Старики не умирают — они ржавеют

Часть I. Воскрешение по-стариковски

Когда пыль над египетской пустыней улеглась, а Фоллен был повержен, никто не ожидал, что среди обломков раздастся хриплый, скрежещущий голос: — Кха-а-а!.. Проклятый песок... Забился в каждый шарнир... в каждую проклятую щель... Бамблби первым услышал и замер, не веря своим аудиосенсорам. Из-под груды металла, кряхтя и матерясь на древнекибертронском, выбирался Джетфайр. Вернее — то, что от него осталось. Половина деталей отсутствовала, корпус был помят так, словно по нему проехался целый караван, а из левого коленного сочленения торчал кусок арматуры. — Не стойте столбами! — рявкнул старик, пытаясь подняться и тут же заваливаясь набок. — В моё время молодёжь помогала старшим, а не пялилась, как на музейный экспонат! Рэтчет, прибывший на место, осмотрел Джетфайра и присвистнул — насколько это было возможно для трансформера. — Невероятно. По всем параметрам ты должен быть мёртв. Искра едва тлеет, энергон почти на нуле, три четверти систем в критическом состоянии... — Мёртв? — Джетфайр фыркнул так, что из его вентиляционных отверстий вылетело облако ржавой пыли. — Мальчик, я пережил войну Праймов, падение Кибертрона, шесть тысячелетий в вечной мерзлоте и собственную пенсию. Думаешь, какой-то египетский загар меня прикончит? Рэтчет открыл было рот, чтобы возразить, но Джетфайр уже продолжал: — И не называй меня пациентом. Последний раз, когда меня так называли, лекарь потом неделю собирал свои инструменты по всей мастерской. Оптимус Прайм подошёл, и в его оптике читалось искреннее удивление. Он помнил, как Джетфайр отдал свои детали, свою искру — чтобы дать ему силы сразиться с Фолленом. — Джетфайр... Я думал, ты пожертвовал собой. — Пожертвовал! — старик наконец встал, опираясь на погнутый кусок металла, который тут же приспособил под трость. — И что? Думаешь, старая искра не может передумать? Я отдал тебе запчасти, а не жизнь, Прайм. Разницу чувствуешь? Вот в моё время жертвоприношения были основательные — с речами, с почестями, с оркестром! А тут — бац, упал, все разбежались. Никакого уважения к традициям. Оптимус какое-то мгновение молчал, а потом произнёс — тихо, с тем глубоким достоинством, которое было свойственно только ему: — Мы будем рады видеть тебя среди автоботов, Джетфайр. Если ты этого хочешь. Джетфайр посмотрел на Прайма — долго, оценивающе, так, как смотрит старый мастер на работу подмастерья, в которой неожиданно увидел проблеск настоящего таланта. — Прайм, — сказал он наконец, — ты единственный за последние десять тысяч лет, кто попросил, а не приказал. За одно это стоит попробовать. Пауза. — Но учти: я буду жаловаться. Много.

Часть II. Обустройство

База NEST не была рассчитана на трансформера размером с Джетфайра. Собственно, база NEST вообще не была рассчитана на половину того, что с ней происходило, но появление ворчливого реликта кибертронской эпохи стало отдельным испытанием. Первым делом Джетфайр забраковал предложенный ему ангар. — Это что, стойло? В моё время даже дронам-уборщикам выделяли помещения попросторнее. И почему тут так сыро? Вы что, хотите, чтобы у меня коррозия пошла ещё и по спине? У меня и так ржавчина в таких местах, что при дамах даже упоминать неприлично! Леннокс, стоявший рядом и пытавшийся сохранить лицо, переглянулся с Эппсом. — Он серьёзно? — шепнул Эппс. — Абсолютно, — ответил Леннокс. — Мой дед точно так же жаловался на палату в госпитале. Слово в слово. Разве что без ржавчины. Джетфайру выделили ангар побольше. Он проворчал что-то одобрительное — высшая форма его похвалы — и немедленно принялся обустраиваться. Через три дня ангар было не узнать. Откуда-то появились какие-то древние кибертронские артефакты (никто не решился спрашивать), старая карта звёздных систем, прибитая к стене чем-то подозрительно напоминающим гвозди, и кресло. Кресло Джетфайр соорудил сам — из списанной военной техники, и оно скрипело так же отчаянно, как и он сам. В этом кресле он и проводил большую часть времени, когда не бродил по базе, стуча тростью и наводя ужас на персонал.

Часть III. Рэтчет и пациент

Рэтчет считал себя опытным медиком. Он чинил автоботов после самых страшных битв. Он восстанавливал контуры, которые, казалось, невозможно было восстановить. Он оперировал под обстрелом, в условиях нехватки энергона, с инструментами, собранными из земного хлама. Но Джетфайр оказался его худшим кошмаром. — Не трогай этот сустав! — Джетфайр, он буквально разваливается. Если я не заменю... — Этот сустав со мной с самого начала! Он старше тебя, твоего создателя и всей твоей медицинской академии! Он пережил падение Тайгер-Пакса, а ты хочешь его заменить какой-то земной железякой?! — Это титановый сплав высшего... — В моё время титан считался дешёвкой! Им дороги мостили! Рэтчет закрыл оптику и медленно сосчитал до десяти. Потом до двадцати. Потом до ста. — Ладно, — сказал он с терпением, достойным святого. — Сустав оставляем. Но смазку я тебе обновлю, и это не обсуждается. — Ха! Смазку! Молодёжь думает, что все проблемы решаются смазкой. Вот в моё время мы использовали кристаллизованный энергон класса «омега», и ничего — по миллиону лет ходили без скрипа! — Кристаллизованный энергон класса «омега» не производится уже восемьдесят тысяч лет. — Вот! — Джетфайр ткнул пальцем в Рэтчета. — Вот потому всё и развалилось! Перестали делать нормальные вещи — и пожалуйста, война, разруха, деградация! В моё время!.. Рэтчет потом рассказывал Айронхайду, что провёл самый долгий ремонт в своей карьере — не из-за сложности повреждений, а потому что на каждую процедуру уходило двадцать минут работы и два часа споров. Айронхайд, к его чести, не смеялся. Он хмыкнул. — Добро пожаловать в мой мир. Он вчера два часа объяснял мне, как правильно чистить пушки. Мне! Мне, который... — Который по сравнению с ним — юнец, — закончил Рэтчет. Они оба замолчали, осознавая неприятную истину: в присутствии Джетфайра даже они — ветераны, старейшие бойцы на базе — чувствовали себя неоперившимися кадетами первого цикла.

Часть IV. Советы Прайму

При всём своём ворчании, Джетфайр относился к Оптимусу с глубоким, неподдельным уважением. Это было заметно в мелочах: он никогда не перебивал Прайма на совещаниях (всех остальных — регулярно), слегка склонял голову, когда тот входил в помещение, и ни разу не назвал его «мальчиком» — честь, которой не удостоился больше никто. Но советы давал. О, ещё как давал. — Прайм, — сказал Джетфайр однажды вечером, когда они стояли на краю базы и смотрели на закат. Солнечный свет окрашивал пустыню в оттенки расплавленного энергона, и старик на мгновение замолчал, словно вспоминая что-то из невообразимо далёкого прошлого. — Ты хороший лидер. Может, лучший из тех, кого я видел. Оптимус повернулся к нему — не ожидал. — Но ты слишком много берёшь на себя, — продолжил Джетфайр. — Я видел таких. Они несут весь мир на плечах и думают, что если остановятся — всё рухнет. Знаешь, что с ними происходит? — Что? — Они ломаются. Не в бою — нет. Бой они выдерживают. Они ломаются в тишине, когда никто не видит. Я знал одного Прайма... давно, ещё до всего этого безумия. Он был такой же. Благородный, сильный, готовый умереть за каждого. И он умер. Не от вражеского залпа — от усталости. Искра просто погасла, потому что он забыл, что даже Праймы имеют право отдыхать. Оптимус молчал долго. — Я не могу позволить себе... — Можешь, — отрезал Джетфайр. — И должен. Ты нужен им живым и в рабочем состоянии. — Он покосился на Прайма. — Поверь старику: война — это марафон, а не спринт. Научись делегировать. У тебя хорошие бойцы. Доверяй им больше. Пауза. — И ещё. Перестань произносить эту свою речь перед каждой битвой. — Какую речь? — «Я — Оптимус Прайм, и я обращаюсь...» Прайм, я тебя уважаю, но если я услышу это ещё раз, мой слуховой модуль откажет окончательно. И не от старости. Оптимус Прайм — лидер автоботов, последний из Праймов, воин, перед которым дрожали десептиконы — негромко рассмеялся. Джетфайр довольно хмыкнул.

Часть V. Дед и «внук»

Сэм Уитвики не знал, как реагировать на Джетфайра. При первой их встрече в музее старик чуть не раздавил его (случайно), потом телепортировал в Египет (намеренно, но без предупреждения), а потом героически пожертвовал собой (красиво, но преждевременно, как выяснилось). Теперь же, когда Джетфайр обосновался на базе и, судя по всему, никуда уходить не собирался, Сэму пришлось привыкать к новой реальности. Реальность заключалась в том, что Джетфайр решил: Сэм — его внук. Не официально, конечно. Но фактически. — Мелкий! — раздавалось каждый раз, когда Сэм появлялся на базе. — Иди сюда! Ты ел сегодня? Ты выглядишь тощим. Почему вы, люди, такие тощие? В моё время спарклинги были крепкие, откормленные энергоном, с блестящей бронёй... — Джетфайр, я не спарклинг. Мне двадцать один. — Двадцать один?! — Джетфайр в притворном ужасе хлопнул себя по бедру, от чего с него посыпалась ржавчина. — Двадцать один земной год? Это же... это же... — он подсчитывал, шевеля пальцами, — ...даже не мгновение! Это доля мгновения! Ты — искра, только что зажжённая! Ты — первый крик новорождённого! Ты... — Ладно, ладно, я понял. — ...практически эмбрион! Сэм вздохнул и сел рядом с гигантской ногой Джетфайра. Как ни странно, ему нравилось проводить время со стариком. Его собственные деды давно умерли, а Джетфайр — при всей своей невыносимости — обладал тем особым дедовским качеством: он слушал. Не просто слышал — слушал. Когда Сэм рассказывал ему о проблемах в колледже, о ссорах с Микаэлой, о страхах и сомнениях, Джетфайр не отмахивался, не говорил «разберёшься». Он кряхтел, устраивался поудобнее в своём скрипучем кресле, и говорил: — Ну-ка, рассказывай подробнее. С самого начала. И не мямли. А потом, выслушав, давал совет. Иногда — неожиданно мудрый. — Твоя самка... — Девушка. — ...твоя девушка сердится не потому, что ты забыл про ваш ритуал... — Годовщину. — ...а потому, что ты забываешь показывать, что она важна. Это не про дату, мелкий. Это про внимание. Я был стар, когда эта вселенная была молодой, и поверь мне — во всех расах, на всех планетах, это работает одинаково: если существо чувствует себя незамеченным, оно начинает рычать. Сэм моргнул. — Это... на самом деле хороший совет. — Конечно хороший! — фыркнул Джетфайр. — Я не просто так прожил миллионы лет! Думаешь, вся эта мудрость сама появилась? Я набивал шишки — буквально, — когда на этой планете ещё динозавры ходили! Кстати, мерзкие создания. Один ящер мне однажды пытался хвост откусить. Хвост! Мне! — Ты серьёзно? — А я когда-нибудь шучу? У меня до сих пор вмятина! Хочешь покажу? — Нет! Нет, спасибо, я верю!

Часть VI. Генерал Моршауэр

Неизбежное столкновение произошло на третий месяц пребывания Джетфайра на базе, когда генерал Моршауэр прибыл с инспекцией. Генерал был человеком жёстким, прямолинейным и привыкшим к субординации. Он не терпел возражений и считал, что трансформеры — при всём уважении к их боевым качествам — должны подчиняться общему командованию. Джетфайр сидел в своём кресле и даже не повернул голову, когда генерал вошёл в ангар в сопровождении свиты. — Это и есть... новый актив? — Моршауэр задрал голову, рассматривая старика. — «Актив», — повторил Джетфайр и медленно, со скрипом, повернулся. Его оптика — тусклая, но цепкая — уставилась на генерала. — Мальчик, когда я был «активом», твой вид ещё не слез с деревьев. — Я — генерал армии Соединённых Штатов, и я... — Генерал, — Джетфайр поднял палец, и жест этот — неспешный, величественный, абсолютно непререкаемый — заставил Моршауэра замолчать на полуслове. — Я служил тринадцати командирам. Трое из них правили целыми галактиками. Один контролировал измерение, о котором ваша наука даже не подозревает. Я видел, как рождаются звёзды и как гибнут цивилизации. Я стоял на поверхности планет, которые сейчас — пыль в пустоте. Он наклонился — медленно, с хрустом, — и его огромное, покрытое шрамами и ржавчиной лицо оказалось на уровне генерала. — И ты хочешь, чтобы я отчитывался перед тобой? Тишина. Моршауэр, к его чести, не отступил. Но и не нашёл, что ответить. Джетфайр выпрямился и неожиданно смягчился: — Впрочем, мальчик, ты пришёл сюда делать свою работу. Делай. Задавай свои вопросы, пиши свои отчёты. Я не буду мешать. — Пауза. — Но не командуй мной. Командовать мной может только Прайм. И то — потому что он заслужил. А заслужить моё уважение, поверь, несколько сложнее, чем получить звёздочки на погоны. Леннокс потом клялся, что видел, как генерал Моршауэр едва заметно кивнул — с чем-то похожим на уважение.

Часть VII. Истории у костра

Это стало традицией. По вечерам, когда операции заканчивались и база погружалась в относительное спокойствие, вокруг Джетфайра собирались слушатели. Сначала — только Сэм и Бамблби. Потом подтянулись Мадфлэп и Скидс (которых Джетфайр гонял, как нерадивых внуков, но всё равно терпел). Потом — Леннокс и Эппс. Потом — солдаты из NEST, один за другим, словно невзначай. Даже Айронхайд однажды остался, привалившись к стене ангара и делая вид, что просто чистит пушки. Джетфайр рассказывал. О Кибертроне — не о том, каким он стал в конце, а о том, каким был в начале. О городах, которые пели — буквально, потому что их архитектура была настроена на резонанс с энергоновыми потоками. О Кристальных Садах Симфура, где энергон рос в виде светящихся деревьев. О расе Квинтессонов, которые были одновременно создателями и тиранами. О великой войне за независимость, когда трансформеры впервые осознали себя свободными существами. — А потом, — говорил Джетфайр, и его голос становился тише, — мы получили свободу и не знали, что с ней делать. И началась другая война. Война друг с другом. Это всегда так, мелкие: самое трудное — не завоевать свободу. Самое трудное — не уничтожить ею друг друга. В такие моменты никто не перебивал. Даже близнецы. Он рассказывал о Мегатроне — молодом, блестящем, харизматичном. — Он не всегда был чудовищем, — говорил Джетфайр, и в его голосе звучало что-то, что могло бы быть сожалением. — Когда-то он был лучшим из нас. Сильный, умный, страстный. Он хотел справедливости — по-настоящему хотел. Но потом... потом он решил, что справедливость можно насадить силой. А когда ты начинаешь верить, что цель оправдывает средства, — он стукнул тростью, — ты уже проиграл. Даже если выиграешь все битвы. Он смотрел на Бамблби, на Сэма, на молодых солдат. — Запомните это. Старик просит.

Часть VIII. Ржавчина

Рэтчет нашёл его утром — неподвижного, застывшего в кресле. Искра мигала неровно, системы выдавали каскад ошибок. — Джетфайр! Старик медленно включил оптику. — Не ори. Я не глухой. Ещё. — Твои системы... — Знаю. — Джетфайр посмотрел на свои руки. Ржавчина добралась до пальцев, проела стыки, расползлась рыжими пятнами по предплечьям. — Старость, доктор. От неё нет запчастей. Рэтчет молчал. Он был медиком. Он знал. — Сколько? — спросил он наконец. — Достаточно, — ответил Джетфайр. — Мне хватит. И после паузы: — Не говори Прайму. И мелкому не говори. Они начнут суетиться, искать решения, совершать подвиги... Я знаю этот тип. Героические идиоты. — Он хмыкнул с нежностью. — Лучшие существа во вселенной — и героические идиоты. Рэтчет не пообещал молчать. Но и не сказал — пока.

Часть IX. Последний совет

Шли месяцы. Джетфайр двигался медленнее, скрипел громче, ворчал — как ни странно — меньше. Это-то и тревожило тех, кто его знал. Однажды вечером Сэм нашёл его на обычном месте — на краю базы, лицом к закату. Старик сидел на земле, вытянув ноги, и его трость лежала рядом. — Джетфайр? — А, мелкий. Садись. Сэм сел. Помолчали. — Ты знаешь, — сказал Джетфайр, — я много где был. Много чего видел. Планеты, звёзды, войны, чудеса. Вся эта бесконечная вселенная... — Он помолчал. — Но закаты на вашей маленькой планете — одни из лучших. Не спрашивай почему. Просто так. — Джетфайр, ты... — Умираю? — Старик усмехнулся. — Мелкий, я умираю с того момента, как очнулся в вашем музее. Просто медленно. Как и положено — с достоинством и жалобами. У Сэма защипало в глазах. Он не стал это скрывать. — Эй, — Джетфайр осторожно, с невероятной для его размеров деликатностью, коснулся пальцем плеча Сэма. — Не надо. Я прожил больше, чем кто-либо имеет право. Я видел рождение звёзд, мелкий. Я летал между галактиками, когда этой планеты ещё не было. Мне не о чем жалеть. Пауза. — Разве что о том, — добавил он тихо, — что не перешёл на правильную сторону раньше. Мог бы ещё миллион лет ворчать на автоботов, а не на десептиконов. Автоботы хотя бы слушают. Сэм рассмеялся сквозь слёзы. — Позаботься о Прайме, — сказал Джетфайр. — Он сильнее всех, но несёт больше всех. Иногда ему нужен кто-то, кто скажет: «Эй, сядь, отдохни, мир подождёт». Сможешь? — Смогу. — И о жёлтом — о Бамблби. Он хороший. Напоминает мне одного... давно, неважно. Просто — хороший. — Хорошо. — И ешь нормально! Ты до сих пор тощий! В моё время... — В твоё время спарклинги были крепкие и откормленные, — закончил Сэм. Джетфайр посмотрел на него с удивлением, потом расхохотался — громко, с хрипом, с лязгом, с облаками ржавой пыли. — Запомнил! Надо же! Может, из тебя и выйдет толк.

Эпилог

Джетфайр протянул ещё два года. Два года ворчания, советов, историй и жалоб на погоду, ржавчину, молодёжь и качество современного энергона. Он ушёл тихо. Во сне. Сидя в своём скрипучем кресле, лицом к востоку — словно ждал последний рассвет. Рэтчет обнаружил, что искра погасла ровно, спокойно, без сбоев — просто завершила свой цикл, как звезда, отдавшая всё своё тепло. На его кресле нашли послание — нацарапанное на древнекибертронском, корявым, стариковским почерком: «Праймам — вести. Воинам — сражаться. Лекарям — лечить. Молодым — жить. Старикам — уходить вовремя. Я ухожу. Не грустите — это приказ. И почините, наконец, этот проклятый ангар. Из щели в потолке капает уже четвёртый месяц». Оптимус Прайм прочитал послание. Долго стоял молча. Потом повернулся к Рэтчету и Айронхайду. — Почините потолок, — сказал он. И, помолчав, добавил — тихо, только для себя: — Спасибо, старик. На месте, где стояло кресло Джетфайра, установили мемориальную плиту. Сэм настоял на надписи — простой, на двух языках, английском и кибертронском: «Джетфайр. Самый старый ворчун во вселенной. Он был прав — в его время действительно было лучше». Бамблби каждый вечер включал радио рядом с этим местом. Тихую музыку, старую, из тех, что Джетфайр называл «единственной приличной вещью на этой планете». А закаты над базой продолжали быть одними из лучших во вселенной. Просто так.