Glow Till You Break

I can read your mind:

«She's having the time of her life».

There in her glittering prime.

      Ей в общем-то все равно. Совершенно. Не то чтобы голова должна быть забита чем-то кроме экзаменов и недавно залетевшего в блоге видео. Только Росс почему-то продолжает маячить на фоне и никогда не пропадает из поля зрения. Как заевшая пленка, которую проще выбросить вместе с кассетой и дисководом, чем спасти.       Пенелопа хмыкает, стучит пальцами по клавиатуре мобильного — больше машинально, чтобы отвлечься — и не может отделаться от мысли, что злится. В коридоре шумят ученики и гудит вентиляция, а она слышит, о чем думает одноклассница, глядя на капитана баскетбольной команды.       Пенелопе в общем-то все равно. И, пожалуй, совсем немного тошно.       «Не понимаешь, во что вляпалась, Росс?»       В полуметре от шкафчиков шепчутся младшеклассники, но она интуитивно держит дистанцию и маску надменности. Лучше быть стервой, чем слабой. Иначе растопчут и не заметят. Поппи считает себя хорошей, талантливой актрисой.       «Вроде умная, а такая слепая».       Звонок не спасает. Так, неприятно режет пространство, пока Брукс извиняюще пожимает плечами и в который раз проверяет мобильный. Он высокий, широкоплечий, «видный», как любит повторять ее мать. Это даже, наверное, хорошо, что Пенелопа не слушает родителей. Или стояла бы следом за Надин как те посредственности и теряла сознание от любой, самой банальной шутки.       — Идешь на физику, Поппи?       Да пошли все к черту.       Она должна и будет сиять.       Нет, на физику девушка сегодня не идет. И на математику тоже. Сидит в незапертой редакции, поправляя и без того идеальный макияж, и подтягивается на историю. Больше для факта присутствия, чем для успеваемости. Потому что смотреть на улыбающуюся Росс невозможно.

The lights refract sequin stars

Off her silhouette every night.

      Ее не спрашивают, а если и задают вопросы, то формально. Все считают, что Эмерсон уже куплено место в университете, а она искренне восхищается предметом, желая поступить на юридический. Поскорее бы выпускной. Лучше думать о платьях и Хэллоуине, чем о снисходительности Брукса по отношению к его подруге детства.       — Отлично, благодарю за ответ, Пенелопа. Сегодня мы поговорим об…       И так каждый день, начиная с «дцатого» — или с середины, неважно — октября. Девушка меняет оттенки блесков для губ, мальчиков, единственным достоинством которых являются разве что мускулы, но все почему-то считают их красивыми, возвращается домой заполночь.       И видит-видит-видит…       Ладно, ей немного жаль Надин с ее пронзительными голубыми глазами.       Поскорее бы выпуск. Слишком уж тяжело держать язык за зубами.       «А ты можешь быть нормальной. Спасибо за помощь и хорошего дня, Поппи!»       На обществоведение она тоже не идет.

I can show you lies…

(One, two, three, four)

***

      Надин крутится как белка в колесе, однако совершенно ничего не успевает. Стол завален недоделанной домашкой, кактус не поливался дней пять, а главный редактор до сих пор не высказал критику по недавно отправленной статье. Немного, и она поселится в своей каморке, бросит ругать одноклассниц за резинки для волос и будет работать-работать-работать.       А почему? Потому что у Волков на носу матч и Росс не пропускает ни тренировки, будучи и фотографом, и журналистом; потому что взялась подтягивать Миранду по математике, где разбирается так же, как кролик в машинном масле. Она добрая, рада помочь. Еще Руди крутит пальцем у виска.       Руди…       Щеки заливает предательский румянец, но та искренне считает, что они хорошие — нет, даже лучшие — друзья. И неважно, что он вымахал почти до баскетбольного кольца и за ним теперь бегает половина Сентфора. И неважно, что в ее возрасте не ходят с мальчиками в кино «просто так».       Друзья ведь не могут друг другу нравиться, правда? Ну конечно да.       «Не знаю как ты, Росс, но лично я не верю в дружбу между парнем и девушкой. Открой глаза, если не захочешь потом плакать в подушку. Ну это так, по-дружески».       Пенелопа.       Девушка-мечта.       Ледяная королева.       Идеал, сошедший с обложки.       Мысли о ней занимают голову наравне с экзаменами, если не больше. Надин не считает их подругами, но отрицать, что их общение стало менее… токсичным, глупо.       Журналистка не вспомнит, были ли у Поппи настоящие друзья, а не девушки-массовка и брутальные мальчики «пока не наскучат». Из постоянного она назовет Форда всегда лежащего в маленькой сумочке, и… Расческу, которую сама же подарила в прошлом году.       «Не глупая, а общаешься с теми, кто в любой момент готов вытереть об тебя ноги».       Тем не менее Надин ее не понимает.       «Давай закроем эту тему, Поппи».       Росс устало потягивается, разминает затекшую спину и захлопывает исписанный ежедневник. Разберется с наработками ближе к полуночи — до тренировки Руди где-то минут пятнадцать. Папа наверняка будет спрашивать, почему та пропускает ужин, но быстро замолчит, почувствовав от дочери аромат знакомого одеколона.       Брукс очень-очень хороший, а Надин — самая настоящая трусиха, которая боится испортить их дружбу своей симпатией.       Они давно никакие не друзья.       Редакция снова оказывается не заперта.

Cause I'm a real tough kid,

I can handle my shit.

      Она залетает в зал одной из последних. Спотыкается на ровном месте, сжимая и без того поцарапанную камеру, чертыхается и падает на занятое для нее место в первом ряду. Брукс бывает невероятным болваном, но надежнее него — нет.       По крайней мере, девушка не знает.       Сегодня тише обычного. На редких лавках сидят сбежавшие с пар ученики, сбоку восхищенно вздыхают девчонки из чирлидинга, по площадке раздаются удары мяча, попадающего в кольцо. Капитан ловит завороженные взгляды поклонниц и на миг улыбается, видя насмешливость Надин.       «Позер», — фыркает, но внутренне ликует, получив мужское внимание.       Двенадцатый номер упрямо держит защиту, пресекая четвертую передачу, а Надин пишет прямо в заметках телефона. Тренер предложил новую тактику? Или они решили вспомнить игру с Гарпиями?       Ей не очень нравится баскетбол, но в голове — искрящиеся глаза лучшего друга. Хотя погружение в спорт зашло лучше математики, сгори кабинет мистера Стивена.       — Кого вы высматриваете, Надин?       Ойкнув от вопроса и краснея, девушка отрицательно мотает головой и молится всем богам, что этот вопрос был риторическим. Ненадолго везет.       — Третий номер сегодня в ударе! Заглянете на матч в грядущую пятницу?       Сбоку щелкает фронталка Элис, поймавшей удачный кадр, и как невовремя звонит мобильный. Два пропущенных: от брата и отца — и одно сообщение от мамы из категории «рагу в духовке». Надо ответить семье, что задержится…       — Не могу не прийти, сэр.       — Золотые слова! Мы всех порвем.       Цифровые часы на одной из стен показывают восемнадцать ноль три, когда у Лиама перехватывают мяч и игрок вымотанно приземляется на лавку.       — Разумеется, не может быть иначе.       Бам-бам-бамм…       Руди забрасывает трехочковый.       — Я всегда говорил, что мистера Брукса ожидает великое будущее!       Зал восторженно оседает на кресла, пока вокруг команды уже толпятся девчонки, а парень, смеясь, крутит пальцем у виска. Щеки журналистки горят ярче любой алой помады, но это исключительно волнение и недостаток кислорода в помещении.       Тренировка заканчивается бегством.

They said: «Babe, you gotta

Fake it 'til you make it» and I did.

***

      Окна настежь, шторы не задернуты, а свет выключают в целях экономии электроэнергии. Запах дешевого кофе из автомата смешивается с хлоркой — уборщики недавно прошлись по полу.       Росс идет намеренно быстро — специально, чтобы не толкаться в коридором потоке. Стены выкрашены в унылый оливковый, на полу — затопленная плитка. Ученики пятого класса с визгом носятся мимо шкафчиков, и кто-то успел уронить пенал. Шумно, очень шумно.       Надин сворачивает за угол и почти сталкивается с Мирандой. Подруга тащит стопку книг, роняет одну, чертыхается и смущенно-виновато улыбается.       — Спасибо за вчерашнее, — говорит Миранда. — Я начала понимать логарифмы.       — Обращайся, — улыбается Росс в ответ, но больше на автомате. Скорее уйти.       Миранда уходит, а журналистка смотрит в телефон. Включает, снова выключает. Нехотя перечитывает вчерашнее сообщение от Руди, полученное где-то в одиннадцать.       «Я задержусь. Корректируем с тренером будущую тактику, он жестит»       Она вглядывается в буквы трижды, а потом замечает, что кто-то из одноклассников упомянул в сторис: «тренер» — это Эви из параллели; та самая, с идеальной укладкой и смехом, который слышно через набитую людьми столовую.       Черт-черт-черт.       Ноги подкашиваются. Надин всем весом прижимается к стене: там, где никогда не выключают вентиляцию, и воздух дует в затылок. Журналистка замирает и… Видит.       Она видит, как Эванджелин поправляет Руди воротник. Не так, как поправляют другу; медленно, с легкой улыбкой, почти интимно. Пальцы задерживаются на ткани на пару секунд дольше, чем нужно.       Надин замечает, что на Руди новая темно-синяя хлопковая рубашка. Рядом с ней он носит исключительно удобные джемперы и большие толстовки.

I'm sure I can pass this test.

(One, two, three, four)

      Стоящие у шкафчиков третьеклашки шепчутся. Две девчонки из болельщиц проходят мимо, и одна из них — та, что вечно поправляет резинку для волос, — смотрит на Эванджелин с восхищением и завистью.       А потом Брукс обнимает Эви за плечи. Привычно. Свободной рукой забирает сумку, явно тяжелую, набитую учебниками, и они смотрят друг на друга так, что со стороны видно искрящееся напряжение.       Кто-то рядом свистит. Парни из команды, те, что помладше, проходят мимо, толкая друг друга локтями и поднатачивая.       «Брукс, ты в порядке?» — кричит один. Баскетболист отмахивается как от мух, не оборачиваясь.       Надин задерживается на его улыбке. Легкой, расслабленной, какую не видела, или видела — но адресованную не ей.       «Ладно. Напиши, как будет время. Я соскучилась по нашим посиделкам.»       Эти слова девушка не читает в телефоне. Она слышит: Эванджелин произносит их вслух, чуть наклоняя голову, и ее голос теплый, почти мурлыкающий. Руди кивает и явно с чем-то соглашается.

All the pieces of me shattered as

The crowd was chanting «more».

      Надин отводит взгляд, понимая: она — своя в доску, отличный друг, но до Эви ей не дотянуться. И дело не в росте (метр шестьдесят два с половиной против ста семидесяти); не в том, что у нее куча незаконченных дел, а у той — идеальный маникюр и прическа из сторис. Дело в том, что Надин не умела быть той, кого выбирают.       Эванджелин смеется, и это бьет сильнее, чем просто ревность. Потому что это не злость, а понимание: Росс всегда была третьей лишней, просто не замечала.       «Конечно! Спасибо, я… Напишу», — стихает мелодичный голос Эви за поворотом.       Надин отворачивается. Запрещает себе оборачиваться, даже когда слышит, как Руди говорит что-то тихо, почти шепотом. Потому что если обернется и увидит, как он смотрит на Эви, разобьется окончательно.       Она бежит к редакторской.       В коридоре лишь охранник, который проверяет замки и сигнализацию. Лампы мигают, и одна из них, над щитом, стрекочет как кузнечик. Надин сбивает дыхание, поднимаясь по лестнице второго этажа.       В раздевалке пахнет тоской, разбитыми надеждами и чужой влюбленностью, которая никогда не будет принадлежать ей. Кактус журналистка оставила на подоконнике сегодня утром; теперь он стоит там, похожий на нее: колючий, не нужный.       — Ненавижу!       Дверная ручка не поддается. Ключ попадает в замочную скважину, но замок заедает. Росс дергает, давит плечом и слышит, как внутри что-то щелкает, но створка не открывается. Наверное, так выглядит отсутствие выхода. Когда ты есть, а тебя не пускают. Когда ты стоишь по ту сторону своей же жизни.

I'm so obsessed with him, but

He avoids me, like the plague.

      Она наконец заходит; слишком резко, падает на стул, сшибает локтем стопку бумаг. Листы веером разлетаются по полу и среди них распечатка прошлого номера и статья о баскетбольной команде, которую Надин писала три дня, и много-много фотографий третьего номера. Прыжок. Мяч в воздухе. Идеальное попадание.       — Идиотка.       Девушка встает и проходит по редакторской: пять шагов туда, пять обратно. Задевает стопку книг на полу, спотыкается, и под руку попадается принесенный из дома кактус. Тот, засохший, что она не поливала дней шесть. Медлит. Растение не виновато.       Рука машинально переставляет горшок на полку, повыше, подальше от локтей. Там же, на полке, лежит старый, поцарапанный объектив. Девушка задевает его случайно, уже направляясь к телефону. Пластик ещё переживает удар, стекло — нет.       Дзи-и-и-нь.       Звук получается мокрый, противный. По дощатому полу разлетаются мелкие, блестящие в свете уличного фонаря осколки, которые Надин… Безразличны.       Она должна бы заплакать, или закричать, или опуститься на колени и все собрать, но не делает ничего.       Тишина.       Такая, что слышно, как тикают часы на стене, и такая, что слышно собственное сердце: тук, тук, тук. А потом шелестит чужая одежда: в дверях стоит Пенелопа.       — Не лучшая твоя камера, надеюсь?       Голос ровный, почти скучающий. Ни намека на жалость и ни намека на желание добить. Обе молчат, потому что все уже было сказано разбитой оптикой.       Эмерсон ждет: ровно три удара сердца — а потом отталкивается от косяка, присаживается на корточки прямо перед Надин среди осколков, достает из кармана маленькую самодельную мусорку. И начинает собирать. Молча. Аккуратно.       — Зачем ты это делаешь?       Поппи не отвечает.       Просто собирает крупные осколки в одну ладонь, а мелкие сметает в мусорку. По краю стекла стекает что-то темное, Росс не сразу понимает, что это кровь. Гостья не замечает или старательно делает вид.       — Ты порезалась.       — Бывает, — наконец пожимает Эмерсон плечами и вытирает палец о дорогущие столичные джинсы, оставляя на них некрасивое багряное пятно.       — В тумбочке лежали салфетки…       Когда последний осколок падает в мусорку, она так же тихо поднимается и достает обычную черную ручку. Берет первый попавшийся клочок бумаги — обрывок старой статьи, Росс узнает свой заголовок — и что-то пишет.       — Позвони, если захочешь поговорить.       Уходит Эмерсон тоже не оглядываясь. Дверь закрывается за ней мягко, без хлопка.       Надин снова остается одна и смотрит на номер, написанный аккуратным, чуть наклонным почерком; на свои руки. В ладони застрял мелкий осколок, и она лишь сейчас замечает, что тоже порезалась, надо бы обработать.       В редакции тихо и гудит вентиляция. Где-то внизу хлопает дверь подъезда, а растение на полке молчит. Надин думает о том, что совершенно ничего не знает.       Ни о Пенелопе, которая порой говорит жестокие вещи, но собирает чужое стекло.       Ни о Руди, который больше не смотрит на неё как на «своего парня», став взрослее.       Ни о себе, что до сегодняшнего дня была уверена, что больно, лишь когда бьют.       Она сидит в своей редакторской и, не объясняя порыва, открывает мессенджер:       «Я могу набрать в девять, Пенелопа?»

Cause I'm miserable

And nobody even knows.

Try and come for my job.