя. И тогда Лира заплатит. За всё.

***

Три дня. Три дня Чонгук не спал, не ел, не выходил из кабинета. Он звонил адвокатам, прокурорам, судьям, следователям — всем, кто мог повлиять на дело. Он предлагал деньги, сделки, угрозы — всё, что у него было. Ответ был один: «Признание сделано. Дело закрыто. Ждите суда». На третий день он добился свидания. Комната для встреч была маленькой, серой, безликой. Стол, два стула, стеклянная перегородка. Чонгук сидел с одной стороны, сжимая кулаки так, что костяшки побелели. Он ждал. Дверь с той стороны открылась. Чимин вошёл в тюремной робе — серой, мешковатой, висящей на его исхудавшем теле. На лице — ни следа улыбки с ямочками. Только усталость. Только пустота. Та самая пустота, которую Чонгук видел месяцами и которую только недавно начал забывать. Он сел напротив. Их разделяло стекло. Чонгук схватил трубку телефона. — За что? — спросил он. Голос был хриплым, сломанным. — Зачем ты это сделал? Чимин долго смотрел на него. Потом взял трубку. — Это финал, — сказал он тихо. — В конце концов, я должен отсидеться здесь. — Что за бред?! Ты не убивал! Ты сам знаешь! Зачем ты признался?! — Потому что так надо. — Кому надо?! Лире?! Ты защищаешь её?! — Чонгук почти кричал. — Она убила Сани! Она разрушила нашу семью! А ты... ты берёшь её вину на себя?! Чимин опустил глаза. Его пальцы дрожали на трубке. — Месть закончена, — сказал он. — Хватит. Идите и забудьте меня. — Забыть?! — Чонгук вскочил со стула, ударил ладонью по стеклу. — Ты хоть понимаешь, что ты говоришь?! Там, в тюрьме, тебя разорвут! Ты не выживешь! — Может быть, — спокойно ответил Чимин. — Но это мой выбор. — Ты врёшь! Это не выбор! Это принуждение! Лира угрожала тебе! Чем?! Что она сказала?! Чимин поднял на него глаза. В них стояли слёзы — но он держался. — Здесь очень много альф, — сказал он. — Вы были правы. Очень много. Гораздо больше, чем пятеро на дороге. И положил трубку. — Чимин! ЧИМИН! Он встал и пошёл к двери. Конвоир взял его за локоть. Чонгук кричал, бил кулаками по стеклу — перегородка трещала, но держала. — НИКТО НЕ ТРОНЕТ ТЕБЯ ТАМ! СЛЫШИШЬ?! НИКТО! Я УНИЧТОЖУ ЭТУ ТЮРЬМУ! Я ДОСТАНУ ТЕБЯ! ЧИМИН! Дверь закрылась. Чимин исчез в глубине тюремного коридора. Чонгук опустился на стул. Его плечи дрожали. Из горла вырвался звук — не крик, не рыдание, что-то среднее. Он закрыл лицо руками и замер.

***

Чимин шёл по коридору, глотая слёзы. Конвоир грубо подталкивал его в спину. Он не оборачивался — не мог. Если бы он обернулся, если бы увидел лицо Чонгука за стеклом, он бы сломался. А ломаться было нельзя. Не сейчас. Внутренний голос шептал: «Ты всё сделал правильно. Ты защитил его. Ты спас его от Лиры. Это главное». Но другой голос — голос сердца — кричал: «Вернись! Скажи ему правду! Пусть он разберётся с Лирой! Пусть он спасёт тебя!» Он не вернулся. Камера встретила его привычной вонью и шумом. Чимин вошёл, опустив голову, и направился к своей койке. Он старался не привлекать внимания — чем незаметнее, тем безопаснее. Но сегодня что-то было иначе. Он почувствовал это кожей. Взгляды. Не голодные, не злые — изучающие. Странные. — Эй, — позвал один из альф. Тот самый, который в первый день обещал сломать его. Он подошёл ближе, но без обычной агрессии. — Ты. Омега. Иди сюда. Чимин замер. — Я ничего не сделал... — Я сказал — иди сюда. Не бойся. Чимин медленно, на негнущихся ногах, подошёл. Альфа смотрел на него сверху вниз — огромный, покрытый шрамами, с татуировками на шее. Но его глаза... в них не было жестокости. — Ты беременный? — спросил он тихо. Чимин вздрогнул. Его рука дёрнулась к животу. — Я... откуда вы... — Я чую, — сказал альфа. — У меня нюх как у собаки. Второй день чую. Сначала думал — показалось. А теперь уверен. У тебя щенок. Чимин прижал ладонь к животу, защищая. Его глаза наполнились страхом. — Пожалуйста... не трогайте... — Тронуть? — альфа нахмурился. Потом вдруг усмехнулся — но не зло. Горько. — Я не трогаю беременных омег. Я не трогаю детей. — Он повернулся к остальным. — Эй! Все слышали? У этого омеги щенок. Кто тронет — будет иметь дело со мной. По камере прокатился ропот. Но это был не ропот угрозы — скорее, согласия. Один за другим заключённые подходили ближе. — Я тоже чую, — сказал второй альфа, пожилой, с седыми висками. — Пахнет молоком. Совсем чуть-чуть, но пахнет. — Беременный в тюрьме, — покачал головой третий. — Что за мир. — Ты за что сидишь? — спросил кто-то. Чимин сглотнул. — Я... я признался в убийстве. — Кого убил? — Чон Сани. Дочь семьи Чон. Тишина. Потом альфа со шрамами нахмурился. — Ты? Убил? — он оглядел Чимина с ног до головы. — Ты же весишь как мокрый котёнок. Как ты мог убить? — Это правда, — прошептал Чимин. — Я признался. — Признаться можно в чём угодно, — подал голос пожилой. — Я вот признался, что убил трёх человек. А на самом деле — ни одного. Меня заставили. — А я убил, — сказал альфа со шрамами. — Двоих. Насильников. Они растлили моего младшего брата. — Он посмотрел на Чимина. — Я не жалею. И таких здесь много. По камере прокатился гул согласия. Чимин огляделся. Он никогда не спрашивал, за что сидят эти люди. Он просто боялся их. А теперь... — Тут половина камеры за убийство насильников и педофилов, — сказал пожилой. — Мы не трогаем слабых. Мы их защищаем. Так что не бойся, омега. Пока ты здесь, твоего щенка никто не тронет. Чимин почувствовал, как слёзы — те самые, которые он сдерживал перед Чонгуком, — хлынули по щекам. Он опустился на койку и закрыл лицо руками. — Спасибо, — прошептал он. — Спасибо. Альфа со шрамами молча кивнул и отошёл. Остальные вернулись к своим делам. Но с того дня атмосфера в камере изменилась. Чимин больше не был жертвой. Он был... под защитой.

***

Чонгук вышел из тюрьмы на негнущихся ногах. Тэхён ждал его у машины. — Ты похож на мертвеца, — сказал он. — Я в порядке. — Ты не в порядке. Ты не спишь, не ешь и только что разнёс стекло в комнате для допросов. Я слышал твои крики с парковки. Чонгук прислонился к капоту и закрыл глаза. — Я должен вытащить его, Тэхён. Любой ценой. — Мы вытащим. Но для этого тебе нужно отдохнуть. Ты не поможешь ему, если свалишься с сердечным приступом. — Мне не до отдыха. — Тогда хотя бы поешь. Дженни приготовила ужин. Она сказала, что не выпустит тебя из дома, пока ты не проглотишь хотя бы кусок. Чонгук хотел возразить, но сил не было. Он позволил усадить себя в машину. — У меня есть связи в тюремной системе, — сказал он, когда Тэхён завёл мотор. — Я могу связаться с кем-то внутри. Передать вещи. Деньги. Защиту. — Займёмся этим завтра. Сегодня — спать. — Тэхён... — Сегодня. Спать. Это не просьба. Чонгук замолчал. Он смотрел в окно на проплывающий мимо город и думал о Чимине. О его глазах — пустых, уставших. О его словах: «Здесь очень много альф. Вы были правы». — Я был дураком, — прошептал он. — Что? — Я сказал ему, что в тюрьме его разорвут. Что там альфы на растерзание. Что он будет умирать каждую ночь. Я сам вложил этот страх в его голову. А теперь... теперь он там. Из-за меня. Тэхён ничего не ответил. Только крепче сжал руль. Вечером Чонгук всё-таки уснул — провалился в тяжёлый, беспокойный сон. А в тюремной камере Чимин лежал на жёсткой койке, прижимая ладонь к животу, и думал о том, что даже в аду бывают ангелы. Даже среди убийц бывают защитники. И впервые за три дня он позволил себе немного надежды.

***

Здание суда было серым и холодным, как и всё в этом деле. Чонгук сидел в первом ряду, сжимая подлокотники деревянной скамьи с такой силой, что дерево скрипело. Рядом — Тэхён. За ними — Дженни, бледная, с покрасневшими глазами. Госпожа Миран не пришла — не смогла. Лира тоже отсутствовала, и это было красноречивее любых слов. Чимина ввели в зал под конвоем. На нём была та же серая роба, что и в тюрьме. На запястьях — наручники. Лицо — бледное, почти прозрачное, с глубокими тенями под глазами. Он похудел ещё сильнее, и роба висела на нём, как на вешалке. Но самое страшное — его рука. Она всё время прижималась к животу, словно защищая что-то невидимое. Чонгук заметил это сразу. Он заметил, как Чимин морщится, садясь на скамью подсудимых. Как его пальцы впиваются в ткань робы на животе. Как он кусает губу, сдерживая тошноту. И тогда Чонгук почувствовал запах. Слабый, едва уловимый — но его альфий нюх уловил мгновенно. Запах изменился. К привычному аромату ландышей примешивалось что-то новое. Что-то молочное. Что-то, что альфа распознал на инстинктивном уровне. Беременность. Чонгук замер. Его сердце пропустило удар, потом забилось с удвоенной силой. — Нет, — прошептал он. — Нет, нет, нет... — Что? — Тэхён наклонился к нему. — Он... — Чонгук не мог договорить. Его взгляд метался между лицом Чимина и его рукой, прижатой к животу. Судья зачитал обвинение. Прокурор говорил что-то о тяжести преступления, о добровольном признании, о двадцати годах лишения свободы. Адвокат пытался смягчить приговор — говорил о сотрудничестве со следствием, о раскаянии. Но Чонгук не слышал ни слова. Он смотрел на Чимина. На его живот. На его пальцы, которые гладили ткань робы — машинально, нежно, по-матерински. Он беременный. Он носит моего ребёнка. А я... я отправил его в тюрьму. Судья объявил приговор. Двадцать лет. Зал загудел, но Чонгук уже вскочил с места. — Я требую перерыв! — крикнул он. — Я требую свидание с подсудимым! — Господин Чон, заседание окончено... — ПЛЕВАТЬ! — он перешагнул через ограждение, игнорируя протесты охраны. — Чимин! ЧИМИН! Чимин поднял голову. Их взгляды встретились. — Кто?! — Чонгук прорывался сквозь строй полицейских. — Кто касался тебя там?! Кто?! — Господин Чон, успокойтесь... — Я ВСЕХ ТАМ УНИЧТОЖУ! — он вырвался из захвата, схватил Чимина за плечи — прямо при охране, при судье, при всех. Его руки дрожали. Глаза горели безумным огнём. — КТО?! Назови имена! Я сожгу это место! Я сравняю его с землёй! Я уничтожу каждого, кто посмел к тебе прикоснуться! Чимин смотрел на него. В его глазах стояли слёзы, но лицо оставалось спокойным. — Никто не трогал меня, — сказал он тихо. — Ты врёшь! Я чую! Твой запах... — Никто не трогал, — повторил Чимин. — Меня защищают. Там есть люди. Хорошие люди. Они не дали меня в обиду. Чонгук замер. Его руки всё ещё сжимали плечи омеги. — Тогда... тогда почему... Чимин мягко высвободился из его хватки. Охрана уже тянула его к выходу, но он на мгновение задержался. Посмотрел на Чонгука — долгим, прощальным взглядом. И улыбнулся. Слабо, едва заметно, но на его щеках снова появились те самые ямочки. — Прощайте, — сказал он. — Берегите себя. И не делайте глупостей. — Чимин... — Уводите, — бросил конвоир. Чимина повели к двери. Он шёл, прижимая ладонь к животу, и не оборачивался. Чонгук стоял посреди зала суда, окружённый полицейскими, адвокатами, журналистами — и не видел никого. Только удаляющуюся серую спину в мешковатой робе. — Я вытащу тебя, — прошептал он. — Клянусь. Чего бы мне это ни стоило. Тэхён подошёл и положил руку ему на плечо. — Идём. Нам нужно многое сделать. — Он беременный, — сказал Чонгук. — Я не знал. Он не сказал. Я... я мучил его, а он носил моего ребёнка. — Я понял. — Тэхён крепче сжал его плечо. — Идём. Сейчас не время для самобичевания. Сейчас время действовать. Чонгук кивнул. Вытер лицо ладонью — он даже не заметил, что по щекам текли слёзы. И вышел из зала суда, оставив позади приговор, который он собирался сломать. Любой ценой.

***

Ночью они собрались в пентхаусе Тэхёна. Чонгук сидел в кресле, глядя в одну точку. Дженни принесла чай, но он не притронулся. Телефон Тэхёна пискнул. Он прочитал сообщение и поднял глаза. — У меня новости. Оттуда. — Из тюрьмы? — Чонгук встрепенулся. — Да. Мои знакомые — те, кого я подключил, чтобы приглядывали за Чимином. Они сообщают, что он под защитой. — Под защитой? Какой? Тэхён усмехнулся. — Ты не поверишь. В камере, куда его поместили, полно альф. Серьёзные ребята — убийцы, насильники. Но они не трогают его. — Почему? — Потому что он беременный. — Тэхён отложил телефон и посмотрел на друга. — Там не трогают беременных. Это негласный закон. У многих из них есть сёстры, братья, дети. Они сидят за убийство насильников и педофилов. Они защищают слабых, а не уничтожают. Чимин в безопасности. Чонгук закрыл глаза. Его плечи дрогнули. — Он в безопасности, — повторил он. — Мой омега в безопасности. — Да. Но это не всё. — Тэхён помолчал. — Они подтвердили: он точно беременный. Запах уже отчётливый. Срок — около двух месяцев. Это твой ребёнок, Чонгук. Тишина повисла в комнате. Дженни всхлипнула и отвернулась. Чонгук сидел неподвижно, переваривая новость. — Я стану отцом, — сказал он наконец. Его голос был странным — смесь ужаса, нежности и ярости. — Я стану отцом, а мой муж сидит в тюрьме за преступление, которого не совершал. Мой ребёнок родится за решёткой. Это... это... — Это мы исправим, — твёрдо сказал Тэхён. — У нас есть связи. У нас есть деньги. У нас есть правда. Мы найдём доказательства. Мы посадим Лиру. Мы вытащим Чимина. — А если не успеем? — Успеем. — Тэхён положил руку на плечо друга. — Ты же Чон Чонгук. Ты обещал уничтожить тюрьму. Так уничтожь. Только законно. Чонгук поднял голову. В его глазах горел тот самый огонь, который Тэхён видел только однажды — когда он убил пятерых альф на дороге. Но теперь этот огонь был холодным. Расчётливым. — Я уничтожу не тюрьму, — сказал он. — Я уничтожу Лиру.

***

Прошла неделя. В камере номер семнадцать, где сидел Чимин, сложился свой распорядок. Утром — подъём и перекличка. Днём — работа в мастерской или прогулка во дворе, окружённом колючей проволокой. Вечером — отбой. А между этим — разговоры. Долгие, тихие разговоры, которые заменяли заключённым и книги, и кино, и свободу. Чимин сначала молчал. Он привык быть одному — даже в особняке Чонов, полном людей, он был один. Но здесь, в камере на двадцать человек, одиночество было невозможно. Люди были повсюду. Они разговаривали, спорили, смеялись, ругались. И постепенно Чимин начал слушать. Первым, кто рассказал свою историю, был Хёнсу. Огромный альфа со шрамами на лице и татуировкой дракона на шее. Тот самый, который первым почуял беременность Чимина и объявил его под защитой. Ему было сорок два, и он сидел уже восемь лет. — Моя младшая сестра, — начал он однажды вечером, когда камера затихла и все сидели на своих койках. — Её звали Мина. Она была омегой. Красивая. Добрая. Наивная. Однажды она пошла на свидание с альфой из богатой семьи. Он ей понравился — ухаживал, дарил цветы, говорил красивые слова. А потом... — Хёнсу замолчал, сжимая кулаки. — Потом он её изнасиловал. Вместе со своими друзьями. Ей было шестнадцать. В камере повисла тишина. — Она не пережила этого. Повесилась через месяц. А я пошёл и нашёл их. Всех троих. — Он усмехнулся, но усмешка была горькой. — Мне дали пятнадцать лет. Я не жалею. Чимин слушал, затаив дыхание. — Вы спасли её, — прошептал он. — Не тогда, когда нужно было, но вы отомстили за неё. Вы сделали то, что должны были. — Месть не возвращает мёртвых, — сказал Хёнсу. — Но она даёт... покой. Иногда это всё, что у нас есть. Чимин кивнул и прижал ладонь к животу. Он думал о Сани. О Лире. О том, что месть — это то, что разрушило его жизнь, и то, что дало ему силы жить дальше. Пожилой альфа с седыми висками, которого все звали Дедушка Чхве, рассказал свою историю на следующий вечер. — Я работал охранником в школе, — начал он. — Двадцать лет. Знал всех детей по именам. Они звали меня Дедушка Чхве. — Он улыбнулся, но улыбка быстро погасла. — А потом я узнал, что один из учителей... он делал плохие вещи с детьми. С маленькими детьми, которым было по семь, по восемь лет. Я пошёл к директору. Директор сказал — не лезь, у этого учителя связи, ты всё равно ничего не докажешь. Тогда я пошёл к нему сам. И убил его. Голыми руками. — Сколько вам дали? — спросил кто-то. — Двенадцать. Отсидел уже девять. Скоро выйду. — Он посмотрел на Чимина. — У меня внук твоего возраста. Тоже омега. Я надеюсь, он живёт в лучшем мире, чем тот, который я оставил. Но не уверен. Чимин ничего не ответил. Он просто взял старика за руку и сжал её. — Вы хороший человек, — сказал он. — Миру нужно больше таких, как вы. Дедушка Чхве улыбнулся — впервые за долгое время. Их было много. Минсок — молодой бетас, который сидел за то, что защищал своего парня-омегу от пьяного альфы и случайно убил его в драке. Ему дали семь лет. Он рисовал на стенах камеры углём — цветы, птиц, лица. Чимин часто смотрел на его рисунки и думал о Сани. Она бы оценила. Джэхён — альфа с тихим голосом и грустными глазами, который работал медбратом в больнице и усыпил пациента, умиравшего от рака в страшных муках. Пациент просил его об этом. Но закон не признаёт милосердие. Джэхёну дали десять лет. Юджин — омега, такой же худой и запуганный, как Чимин. Он сидел за кражу — украл еду для своих младших братьев, когда родители умерли, а социальная служба не успела вмешаться. Ему дали два года. Он плакал каждую ночь, но никогда не жаловался. Чимин слушал их истории и чувствовал, как внутри что-то меняется. Он всегда думал, что тюрьма — это место для плохих людей. Но здесь, в этой камере, было больше доброты, чем во многих домах за её пределами. Эти люди совершили преступления — да. Но они не были злодеями. Они были теми, кого жизнь заставила выбирать между плохим и ужасным. — Вы все... — сказал он однажды вечером, когда очередная история закончилась. — Вы все хорошие люди. Вы не должны быть здесь. — А ты? — спросил Хёнсу. — Ты хороший человек? Чимин опустил глаза. — Я не знаю. Я пытался быть. Но мир... мир не дал мне шанса. — Мир вообще редко даёт шансы, — сказал Дедушка Чхве. — Мы сами их берём. Чимин задумался. Он прижал ладонь к животу и закрыл глаза. Ребёнок внутри него — маленький, ещё невидимый, но уже живой — был его шансом. Шансом на новую жизнь. Шансом исправить то, что было сломано. И если Чонгук действительно вытащит его... если случится чудо и он окажется на свободе... он не забудет этих людей. Он не забудет Хёнсу, который защитил его. Дедушку Чхве, который убил педофила. Минсока, который рисовал цветы на серых стенах. Джэхёна, который дал умирающему покой. Юджина, который украл хлеб для братьев. — Если я выйду, — сказал Чимин тихо, — я попрошу его. Чонгука. У него есть деньги, связи, власть. Я попрошу его помочь вам. Всем вам. Я попрошу его пересмотреть ваши дела, найти адвокатов, добиться смягчения. Я обещаю. Хёнсу усмехнулся. — Ты сам еле выжил, а думаешь о нас? — Именно потому, что я еле выжил, я думаю о вас. — Чимин поднял глаза. — Вы — единственные, кто отнёсся ко мне по-человечески. Не считая Сани. Не считая Дженни и Тэхёна. Вы спасли меня здесь. А я... я попробую спасти вас там. В камере повисла тишина. Потом Дедушка Чхве подошёл и положил руку на плечо Чимина. — Если ты это сделаешь, — сказал он, — значит, я прожил не зря. — Мы все прожили не зря, — добавил Минсок. — Просто... иногда нужно, чтобы кто-то напомнил об этом. Чимин улыбнулся. Та самая улыбка с ямочками, которую он почти забыл. И впервые за долгое время она была настоящей. Ночью, лёжа на жёсткой койке, он думал о Чонгуке. О том, что альфа обещал вытащить его. О том, что он пришёл в ярость, когда почуял беременность. О том, как он кричал: «Я не оставлю тебя!» Чимин не знал, сдержит ли Чонгук слово. Не знал, успеет ли он собрать доказательства против Лиры. Не знал, доживёт ли он сам до суда — с каждым днём тошнота становилась сильнее, слабость накатывала волнами. Но он знал одно: если он выживет, если выйдет, если снова увидит солнце за пределами этих стен, он сделает всё, чтобы те, кто помог ему здесь, тоже увидели его. Они заслужили это. Все они.

***

Чонгук не спал четверо суток. Он пытался действовать законно. Пытался идти через адвокатов, через судей, через связи. Он подавал апелляции, нанимал детективов, собирал улики против Лиры. Но система работала медленно. Слишком медленно. Бумаги терялись, слушания переносились, судьи откладывали решения. А где-то там, в бетонной коробке за колючей проволокой, его омега носил его ребёнка и угасал с каждым днём. На четвёртую ночь Чонгук сломался. — Тэхён, — сказал он в трубку. Голос был спокойным. Слишком спокойным. — Я еду в тюрьму. — Зачем? Сеансы посещения только днём. — Я не на посещение. Пауза. — Чонгук. Что ты задумал? — Я забираю его. Сегодня. Сейчас. Мне плевать на закон. Мне плевать на всё. Я создам свой закон. — Чонгук, подожди... Но он уже повесил трубку. Тюрьма встретила его темнотой и дождём. Чонгук вышел из машины один. Чёрное пальто развевалось на ветру, глаза горели. Он не взял оружия — ему не нужно было оружие. Его оружием была ярость. Та самая, которая убила пятерых альф на дороге. Та самая, которая спала внутри него долгие годы и теперь проснулась окончательно. Охрана на входе даже не успела отреагировать. Чонгук прошёл через пост, как нож сквозь масло — первый охранник отлетел к стене, второй выронил дубинку и попятился. Сирена взвыла, но было поздно. Чонгук шёл по коридорам, и те, кто пытались его остановить, разлетались в стороны. Он был не человеком — зверем. Альфой в полном боевом режиме. Его запах заполнил тюрьму — запах ярости, виски и ландышей, потому что Чимин, его Чимин, был где-то здесь. Он сносил двери, крушил решётки. Заключённые жались по углам, но он не трогал их. Ему нужен был только один. Камера номер семнадцать. Чонгук выбил дверь плечом. Та с грохотом рухнула на пол. — ЧИМИН! Омега сидел на койке в углу — бледный, испуганный, дрожащий. Он поднял глаза и не поверил. — Чонгук? Альфа пересёк камеру в три шага. Схватил Чимина за талию, рывком поднял с койки и впился в губы поцелуем — жёстким, отчаянным, голодным. Одной рукой он держал его за талию, другую положил на живот — туда, где рос их ребёнок. — Ты мой, — прорычал он, отрываясь от губ. — Ты мой. И я забираю тебя. Плевать на закон. Плевать на судей. Плевать на всё. Я сам создам тюрьму. Я сам буду судьёй. Ты выйдешь отсюда. Сегодня. Чимин смотрел на него огромными глазами. — Ты... ты с ума сошёл... — Возможно. Но ты выйдешь. Вокруг них столпились другие заключённые. Хёнсу, Дедушка Чхве, Минсок, Джэхён, Юджин — все, кто защищал Чимина все эти дни. Они смотрели на Чонгука без страха, с уважением. — Чонгук... — Чимин схватил его за руку. — Подожди. Я... я не могу уйти просто так. — Что? — Эти люди. — Чимин обвёл рукой камеру. — Они спасли меня. Они защитили меня и нашего ребёнка. Многие из них сидят за то, чего не совершали. Или за то, что защищали слабых. Они — жертвы. Как я. Как Сани. Чонгук перевёл взгляд на заключённых. На Хёнсу, который убил насильников сестры. На Дедушку Чхве, который задушил педофила. На Юджина, который украл хлеб для голодных братьев. На всех. — Пожалуйста, — прошептал Чимин. — Если ты можешь... если у тебя есть власть... помоги им. Дай им шанс. Дай им увидеть родных. Дай им жизнь. В коридоре послышались шаги. Тэхён вошёл в разгромленную камеру, запыхавшийся, с телефоном в руке. За ним — двое его людей. — Чонгук! — он оглядел разруху. — Ты не мог просто прийти на свидание? Нет? Обязательно было сносить двери?! — Тэхён, — Чонгук повернулся к другу, всё ещё прижимая Чимина к себе. — Помоги мне. — В чём? Скрыть массовый побег и разрушение государственной собственности? Это я уже делаю, вообще-то! Мои люди сейчас успокаивают начальника тюрьмы и обещают ему золотые горы. А ты... — Я хочу, чтобы ты помог им. — Чонгук кивнул на заключённых. — Всем, кто здесь. Тем, кто сидит за защиту. Тем, кого подставили. Тем, кто заслуживает второго шанса. Найди адвокатов. Пересмотри дела. Обеспечь им встречи с родными. Дай им нормальную жизнь. Тэхён открыл рот. Закрыл. Снова открыл. — Ты понимаешь, что это десятки людей? — Мне плевать. Сделай это. Тэхён вздохнул и потёр переносицу. — Ты невозможен. Абсолютно невозможен. — Он посмотрел на заключённых. — Ладно. Будем решать. Составьте список. Имена, статьи, обстоятельства. Я подключу юристов. Если вы действительно невиновны или защищали кого-то — мы вас вытащим. Хёнсу шагнул вперёд и поклонился. — Спасибо. Мы не забудем. — Благодарите не меня. Благодарите его. — Тэхён кивнул на Чимина. Альфа тем временем подхватил Чимина на руки — легко, как пушинку, — и направился к выходу из камеры. Омега обхватил его за шею, прижимаясь щекой к плечу. — Куда мы? — прошептал он. — Домой. — У нас нет дома. Я сбежавший заключённый. — У нас будет дом. Я построю его. А пока — моему мужу нужен покой. И врачи. И еда. И кровать. И я. Чимин закрыл глаза. Слёзы текли по его щекам, но он не вытирал их. Он больше не боялся. Впервые за долгие месяцы он не боялся. Чонгук пришёл за ним. Чонгук разрушил тюрьму ради него. Чонгук был зверем — но этот зверь был на его стороне. Когда они вышли в ночь, дождь уже кончился. Над тюрьмой сияли звёзды — яркие, холодные, равнодушные. Но Чимину казалось, что они светят только для него. — Чонгук, — позвал он. — Что? — Я люблю тебя. Чонгук сбился с шага. Замер. Посмотрел на омегу в своих руках — измученного, бледного, с синяками под глазами и ямочками на щеках, потому что Чимин улыбался. — Я люблю тебя, — повторил Чимин. — Я никогда не говорил этого. Но это правда. Чонгук ничего не ответил. Но его руки сжались крепче, а губы прижались к виску омеги. И этого было достаточно.

***

Они ехали в ночи. Тэхён был за рулём, Дженни сидела рядом, постоянно оборачиваясь и бросая встревоженные взгляды на заднее сиденье. Чонгук держал Чимина на руках, закутанного в его пальто, и не отпускал ни на секунду. Омега дремал, прижавшись щекой к его груди, и впервые за долгое время его сон был спокойным. Загородный дом встретил их тишиной и запахом сосен. Тот самый дом, где был гон. Где была первая близость по взаимному согласию. Где был танец под дождём. Теперь он стал убежищем. Чонгук отнёс Чимина в спальню, уложил на кровать, укрыл одеялом. Сам сел рядом, не в силах отойти. Он смотрел на омегу — на его осунувшееся лицо, на тени под глазами, на припухшие от слёз веки — и чувствовал, как внутри всё переворачивается. — Я чуть не потерял тебя, — прошептал он. Чимин открыл глаза. Посмотрел на альфу долгим, тёплым взглядом. — Ты не потерял. Ты нашёл меня. — Ты должен был сказать мне. О ребёнке. О Лире. Обо всём. — Я боялся. Я думал... ты всё ещё ненавидишь меня. Что ты не поверишь. Что ты выберешь сестру. Чонгук покачал головой. — Я выбрал тебя. Уже давно. Просто не понимал этого. Чимин слабо улыбнулся. Его рука потянулась к лицу альфы, пальцы коснулись щеки — нежно, почти невесомо. — Можно я скажу тебе кое-что? — спросил он. — Что? — Я знал. С самой первой встречи. — Знал что? — Что ты мой истинный. Чонгук замер. Его сердце пропустило удар. — Что? — Когда я увидел тебя в той комнате, в суде, за стеклом... я почувствовал. Вот здесь. — Чимин прижал ладонь к своей груди. — Мой омега узнал тебя. Закричал. Захотел к тебе. А ты смотрел на меня с такой ненавистью... и я подумал: нет. Я никогда не скажу. Никогда не признаюсь. — Ты знал... — прошептал Чонгук. — Всё это время. Шесть месяцев. Ты знал, что я твой истинный, и терпел всё это? — Да. — Почему? Почему ты не сказал? Я бы... я, может быть... — Ты бы не поверил. — Чимин покачал головой. — Ты был ослеплён горем и ненавистью. Ты думал, что я убил твою сестру. Если бы я сказал, что мы истинные, ты бы решил, что я манипулирую. Что я вру, чтобы спастись. Ты бы возненавидел меня ещё больше. Чонгук молчал. Его рука легла поверх руки Чимина, всё ещё прижатой к его щеке. — Я бы не поверил, — признал он. — Тогда — нет. — А теперь? — Теперь... — Чонгук наклонился и прижался лбом ко лбу омеги. — Теперь я чувствую. Я чувствовал это с самого начала, но думал, что это ненависть. Думал, что это жажда мести. А это был ты. Твой запах. Твои глаза. Твои ямочки. Ты снился мне, Чимин. Каждую ночь. Даже когда я мучил тебя, ты снился мне. — Это истинность, — прошептал Чимин. — Она сильнее ненависти. Сильнее мести. Она просто... есть. Чонгук закрыл глаза. По его щекам текли слёзы — впервые за много лет. Он не вытирал их. — Я почти уничтожил своего истинного, — сказал он. — Я мог убить тебя. Мог убить нашего ребёнка. Я... — Но не убил. — Чимин притянул его ближе. — Ты остановился. Ты изменился. Ты спас меня. Вот что важно. Они лежали в темноте, обнявшись. Дождь снова застучал по крыше, но теперь его звук был не холодным, а уютным. — Я люблю тебя, — сказал Чонгук. — Я тоже люблю тебя. Прости, что понял это так поздно. — Ты понял вовремя, — ответил Чимин. — Это главное. Где-то внизу Тэхён и Дженни пили чай и обсуждали, как скрыть разгром тюрьмы. Лира в особняке пила виски и смотрела в стену, понимая, что её время истекает. А в загородном доме два истинных — сломленный омега и раскаявшийся альфа — впервые засыпали без страха. Вместе. Как должно было быть с самого начала.

***

Ночь опустилась на особняк Чонов, тихая и холодная. Луна спряталась за облаками, словно не хотела видеть того, что должно было произойти. В загородном доме Чимин спал — впервые за долгие месяцы его сон был глубоким и спокойным, без кошмаров, без страха. Рядом сидела Дженни, охраняя его покой. А снаружи, на подъездной дорожке, стояли двое. Чонгук затянулся сигаретой и выпустил дым в ночное небо. Он курил редко, только в моменты особого напряжения. Сегодня был именно такой момент. Тэхён стоял рядом, прислонившись к капоту машины, и тоже курил. В тишине были слышны только треск цикад и далёкий шум ветра в соснах. — Финал готов, — сказал Чонгук. — Она пыталась сбежать. Мои люди перехватили её в аэропорту. Сейчас она в подвале особняка. Под охраной. Ждёт. — Чего ждёт? — Меня. — Чонгук затянулся. — Я уничтожу её. Собственную сестру. Тэхён покачал головой. — Она заслужила. Она убила Сани. Она убила вашего отца — его сердце не выдержало из-за неё, так что это тоже её рук дело. Она подставила Чимина. Она угрожала убить тебя. Она... шалава. Чонгук поморщился. — Не используй это слово. — Какое? Шалава? — Да. — Он бросил окурок на землю и раздавил каблуком. — Я напридумывал кучу слов из-за злости и ненависти к Чимину. «Ошибка природы». «Мусор». «Шалава». Я бросался ими, как оружием. А теперь... теперь я изменился. Я не хочу больше слышать эти слова. Ни от кого. Даже по отношению к Лире. Тэхён долго смотрел на друга. Потом кивнул. — Ладно. Не шалава. Убийца. Предательница. Кровавая стерва. Так лучше? — Ненамного. Но лучше. Тэхён усмехнулся и тоже бросил окурок. — Знаешь, я ещё тогда подозревал её. Когда мы были детьми. Ты, наверное, не помнишь — ты был слишком мал. Но я видел, как она смотрела на Сани. С такой ненавистью. Чистой, незамутнённой. Сани приносила ей рисунки, а Лира рвала их. Сани хотела обнять её, а Лира отталкивала. Я думал — детская ревность. Пройдёт. — Не прошло. — Да. — Тэхён покачал головой. — Она убила двух людей. Сестру. Отца — косвенно, но убила. И пыталась убить Чимина. И тебя. Одной пули хватило бы на всех, но она растянула это на полгода. Чонгук посмотрел на дом, где спал его омега. — Знаешь, что я думаю? — сказал он. — Я думаю, что сам был не лучше. Я тоже мучил невиновного. Я тоже был готов убить. Единственная разница между мной и Лирой — я остановился. А она нет. — Ты остановился, потому что полюбил. — Я остановился, потому что Чимин дал мне шанс. Даже когда я не заслуживал. Даже когда я делал с ним ужасные вещи. Он смотрел на меня и видел не монстра. Он видел... истинного. Тэхён улыбнулся. — Истинность — странная штука. — Самая странная. Они помолчали. Цикады трещали, сосны шумели. Где-то вдалеке залаяла собака. — Когда всё закончится, — сказал Чонгук, — мы уедем. — Куда? — В Италию. Чимин никогда не был за границей. Он всю жизнь провёл в нищете, в детдоме, в тюрьме. Я хочу показать ему мир. Хочу, чтобы он увидел море, горы, виноградники. Хочу, чтобы он ел пасту и пил вино. Хочу, чтобы он смеялся. Каждый день. — Звучит как план. — Мы начнём новую жизнь. С самого начала. Без прошлого. Без мести. Без боли. Только мы, наш ребёнок и мама. Я заберу её тоже. Ей здесь нечего делать. Этот дом пропитан смертью. — А «Чон Индастриз»? — Продам. Или оставлю управляющего. Мне всё равно. Деньги — это просто бумага. Я понял это, когда чуть не потерял его. Тэхён кивнул. Достал ещё одну сигарету, но не закурил — просто вертел в пальцах. — Я помог тем людям, — сказал он. — Из тюрьмы. — Им? — Да. Хёнсу, Дедушка Чхве, Минсок, Джэхён, Юджин. Все, кого просил Чимин. Мы пересмотрели дела, нашли адвокатов, добились пересмотра приговоров. Многих уже освободили. Тех, кто сидел за убийство насильников, — оправдали. Тех, кто сидел за кражу еды, — амнистировали. Они сейчас живут очень хорошо. Воссоединились с родными. Счастливы. Чонгук улыбнулся. Впервые за эту ночь. — Это всё благодаря Чимину. — Да. Он попросил. Ты сделал. А я просто... исполнил. — Ты не «просто исполнил». Ты спас их. Ты дал им второй шанс. — Мы все дали друг другу второй шанс. — Тэхён посмотрел на друга. — Ты дал шанс Чимину. Чимин дал шанс тебе. Дженни дала шанс мне. А я... я дал шанс этим людям. Может, в этом и есть смысл? Вторые шансы? Чонгук задумался. — Может быть. У меня очень добрый муж. — У тебя очень добрый муж, — согласился Тэхён. — Не потеряй его снова. — Не потеряю. Чонгук бросил последний взгляд на дом, где спал Чимин, и направился к машине. — Поехали. Нужно закончить это. — Ты готов? — Готов.

***

Подвал особняка Чонов Лира стояла у стены. Её руки были связаны за спиной, лицо осунулось, макияж размазался. Но глаза — те же самые, полные ненависти, — смотрели на Чонгука с вызовом. — Ты не посмеешь, — сказала она. — Я твоя сестра. — Ты убила мою сестру, — ответил Чонгук. — Ты убила моего отца. Ты пыталась убить моего мужа и моего нерождённого ребёнка. Ты не сестра. Ты — преступница. — Сани была... — Сани была лучшей из нас. — Чонгук подошёл ближе. — Ты завидовала ей. Ты ненавидела её с детства. Тэхён видел это. Все видели, кроме меня. Я был слеп. Теперь я вижу. Лира усмехнулась. — И что ты сделаешь? Убьёшь меня? Станешь таким же, как я? — Нет. Я не стану тобой. — Чонгук покачал головой. — Я сдам тебя полиции. С доказательствами. С признанием. Ты проведёшь остаток жизни в тюрьме. Той самой, которую я сегодня разгромил. Её уже восстанавливают. Для тебя найдётся камера. — Ты не посмеешь... — Уже посмел. Он кивнул охране. Лиру увели. Она кричала, вырывалась, проклинала его, но Чонгук не слушал. Он смотрел на старую фотографию, висевшую на стене подвала — Сани, маленькая, смеётся, с дурацким рисунком в руках. — Прости, — прошептал он. — Я опоздал. Но справедливость свершилась. Спи спокойно.

***

Три месяца спустя. Аэропорт Инчхон. Чимин стоял у огромного окна и смотрел на взлётную полосу. Его живот уже был заметен — округлый, тёплый, живой. Он прижимал к нему ладонь и улыбался. Чонгук подошёл сзади и обнял его. — Готов? — Готов. — Чимин повернулся и поцеловал его в щёку. — А мама? — Мама уже в самолёте. Спит. Говорит, что итальянский климат полезен для её нервов. — Она права. — Тэхён и Дженни приедут через месяц. Когда мы обустроимся. — Хорошо. Я буду скучать. — Я знаю. — Чонгук взял его за руку. — Пойдём. Нас ждёт новая жизнь. Они пошли к выходу на посадку. Вокруг шумел аэропорт, спешили люди, объявляли рейсы. Но для них двоих существовал только этот момент. Только эта тишина. Только это обещание. Новая жизнь. С самого начала. Без прошлого. Без боли. Вместе.

***

Год спустя. Маленький домик у моря, Италия. Чимин сидел на террасе с ребёнком на руках — маленькой девочкой с тёмными глазами и светлыми волосами. Она спала, причмокивая во сне. Чонгук сидел рядом и смотрел на них с таким выражением, словно не верил своему счастью. — На кого она похожа? — спросил Чимин. — На Сани, — ответил Чонгук. — Но ямочки — твои. Чимин улыбнулся. Те самые ямочки. — Мы назвали её в честь неё. — Да. Сани. Маленькая Сани. — Чонгук наклонился и поцеловал дочь в лоб. — Она будет жить в мире. В любви. Без страха. Всё, чего не было у нас. — У нас теперь есть всё, — сказал Чимин. И это было правдой.

***

Италия встретила их ласковым солнцем и запахом моря. Маленький домик на побережье, увитый виноградными лозами, стал их убежищем, их крепостью, их раем. Здесь не было прошлого — только настоящее. Только волны, бьющиеся о скалы, и смех, разносящийся по террасе. В тот день на террасе собрались все. Дженни сидела в плетёном кресле, откинувшись на подушки. Её живот — округлый, прекрасный, уже заметно выдавался под лёгким летним платьем. Четыре месяца. Тэхён суетился вокруг неё, как наседка: приносил подушки, поправлял плед, предлагал воду, сок, чай, мороженое. — Тэхён, — Дженни поймала его за руку, — сядь. Я беременна, а не больна. — Я просто забочусь. — Ты просто сойдёшь с ума к седьмому месяцу. — Она засмеялась и потянула его вниз, заставляя сесть рядом. — Лучше обними меня. Тэхён обнял. Его рука легла на её живот, и на лице альфы появилось то самое выражение — смесь благоговения и ужаса, — которое бывает у всех будущих отцов. — Я чувствую, — прошептал он. — Она шевелится. — Он, — поправила Дженни. — Я уверена, что это мальчик. — Девочка. — Мальчик. — Спорим? — На что? — На поцелуй. — Идёт. Они поцеловались. Чимин, сидевший напротив с маленькой Сани на руках, улыбнулся и покачал головой. — Вы не меняетесь, — сказал он. — А зачем? — Тэхён подмигнул ему. — Мы идеальны. Госпожа Миран — теперь просто мама, просто бабушка — сидела в кресле-качалке и держала на руках маленькую Сани. Девочка проснулась и смотрела на бабушку огромными тёмными глазами — глазами Чонгука. — Ты похожа на неё, — прошептала госпожа Миран, и слёзы заблестели на её ресницах. — На мою девочку. На мою Сани. Такие же глаза. Такая же улыбка. Малышка загулила и схватила бабушку за палец. Госпожа Миран рассмеялась — впервые за долгие месяцы её смех был светлым, настоящим. — Она сильная, — сказала она. — Как её папа. И упрямая, как отец. — Это опасное сочетание, — заметил Чонгук. — Это лучшее сочетание, — поправил Чимин. Он сидел рядом с мужем, прижавшись плечом к его плечу. Чонгук обнимал его одной рукой, пальцы рассеянно поглаживали плечо омеги. Они смотрели на свою семью — странную, собранную из осколков, но от этого ещё более ценную, — и молчали. Слова были не нужны. На столике перед Чимином лежала стопка писем. Конверты разных цветов, с разными марками, из разных уголков Кореи. Он брал их по одному, открывал, читал — и улыбался. Письмо от Хёнсу. Тот вышел по амнистии три месяца назад и теперь работал в строительной компании. «Я построил дом, — писал он. — Сам. Своими руками. Небольшой, но мой. Приезжайте в гости. Я покажу вам, что даже после тюрьмы можно построить что-то хорошее». Письмо от Дедушки Чхве. Его оправдали полностью. Он вернулся к семье, увидел внуков. «Мой внук-омега передаёт тебе привет, — писал он. — Он говорит, что ты вдохновил его. Он больше не боится быть собой». Письмо от Минсока. Тот открыл художественную студию. Рисовал картины — цветы, птиц, лица. «Я помню, как рисовал на стенах камеры углём, — писал он. — Теперь у меня есть холсты, краски и свобода. Спасибо, что поверил в меня». Письмо от Джэхёна. Он снова работал медбратом — теперь в хосписе для тяжелобольных. «Я всё ещё помогаю людям уходить без боли, — писал он. — Но теперь это легально. Почти. Не спрашивай, как я этого добился». Письмо от Юджина. Тот закончил школу, получил стипендию и поступил в колледж. «Мои братья сыты, одеты и учатся. Мы живём вместе. У нас есть дом. Настоящий дом. Ты говорил, что у таких, как мы, нет будущего. Ты ошибался». Чимин читал и плакал. Тихо, беззвучно, но это были слёзы радости. Слёзы исцеления. — Они счастливы, — прошептал он. — Все они. Они пишут, что счастливы. — Ты спас их, — сказал Чонгук. — Ты попросил. Мы помогли. Но это твоя заслуга. — Нет. — Чимин покачал головой. — Они сами спаслись. Я просто... напомнил им, что они этого достойны. Он отложил последнее письмо и поднял глаза к небу. Итальянское небо было голубым, бесконечным, с редкими облаками, плывущими к горизонту. Где-то там, за облаками, была она. Сани. — Сани, — прошептал Чимин. — Я люблю тебя. Моя любимая подруга. Ты спасла меня когда-то. А теперь я спас других. Всё благодаря тебе. Ветер шевельнул его волосы, и на мгновение ему показалось, что кто-то невидимый коснулся его плеча. Он улыбнулся. Чонгук притянул его к себе и поцеловал — долго, нежно, не торопясь. — Я люблю тебя, — сказал он. — Больше жизни. Больше всего на свете. — Я знаю, — ответил Чимин. — Я тоже тебя люблю. Маленькая Сани засмеялась на руках у бабушки. Дженни и Тэхён целовались, забыв обо всём. Волны бились о скалы. Солнце клонилось к закату, окрашивая небо в золото и розовый. И в этом маленьком доме на берегу моря, в окружении семьи, писем и любви, все они были счастливы. По-настоящему. Навсегда.